Chapter Text
За нагретыми пыльными крышами вагончиков вдоль кромки горизонта ярко стелется медленно догорающий закат. Изорванные облаками длинные полотнища света укрывают невесомым ласковым теплом. Что-то усталое, томное есть в этом медном сиянии. Занавешенный им воздух густой и яркий, на вдохе забивает легкие чем-то терпко-медовым, отдающим травяным чаем и сигаретами. Уже так по-родному.
Боковым зрением Ване видится, будто над подсвеченной столешницей, и яркой полоской света в уголке дивана, и где-то еще в сотканном из контраста пространстве нет-нет да и вспыхивают сыпучие алые всполохи, как разбитая арабеска в глазу детского калейдоскопа. Они оседают блестящей перламутрово пылью в пятнах света и, если выставить ладонь против сияния, на пальцах, светящихся, мягким розовато-оранжевым ореолом. Это пробуждало странное желание потереть костяшки, саднящие фантомной щекоткой прикосновений чего-то эфемерного.
Но, конечно же, все эти ошизительности восприятия — лишь последствия гиперактивного дня и последовавшей за ним бессонной ночи. И, просто совпало, невозможности отоспаться, и после — чудовищно несправедливый своей несвоевременностью процесс передислоцирования на новую локацию, короткие попытки вздремнуть на задних сиденьях, громкие, нездорово веселые голоса переговаривающейся и, вообще-то, столь же уставшей команды, суматошное обустройство на новых местах. Остаточные действия протекают и до сих пор, но уже с меньшим запалом — даже самые неубиваемые ветераны графиков пятнадцати-восемнадцати-двадцатичасовых смен наконец сдались и тихонько заканчивают свое что-бы-они-там-ни-делали.
Нахождение в центре постоянной бурной деятельности само по себе не настраивает на сон, особенно если время от времени тебя пытаются так или иначе включить в процесс, и не просто физический, но и совершенно ублюдский мыслительный, что совсем тяжело и вызывает лишь тоскливое стремление убежать в этот лес белорусский и прикинуться травой — но только не той, которую трогают.
Невиданным участием внезапно прониклись и помощники второго режиссера, трижды с момента стоянки по очереди вломившиеся со вкрадчивыми вопросами, все ли помнят, какие сцены снимаем следующими? А послепослезавтра? Готовы? А не голодные?
Хуёдные. Ну пожалуйста.
Когда Анечка пытается прийти в четвертый раз со своим сотканным из почти умилительного внимания лицом, Ваня, недальновидно вышедший наружу и в очередной раз прикуривший сигарету с фильтра, заставляет себя не стонать хотя бы вслух. Воздухом подышать захотелось, блять. Но, видимо, на лице отражается что-то эдакое, «не подходи, я бешеный», что Анечка внезапно ещё на подходе как-то странно тормозит и молча ретируется. Выглядит забавно.
Зато места здесь красивущие, ничего не скажешь — их трейлер-парк разлегся у самой кромки всепоглощающей стены малахитовой зелени. Пахнет землей, нагретой травой, чем-то маслянисто-древесным, прелым, тянет близостью воды. Заходящее солнце пятерней оглаживает макушки великанов-тополей, и что-то в сердце щемит, проникнувшись и растворившись в мгновении, в живом и дышащем пространстве вокруг, отдается щекотным предвкушением. Пусть вокруг на километры и вполне цивилизованная площадка Беларусьфильма (даже каждая душевая кабина в фургонах свежезаполнена водой! чудо господне!), а все равно витает что-то хтоническое, первородное. Этот мутный наволок так и не схлынул с времен холодных апрельских смен. Или они просто наперечитывались сценарных заметок Глуховского от ничегонеделания.
Ещё и вагончик пригнали криво, не как у людей, а дверьми от внутреннего пространства, в противоположную от всех активных действий сторону. То есть прямо к частым, недвижимым стволам с инертными к балагану птицами и, кажется, белкой, мелькнувшей ржавой смазанной тенью. Горевать по этому поводу никто не думал — сесть на верхнюю ступеньку и вытянуть ноги в высокое разнотравье, смотреть застывшим взглядом в покрашенные ускользающим рыжим стволы куда привлекательнее. Небольшая изоляция от суеты и иллюзия приватности, воплощенная крепостью умиротворенных деревьев и иногда шевелящихся в собственном дыхании веток.
Где-то высоко над крышей что-то временами чиркает и похрустывает, словно какое-то многорукое диковинное существо всплескивает своими длинными и тонкими суставчатыми конечностями, с интересом всматриваясь в шустрых гостей в своих владениях. Не понимает, что же со всем этим делать, и лишь ограничивается мелкими пакостями, то тут, то там постукивая по кузову и мстительно роняя обычный древесный мусор.
Докурив, Ваня тушит окурок о подошву кроссовка и уже хочет подняться в вагончик, но взгляд что-то цепляет в прогалинке по левую руку. Он приседает, прищурившись. В голове легкая бессонная пустота. Маленькая нежно-желтая метелка со смешными вздутыми лепестками-сердцевинками в каждом венчике будто бы сама светится накопившимся за день солнцем, притягивает руку.
— Вот слушай, почему львиный-то? Зев. Никогда не понимал. Не похоже ведь.
Тихон устало приваливается щекой к сложенным на столешнице ладоням, неудобно и с хрустом прогибаясь в пояснице, то ли разминает по очереди плечи, то ли просто пожимает ими. Цветок прямо перед его носом купается в широкой полосе медового света, Ванины пальцы с аккуратными ногтями мерно постукивают рядом, по другую сторону.
— Не знаю. Ну, то есть. Вроде, миф есть такой.
Тихон заинтересованно отрывает взгляд от тонких темно-зеленых стрелок-листочков.
— Ну. Про льва и Геракла. Был там он, в смысле лев, такой невъебенно неубиваемый, всем досаждал, убивал детей и домашний скот, некому было с ним справиться. Ну и… Там дальше всякие семейные божественные интриги… Короче, Геракл льва победил, все были счастливы и богиня Флора создала львиный зев. Хэппи энд.
Ваня подтягивается на руках и взгромождается, мостится в пустом пространстве столешницы рядом, складывает кисти между колен и начинает лениво болтать лодыжками. Тихон снова опускает взгляд, пальцем бережно, почти без прикосновения проскальзывая от верхнего соцветия к стеблю, хмыкает себе чего-то и неспешно сидя распрямляется, с кряхтением упираясь ладонями в поясницу и выгибаясь в обратную сторону. Ванина пятка глухо стукается о дверцу тумбочки под ним.
Завалиться бы прямо сейчас, пока есть такая возможность, пока завтра обещает выходной. Но так бывает, когда не спишь сутками — упустил момент, и вот уже снова попадаешь в окошко болезненной бодрости. Вроде все вокруг и подернуто легким флером сюрреализма, в глазах чуть режет, а вроде и болезненная яркость и четкость вокруг и совсем никакого сна.
Тихон, разобравшись со спиной, тянется к украденной у Насти ещё позавчера гитаре — потому что, кажется, он делает это в любой непонятной ситуации. Возвращается к тумбочке и, недолго думая, аккуратно перебирается к Ване, умудряясь не задеть цветок между ними. Ваня подтягивает к себе одно колено и упирается о него, укладывает сверху голову и выжидательно наблюдает, подавляя зевоту. Полоса света между их бедер слегка подрагивает сквозь щель в занавесках, будто воздух в жаркий полдень. Тихон возится, устраивая гитару удобнее, но в итоге вытягивает левую босую ногу и упирается пяткой в спинку мягкого кресла перед столом напротив них. Он вылавливает из кармана телефон, запускает GuitarTuna и какое-то время тихонько бренчит, подстраивая струны.
Ваня отмирает и решает, что им сейчас совершенно необходимо заварить по стаканчику кипятка с пирамидками зелёного травяного чая. Когда он ставит Тихонов в навесную кухонную полку за их головами, чтобы не перевернуть случайно, сам Тихон довольно крякает то ли над подтянутыми струнами, то ли удовлетворённый Ваниным решением, и, отложив телефон в сторону, театрально запрокидывает голову, будто глубоко задумываясь. Терпкий пар разливается от двух стаканчиков, вкусно щекочет ноздри. На лице Тихона образовывается хитрющее выражение. Пальцы находят лады, прижимаются к порожкам, тихо, но задорно бьют аккорд.
Ваня начинает смеяться ещё до того, как Тихон успевает допеть первое слово первой строчки. «До мурашек», ну конечно же это «До мурашек», ушатавшая за последние дни всю команду. Наверное, их спасало только то, что репертуар они всё-таки иногда меняли, объездив вдоль и поперек одну песню и выбрав в новую жертву что-то ещё. Возможно, от них бы отъебались сегодня намного раньше, если бы Тихон вспомнил о гитаре еще пару-тройку часов назад. Увы.
Тихона вообще приятно слушать. Тихон красиво поет и играет гладко и уверенно. У него обволакивающий баритон, чуть подсипловато-мягкий сейчас. Лаконичные удары по струнам и деревянному корпусу не перекрывают, не возмущают поселившуюся в трейлере атмосферу готовящегося к окончанию дня, к дремоте. Чего-то, подернутого уютом и покоем. Даже речитативы Тихону удается скорее пропевать, чем скандировать, легко и мелодично.
Ванин смех растворяется в созданном задернутыми шторами желтоватом полумраке и летучем сладковатом травяном духе. Он подзависает взглядом на статичных мелочах вокруг вроде ручек стенных шкафчиков, пластикового кончика шнурка незажженного светильника над одним из диванов, на подсвеченной взвеси пылинок между ними. Мысли плавают ленивые-ленивые, тягучие. Брошенные в огромный чан с киселем. Они ощущаются не частью сознания, а чем-то, замешанным в равной пропорции с кислородом. Словно полусон снимает последние покровы и не может больше удерживать их, и они ненароком диковинными медлительными пестрохвостыми рыбами растекаются вокруг, бесцельно заполняя пространство. И лишь глядят со стороны, под потолком, провожая выпуклыми бестолковыми глазами взлетающую над струнами кисть.
Веки вновь колет-щиплет иллюзорным песком. Из-под тихоновых пальцев вылетает россыпь мелких красных искр, растворяется в тенях. Ваня делает глоток и слегка надавливает на веки, и к искрам добавляются зелёные крупные кольца. Костяшки странно саднит неясными фантомами эфемерных касаний.
Плотные шторы на двери и окнах защищают взгляд от яркости и само мгновение от чужого присутствия, пока желтоватый сумрак медленно подкрадывается, наливается тенями у пола и по углам. Тепло укутывает со всех сторон, ластится о бок и щеку отблеском полосы чистого тыквенно-оранжевого света. Она покоится изломленной границей, делит ровно пополам промежуток тени между ними. Сияющая лента, огневой рубеж.
Тихон легко пихается плечом.
— Уже спишь?
По линии челюсти и подбородка раскладываются теплые блики, отражаются на дне глаз маленькими блескучими светлячками. Тронутая сдвинутой границей огня кожа начинает едва-едва тлеть.
— У тебя глаза зеленые.
— Чего? — удивленный веселый смешок; пальцы, на секунду замерев, возвращаются к мерному перебору. — Да нет, серые.
— Да я тебе говорю, — цыкает Ваня.
Плавно и заторможенно протягивает руку, воздух-кисель смыкается позади ладони. Цепляет расслабленный подбородок и двигает ближе, подставляя под свет чужое веко и сузившийся зрачок, всматривается, цепляя ответный взгляд, любопытный и выжидающий.
— «…Глядя в твои глаза цвета ганджи», — наконец начинает хихикать Ваня и отпускает подбородок.
— Иди ты, — Тихон снова тыкается локтем и смеется в ответ.
Снаружи, достаточно близко, чтобы бросить тени на окна, кто-то, громко, но неразборчиво переговариваясь, проходит шустрым шагом, и линия на секунды пропадает. Искрящееся пузырьками газированной воды медленное тление и светлячки в Тихоновых радужках никуда не деваются. Бестелесная рыба опускается перед лицом Вани, глупо булькает перламутровым пузырем и лениво и важно уплывает.
Тихон улыбается мягко (Тихон всегда улыбается мягко) и трогает свой стаканчик, делает глоток, скрипуче мазнув пальцами по ладам. Ване кажется, что в тени его лицо мгновением преломляется синим и серым, и это ощущается приступом эмпатической синестезии.
«Blue».
Тишина оказывается столь же вязкой и наполненной, как и глупые звуки глупых Танира и Темчи. В голове отдаленно зудит ощущением упускаемого загадочного вновь приобретенного значения слов. Остается только бестолково катать их на языке, и Ваня запивает их остатками чая, чтобы потом достать бутылку негазированной воды, плеснуть немного в пустой стакан и опустить в него маленький стебелек львиного зева. Каждая кость и мышца тяжелеет, как будто только сейчас вся клонящая к земле упругая усталость после этого простого действия наконец сконцентрировалась и навалилась. Тихон возвращается к гитаре, неловко бумкает грифом об угол, досадливо морщит один глаз и начинает наигрывать вступление «Shallow». Ваня готов поклясться, что периферийным зрением видит, как вместе с новым аккордом из-под пальцев и струн взметается яркий сноп киноварных искр. Звук — осязаемая легкая волна, скользит по запястьям вдоль линий тонко бьющихся вен, забивается щекотным осадком под ногти и в каждый вдох. Ваня решает, что прикроет сухо и муторно саднящие глаза только на минуту. Спать действительно хочется, но иррационально не хочется покидать свое место и разбивать этот миг чего-то полного, приятно незаземленного. Глянцево блестящая янтарем поверхность тумбочки закрывается темным и просвечивающе-алым.
Чужой взгляд, вопреки устоявшемуся мнению, не трогает шестого чувства, когда Тихон, так и не пропев ни строчки, лишь перебирая аккорды припева, ловит глазами чужое расслабленное лицо с коротко дрогнувшими ресницами.
— Да ё-мое, — беззвучно комментирует Тихон.