Work Text:
В машине пахло табаком, давило тяжелой туалетной водой Дженнаро, и Якопо открыл окна. Пусть пахнет улицей, ближайшей помойкой, чем угодно. Пусть ветер выдует запах, который, кажется, осел на деснах, проник в каждую клетку. Желудок снова скрутило спазмом, но он только поморщился и рефлекторно вытер ладони о колени — блевать ему давно было нечем. Якопо потряс головой, нервно потер глаза — не помогло: ему уже ничего не поможет забыть произошедшее, оно изменит всю его жизнь, изменит его, он это чувствовал, осознавал всем своим обессиленным существом, и это пугало его до дрожи. Куда больше пугало, чем черные мешки, которые сейчас — без него, спасибо, Мадонна, за твои малые милости — упаковывали в чемоданы. Он — приговорен.
… а если бы он рассказал об этом Лелло, ну так, вдруг, свихнувшись, если бы тот видел его белое лицо и трясущиеся руки и дрожащие губы, наверняка бы выдал нечто типа “ну и пиздец тебе теперь!”
С Лелло он в этом вердикте был полностью согласен, что случалось не часто — тот был придурком по жизни, и, глядя на него, никто бы не сказал что у этого малость странненького парня два высших образования и отличная карьера. Да и он сам тоже не был беспечным идиотом, хотя те, кто видел их компашку, никогда бы так не подумали. А ведь Якопо был отличным логистом: составлять схемы, прокручивать все возможные варианты, было не просто работой — любимой работой, которой он отдавал каждую минуту. И сейчас тренированный мозг цеплялся за любую возможность отвлечься. Думать о чем-то отдаленном, хоть о Лелло, хоть о недавнем безбашенном отпуске, да даже о собственной смерти было легче, чем то, что он делал. Якопо ждал. Просто ждал, когда два безжалостных мясника закончат свою работу
… возможно, тоже любимую, почему нет?..
застегнут наконец чемоданы и сядут к нему в машину.
Задняя дверь супермаркета хлопнула тихо, чавкнула приглушенно и как-то утробно. Ровно такой звук раздается из-под тесака, когда тот врубается в еще теплую плоть. Якопо теперь знал это. Он сидел, вцепившись в руль, и беспомощно глотал воздух, в который раз пытаясь подавить рвотный позыв. Нельзя показывать свою слабость! Они уже близко, чемоданы, очевидно, тяжелые
…интересно, сколько весит разделанный человек? столько, сколько при жизни? или нужно вычитать кровь и дерьмо?...
тормозили их, давали ему время на передышку, позволяли ему успеть взять себя в руки. Якопо смотрел исключительно на чемоданы, впился в них взглядом, боясь отпустить, и искренне благодарил про себя покойников за эту малость. Смотреть сейчас в лицо Дженнаро он не мог при всем желании. Это было, как заглянуть в лицо дьяволу. Беспокойство, участие, даже толика сострадания и — определенно — понимание, вот, что он увидел на этом лице, когда блевал в туалете, сжимая в ладонях окровавленную половую тряпку. Понимание на лице Дженнаро выглядело совершенно естественно, подкупающе, и от этого лишь больше бросало в ужас. У этой пропасти не было дна, и он падал в нее, падал с тех самых пор, как оступился, тогда, в офисе — улыбнулся в ответ на улыбку — и камни посыпались из под ног, сначала медленно, тихо, а потом…
Он ведь на Дженаро смотрел. Ждал, что будет за той улыбкой еще что-то, хотел и надеялся. Не на отношения, упаси Боже, — на легкую интрижку, сулившую немало приятных минут в новом городе. Недели две надеялся, пока не узнал Дженнаро получше, не услышал многое из того, чего слышать никогда бы не хотел, пока не понял, что обручальное кольцо на пальце у босса не было привычной безделушкой. Оно действительно означало, что Дженнаро Савастано к своей семье, жене и сыну, относится с необычайным трепетом. Когда до Якопо это дошло, он даже немного, самую малость, себя устыдился. Так и неродившаяся легкая влюбленность норовила перерасти в восхищение, и лишь усилием воли и классным, а самое главное, ни к чему не обязывающим, сексом с милой девочкой из главного офиса, Якопо от наваждения отделался. Вовремя.
Чем дольше он работал на бизнес Савастано, чем больше узнавал все нюансы и подробности, тем страшнее ему становилось. В итоге единственной и главной ассоциацией с именем Савастано стал страх. Якопо мечтал только о том, чтобы свалить куда-нибудь подальше от успешного семейного бизнеса, перестать быть частью того, что Дженнаро и его окружение именовали семьей. Быть частью, вернее — винтиком этой “больше, чем семьи” не хотелось, а вырваться — уже не получалось. И чем больше он узнавал, тем меньше оставалось шансов.
Якопо боялся. И страх его усиливало то, что ему доводилось видеть Дженнаро с семьей. С сыном. Самое обыденное в мире дело, самое нормальное — любящий отец со смеющимся ребенком на руках. Но — это был Дженнаро! Тогда он еще не видел его “в деле”, лишь слышал шепотки за спиной, и осязал тянущийся за именем Савастано шлейф страха, но уже в то время эта двойственность сводила его с ума. Как в одном человеке могло уживаться такое? Он не притворялся с сыном. И совершенно точно не прятал удовольствия, когда убивал, как не прятал спокойной гордости за проделанную работу. Для него все это было нормальным. Дженнаро Савастано сделал ненормальность нормой своей жизни — и щедро нес ее в чужие.
…нахрена ты ему тогда улыбнулся?! нахрена? надо было бежать! вышел бы за спинами тихонько, он бы тебя не заметил даже! не вспомнил! работал бы себе дальше, жил, как жил, нормально, блядь, жил, без всего вот этого дерьма!
Из багажника отчетливо тянуло кровью и дерьмом. Запах смерти он бы теперь узнал из тысячи и никогда ни с чем не перепутал бы. Интересно, можно ли к нему привыкнуть?
…Дженнаро наверняка привык…
Хлопнули дверцы.
— Поехали.
Спокойный голос, чуточку, может быть, усталый. Щелкнула зажигалка, и в кабине повис удушающий аромат дорогущего табака. Якопо ненавидел, когда курят в его тачке, но что угодно было лучше, чем запах из багажника. Хоакин настойчиво прожигал взглядом затылок, пытался поймать взгляд в зеркало, но Якопо смотрел только вперед и иногда невольно косился на большие, заросшие темными волосками пальцы Дженнаро, на ладонь, спокойно лежащую на колене.
На его колене.
Ничего личного, просто жест поддержки от Босса. Благодарность за хорошо сделанную работу. Вот это в Неаполе так и не стало для него привычным, после трех лет учебы в Англии, — та южная легкость на грани с назойливой бестактностью, с какой все тут друг друга лапали, прикасались, здороваясь или прощаясь, или просто в разговоре. Он никак не мог привыкнуть и до сих пор не был уверен, что при общении все делает правильно. Возможно, с парнями на отдыхе или в баре он даже и перебирал. Такая вседозволенность пьянила.
Но только не сейчас. Сейчас было всё равно — никакой реакции, мозг не тратил на это силы. Впрочем, может, потому, что рука Дженнаро будто и не на колене лежала, и даже не на горле, а на сердце. Держала его, словно трепыхающуюся бабочку, глушила рвущиеся из груди вопли паники. Вероятно, лишь благодаря ей Якопо сейчас вполне аккуратно вел машину, вписывался в повороты и не собирал бордюры. Ему казалось, что дорога к бухте тянулась вечность.
Тяжелая ладонь Дженнаро жгла кожу через шелк брюк. Заземляла. Дженнаро знал, что делает. Сукин сын всегда знает, что и зачем делает. Возможно, это не только одобрение, но заодно и прощание. Заранее. Скорее всего он составит компанию на дне озера двум покойникам в чемоданах. Цепи, чтобы его обвязать так, чтобы не всплыл, там хватит — Якопо видел. Мысль о смерти уже даже не пугала. Он сроднился с ней еще тогда, в супермаркете, когда собирал с пола лужи чужой, загустевшей и пряно пахнущей крови. Вглядываясь в туалете в понимание на лице Дженнаро, он ее принял. Просто хотелось, чтобы быстро и без мучений.
…как минимум это-то я заслужил, мать вашу!..
Он с таким напряжением ждал, что вот сейчас, в эту минуту, когда последний чемодан, глухо булькнув, полностью скрылся под водой, и его отправят на дно или пустят пулю в голову, что осознание того, что смерть сегодня, пожалуй, откладывается, пришло только в тот момент, когда он трясущимися руками открывал дверь квартиры. Этот вечер, бесконечный, как дурной вязкий кошмар, был позади: и лужи крови на полу, которые, он, кажется лишь больше развозил в своих неуклюжих попытках убрать, и эта поездка с двумя убийцами в одной машине, а потом в одной лодке в темное, спокойное и от этого еще более жуткое
…совсем как глаза Дженнаро…
море, туда, подальше от берега, где свой последний приют нашли два несчастных дурака, перешедших дорогу клану Савастано.
И вот он дома, хотя Якопо всей душой и трепещущим сердцем был уверен, что ляжет на дно там же. Он даже не включил свет. Не смотрел в зеркало. Попытался расстегнуть пуговицы рубашки, и никак не мог понять, почему это так сложно сделать, почему никак не получается. Он с трудом стащил с себя одежду, скомкав, засунул ее в мусорное ведро и обессиленно залез под душ. Хотелось просто упасть на диван, свернуться клубком, забиться в угол, уснуть и забыть все произошедшее. Хотелось, чтобы все это оказалось просто кошмаром, дурным, затянувшимся сном. Но он знал, что не уснет, не помывшись — от него несло дерьмом и кровью. Запах смерти вместе с ним пришел в его дом и от него нужно было избавиться.
Горячая вода расслабляла окаменевшие мышцы, он вслушивался в ее мерный шепот и даже не сразу осознал, что раз за разом повторяет про себя одну и ту же фразу
…я дома. все позади. все закончилось. закончилось!
Слезы текли по лицу, смешивались с водой, даря облегчение. Он сполз на дно кабинки, сидел, обхватив себя руками, пока вода смывала с него отпечаток каждой минуты этого проклятого вечера.
В комнату он вернулся обессиленным, выпотрошенным морально и физически, пустым. Готовым перешагнуть через случившееся и жить дальше. Это он всегда умел — начинать заново. У него за плечами был Лондон, больная любовь, разбившая ему сердце, непонимание семьи и много чего еще. Он справлялся.
В Лондон, кстати, всегда можно вернуться. Или уехать в Канберру. Или в Петербург. Куда угодно! Мир огромный. Он найдет себе место и заставит себя его принять. Полюбить.
Сердце пропустило удар. Пальцы вцепились в полотенце, которым он промокал волосы, как в последнюю соломинку, способную удержать его. Пол поплыл под ногами, и Якопо тяжело осел в ближайшее кресло.
— Я налил тебе выпить.
Дженнаро, в его гостиной, на его диване, расслабленный, умиротворенный. Его куртка на подлокотнике, стакан виски в ладони и еще один, на столике рядом. Якопо выхватывал картинку кусками, фрагментами, воздуха в груди не хватало, мозг не успевал обрабатывать информацию.
Он таращился на отблески льда в бокале Дженнаро и не мог заставить себя заглянуть в глаза.
— Выпей, тебе нужно.
Встать. Сделать три шага, взять бокал и вернуться на место. Это кажется невыполнимым, ему не хватит на это сил, но тело действует на автомате. Ослушаться Дженнаро после всего, что он сегодня видел, невозможно.
— Ты меня боишься?
Дженнаро рассматривал его, изучал, словно выискивал что-то, и Якопо, подхватив полотенце с пола, торопливо прикрылся. На мгновение стало неудобно. В нем вдруг проснулось еще что-то, кроме страха. А может, к имеющемуся страху добавился еще один. Что-то было не так. Взгляд Дженнаро был другим. Он не так смотрел на него днем, не так смотрел на работе. Так он смотрел полгода назад, когда пялился на него в баре при их первой, совершенно случайной встрече. Якопо давно убедил себя, что он тогда перепутал, что вполне определенного хищного интереса в глазах Дженнаро не было и не могло быть, что ему с пьяных глаз и угара веселья показалось. А вот теперь он в этом уверен не был.
— Залпом. Как лекарство. — Дженнаро кивнул на стакан, про который Якопо совсем забыл. И тут же, снова, словно интересовало его сейчас именно это и ничто другое, спросил, мягко, но будто оплеуху дал, приводя в чувство: — Боишься меня?
…я пару часов назад видел, как ты мачете убил двоих! так что да, чувак, да! до усрачки боюсь! готов в соседнюю галактику съебаться, прямо сейчас, только штаны бы натянуть! .
Якопо искренне, до глубины души удивился, когда услышал собственный жутко тихий, но вполне спокойный голос:
— Спасибо. Да, боюсь.
Врать Дженнаро он не осмеливался. К тому же это было бы просто глупо. Дженнаро видел его, чувствовал его страх так, как хищник чувствует добычу. Всё, что о нём говорили в глаза и за спиной было правдой, всё, от первого до последнего слова. Зря Якопо не слушал и зря не верил. Такого не обманешь.
Виски огненной волной прокатился по пищеводу, обжег пустой желудок. Очень быстро стало хорошо, словно мягкой периной накрыло, отсекая остроту чувств и мыслей. Хотелось добавить, чтобы стало еще лучше, но Якопо просто не мог встать: мышцы налились тяжестью, конечности казались чужими и не желали слушаться. Дженнаро, перехватив его тоскливо скользнувший по бутылке взгляд, понятливо улыбнулся, налил сам.
— Льда добавить?
…какой заботливый-то, блядь!...
Эта скотина не только бар нашел, но и лед в холодильнике… Что еще он нашел в его квартире, пока он рыдал в душе, Якопо думать не хотелось. Мысли в голове плавали тяжелыми неповоротливыми рыбинами. Он даже не дернулся, когда, забирая бокал из руки Дженнаро, нечаянно коснулся его пальцев. Тех самых, которыми тот держал мачете. Тех самых, которыми…
Якопо спешно глотнул виски. Поперхнулся, закашлялся и не мог остановится, пока тяжелая ладонь хлопала по его голой спине.
…уйди! уйди! не трогай! ..
Внутри все орало и сжималось от ужаса, но, прокашлявшись он произнес лишь уже набившее оскомину “спасибо”. Под прожигающим взглядом Дженнаро, который не собирался уходить, и даже ладонь со спины убирать не торопился, Якопо допил виски залпом. Он не был дураком, просто идиотом, но теперь наконец до него дошло.
— Ты меня поэтому не убил?
Вопрос слетел с губ легко. Говорить такие вещи вообще легко, если достаточно выпить и не смотреть в глаза собственной смерти. Смерти, чья рука медленно, мягко и обманчиво ласково, перемещалась со спины, через плечо, на горло.
Ладонь у Дженнаро большая, хватило, чтобы накрыть горло и скользнуть подушечками пальцев по губам.
— Утром убьешь?
Вырываться и сопротивляться не было ни сил, ни желания. Шансов тоже не было. Тогда, в баре Якопо тоже на него пялился, и на танцполе выделывался для него, млея от тяжелого взгляда. Тогда он ему тоже понравился. Тогда он его еще не знал и ничего о нем не слышал: просто симпатичный парень, большой, сильный, но показавшийся тогда ему мягким, почти плюшевым мишкой, огромным таким, что идиоты дарят на день святого Валентина...
…ой, дурак...
Сейчас Якопо жадно дышал, пока мог, пока ему это позволяли.
— Посмотрим.
Это Дженнаро со смешком выдохнул ему прямо в шею. От чужого горячего дыхания тело продрало мурашками, не сказать, чтобы неприятными, но Якопо рефлекторно поежился. Хотелось одеться, хотелось оказаться за тысячи километров отсюда: от этого кресла, этой квартиры, этого города — от этого человека.
— Иди в спальню.
Вспомнилось вдруг, как Лелло, однажды, миллион лет назад, когда они сидели в кабаке, накурившись до состояния полной блаженной пустоты
… наверняка буддисты именно это считают нирваной…
присел на свою любимую тему, о которой мог говорить в любом настроении и состоянии — пиздел про секс. Рассуждал, что после пережитой смертельной опасности (или, если эта самая опасность маячит на горизонте) человеку вполне может зверски захотеться этого самого секса. Или даже настоятельно потребоваться. Как воздуха. “Секс — это и есть жизнь, вся наша жизнь просто борьба между Эросом и Танатосом…”
Голос Лелло тихим шепотком щекотал сознание, в котором сейчас разливалась та самая спасительная блаженная пустота. Может поэтому Якопо, прикрыв глаза, без всякого стеснения и сомнений, подставлялся под чужие прикосновения.
Голова, совсем-совсем пустая, легкая — плыла. Ощущалось это дико и нелепо, он цеплялся пальцами за Дженнаро, чтобы просто удержаться в этой реальности, не провалиться в текстуры, не запутаться в чувствах и простынях, как в облаках. Он до тошноты боялся, что если позволит этому случиться, если отключится, то умрет, сам того не заметив. Мир вокруг тоже плыл, покачивался, как в дурацком огромном аквариуме, он не удивился бы, если бы сейчас мимо них, синхронно, как один организм, двигающихся и рвано, загнанно дышащих, вдруг поплыли огромные рыбины с пустыми
… совсем как у мертвецов…
глазами.
— Что было в бокале?
Кажется, он спросил это у Дженнаро. Кажется, тот даже ответил, выдыхая на ухо в такт движениям:
— Виски. Чистый виски и лед, дурачок. Не думай лишнего. Ты тоже нужен мне чистым.
…нужен мне. нужен! мне!…
Кажется, с этой мыслью Якопо кончил, а самое странное, она ни капли не напугала — даже у страха есть свой предел.
Кажется, этой ночью он его переступил.
Проснулся он на разворошенной, пропахшей хорошим сексом кровати — один. В квартире Дженнаро тоже не было, тот ушел по-английски, но, Якопо точно знал, что он вернется. Сегодня, завтра, через неделю или через месяц — когда захочет или сочтет нужным. Вот только Якопо ждать не собирался, он так долго не решался бежать, что теперь ему было даже смешно — это оказалось так просто.
***
В ресторане отеля царил приятный, прямо-таки дорогой, полумрак и Якопо расслабился: из-за второго бокала кьянти (виски он больше не пил) или из-за того, что так никто не видел его уродства, не таращился на него исподтишка.
В отеле его уже хорошо знали. Еще бы, постоялец никуда не выходит второй месяц…
…идиот! …
Другими словами Якопо про себя не думал. Он правда всерьез рассчитывал, что у него все получится? Просто собрать вещи и уехать, мол, спасибо, всё было хорошо, мне все понравилось, но настало время расстаться.
…кретин!...
Просто захотелось еще раз увидеть маму, поцеловать на прощание. Он знал, что из Австралии не вернется в Европу больше никогда.
В сердце до сих пор гнездился ужас, который тогда буквально пригвоздил его к полу. А он-то думал, что страшнее чем в ту ночь, которую он тогда провел с Дженнаро, ему больше не будет.
… дебил!...
Он правда думал, что больше не может бояться? Ха! Мог! Еще как мог! Стоило только увидеть Дженнаро на маминой кухне, за маминым столом. Дженнаро, который расхваливал мамину аматричиану — явно искренне.
— Надо же, какой хороший молодой человек, пусть и из Неаполя... Рада, что у тебя такие друзья, милый.
Мама проводила их до порога, привычно тепло поцеловала его в щеку, пока Якопо внутренне умирал. От радости. От счастья, что его друг согласился уйти из дома его матери. Не причинять ей вреда. Или ему — на ее глазах. И что младшего братишку, повернутого на музыке, на ужин лихим ветром не занесло, вместе с его барабанщиком.
…наверное, благодаря этому барабанщику и не занесло, благослови его Мадонна...
— Я знал, что ты не исчезнешь, не попрощавшись с мамой. Семья — это важно.
Это единственное, что сказал ему Дженнаро, пока они ехали в машине. Как оказалось — в отель. Там его ждала долгая, очень долгая ночь, и Якопо запомнил каждую ее минуту, каждая врезалась в память лезвием ножа. Да и сам нож он запомнил, смотреть на него было проще, чем в глаза Дженнаро.
Якопо пытался вырваться, хотя и знал, что это бесполезно — слишком разные у них были весовые категории. Дженнаро даже связывать его не понадобилось, он просто повалил его на мягкую кровать в люксе для молодоженов, придавил своим весом, зажал руки коленями — не вытащить, навис сверху, рассматривая лицо. Он не торопился.
— Не дергайся, — предупредил спокойно и даже как-то буднично.
Нож Якопо заметил не сразу, тот появился словно бы из ниоткуда, как по волшебству скользнул в руку. Тонкое лезвие играло отблесками хрустальной люстры на потолке, так, что невозможно было отвести взгляда.
Он тогда закричал, завыл придушенно, представив, осознав каждой клеткой, что сейчас ему, как барану, спокойно и буднично, перережут горло. Кровь зальет покрывало, пропитает белоснежные простыни, запачкает матрас. Крови будет много, очень много.
…наверняка не меньше, чем тогда, в супермаркете…
Якопо видел, он теперь знает, сколько крови выливается из человека. Он орал, хрипел и бился, но никто не пришел на крики. Дженнаро словно нужно было, чтобы он выплеснул свой страх, успокоился, обессилел. Он не мешал ему кричать — но и отпускать не собирался.
В ту ночь Якопо понял, что есть вещи хуже страха — например, непонимание. Он не понимал, не мог понять, что Дженнаро хотел от него, что собирался делать, зачем делал то, что делал.
Блаженная нирвана оказалась недостижима. Якопо никак не мог ускользнуть из реальности в спасительную пустоту, ощущал всё каждой клеткой и запомнил все.
Когда нож аккуратно прошелся от носа до уха, вспарывая кожу — он не дышал. Больно не было, было странно. Нелепо.
Тогда он смотрел Дженарро в лицо, в глаза. Мог зажмуриться, но не стал. Пытался найти там что-то, ненависть, ярость, злость, чтобы понять наконец, что это — расплата или наказание, и ничего похожего не находил. Глаза Дженнаро горели желанием, похотью и ничем больше.
Когда горячий язык коснулся щеки, влажно мазнул по порезу — он заорал снова. Вернее, хотел закричать — и не смог. Ладонь Дженнаро пережала горло, и с губ сорвался лишь тихий всхлип, который тот тоже слизнул. Чувствовать вкус собственной крови, делить его с кем-то… Оказывается, есть разные грани безумия.
Вот теперь Якопо зажмурился. Ждать новых прикосновений ножа с открытыми глазами не было сил. Но лезвие его больше не касалось, только чужой язык и требовательные безжалостные губы.
… с женой он такой же?..
Якопо отчаянно думал о чужой жене, о работе, о черте лысом, о чем угодно, лишь бы не скулить и не плакать. Дженнаро нравилось слизывать его слезы. Ночь все длилась и длилась. Дженнаро оказался неутомим и сатанински изобретателен. Накопилось, видно. Соскучился, что ли за сутки?
— Можно составить компанию?
Якопо вздрогнул, рефлекторно прикрыл щеку ладонью. Швы давно сняли, но шрам, тонкий и ровный, еще красный, болел, не давал забыть о себе. Доктор говорил, что через пару недель все пройдет, краснота спадет, и будет почти незаметно. Почти.
— Где витаешь, дурачелло?
Приветственный хлопок по плечу отозвался в голове эхом узнавания.
Якопо хлопал глазами
... надо же так провалиться в себя…
и, забывшись, улыбнулся. Щеку тут же пронзила тупая боль, но он даже не обратил внимания. Мелочь! При виде Спадино он всегда улыбался. Невозможно было не улыбаться. Как это совмещалось с тем, что Спадино почти сразу хотелось и втащить — за острый язык и невероятную бесцеремонность, Якопо искренне не понимал, но все равно, даже после их расставания всегда радовался встречам, даже и случайным. Наверное, потому, что это было взаимным.
— Что ты здесь делаешь, Остия? Тут же не ваша территория.
Спадино брякнулся на диван рядом. Забрал его бокал, щедро плеснул себе кьянти, выпил залпом и, хитро косясь на него, томно выдохнул:
— Как же я рад тебя видеть, звезда моя! Чертовски рад! Я просто зверски соскучился.
Якопо просто смотрел на него, такого радостного, счастливого, свободного как ветер. Смотрел, прекрасно осознавая, как меркнет, тускнеет и стекает с лица радостная улыбка и ничего не мог и не хотел с этим делать. Притворяться не было сил. Встать и уйти тоже.
— Покажи-ка!
Теплые, но такие сильные пальцы
…какими же они могли быть нежными…
осторожно подцепил подбородок, поворачивая к себе, не позволяя вывернуться или отвернуться.
— Мда, я смотрю, Неаполь оставил на тебе свои следы. Это кого же ты встретил, душа моя?
Якопо молча пожал плечами.
— То есть не расскажешь? Совсем-совсем? Даже мне? После всего, что у нас было?! — Спадино небрежно махнул и понятливый официант тут же принес второй бокал и еще бутылку.
— Нет. Тебе не нужно.
Спадино так тяжело вздохнул, что Якопо снова невольно улыбнулся. Не отстанет ведь теперь, пока не удовлетворит свое любопытство, он слишком хорошо знал эту упертую цыганскую натуру. Но Спадино его удивил.
— Никогда не думал, что скажу такое, но сейчас ты прав, Трастевере. Детали знать не нужно.
Он снова махнул, отгоняя официанта, сам разлил вино. Слишком медленно, неторопливо, словно обдумывал что-то, словно решал, говорить или не стоит. Якопо ждал, пока тот скажет, что хотел. Честно говоря, таким серьезным он видел Спадино крайне редко.
… да давай уже, не тяни, зараза! не пугай меня!...
Спадино, наконец, продолжил:
— Сейчас это мало кто может прочитать, но я умею. И кому нужно — тоже прочтут. У тебя, милый, — он бесцеремонно коснулся его щеки, мазнул пальцем, напоминая, словно Якопо мог забыть, — на лице написано, буквально, большими красными буквами: “собственность Каморры”.
Поймав его вопросительный взгляд, фыркнул и добавил:
— Не волнуйся. Не всей. Кого-то из. Какого-то конкретного члена.
… члена, блядь, да. Конкретного…
Якопо молча глотнул из любезно предложенного, буквально всунутого в руки бокала. Алкоголь сейчас был нужен как воздух.
Через полчаса они перешли на граппу.
Еще через пару часов Якопо предложил Спадино подняться в номер. Без всякой задней мысли предложил, как другу. Просто не хотелось расставаться. Спадино вытаращил на него глаза.
— С ума сошел, милый?! Я еще пожить хочу. Да и тебе лишние проблемы ни к чему.
Он удивленно покачал головой, побарабанил унизанными золотыми перстнями пальцами по столу.
— Вот нахер тебе те южане сдались, а? Спросил бы меня. Я бы тебе по старой дружбе пояснил, что с ними нельзя связываться. Нельзя вести дела. Может, даже отвадить бы успел.
— Этого бы не…
Якопо прикусил язык.
Прощались они быстро и скомкано, но Якопо все равно был благодарен судьбе за эту встречу. После нее стало как-то легче дышать. И не потому, что Спадино рассказал о сути его метки,
… печати, бля…
а потому, что для того эта метка ничего не меняла. Вообще. Совсем. Ну разве что добавила поводов для беззлобного поддразнивания по поводу его, Якопо, дурного вкуса на мужиков.
Спадино лишь казался легкомысленным и поверхностным малым, тупым он отнюдь не был, всегда смотрел в суть вещей. Он обладал ценнейшим талантом за любым дерьмом в жизни видеть хорошее. Любую неприятность и горе умел вывернуть так, что невыносимым оно уже не было, уверен был, что за самой черной полосой непременно будет свет. А дерьма в жизни Спадино, или, как гласили документы, Альберто Анаклети, новоиспеченного главы цыганского клана, обосновавшегося в Остии, было предостаточно. Столько, что самому Якопо и в страшном сне не снилось.
Спадино подарил ему веру в будущее. И в себя.
Однажды он сможет выбраться из этого капкана.