Work Text:
* * *
Свет раздражает, слишком яркий для успевших привыкнуть к темноте глаз.
Он льется в окно, проникая сквозь жалюзи ярким солнечным днем. Льется сверху холодным электрическим потоком, дрожит кругами и прямоугольниками на изнанке опухших век.
Можно закрыть глаза, нельзя спрятаться.
От света, себя или всех остальных — вопрос. Киму не интересно искать ответ.
Надо поспать. Мало прикрыться ладонью, надо закутаться в одеяло, залезть с головой, не оставив и малейшей щели, чтобы свет не проник. Чтобы стало темно и тихо.
Может, когда он проснется, ему не будет так плохо. Может, в одеяльном коконе удастся переждать сезон ураганов.
Ему нельзя.
Пациенту нужен покой, это любой врач скажет, стоит ему заглянуть в палату. Выгнать Кинна не составит труда. Танкхун устроит истерику, и проще подождать, пока ему не наскучит, чем пытаться заставить уйти. Он рыдает навзрыд у его кровати, уткнувшись Кинну в плечо. Тот ведет себя сдержаннее, но большую часть своей самоуверенности растерял.
Ким гасит в себе раздражение. Ему их даже, кажется, жаль. У каждого из братьев за спиной по паре историй, подобных его. Быть наследником криминальной империи — значит играть роль разменной монеты и рычага давления на отца в сделках, для него невыгодных.
Как ни крути, они все-таки братья. Нужно принять как данность, оценивать степень близости нет сейчас сил.
— Болит что-нибудь?
Отец поправляет подушку и наливает воды, чтобы он мог попить. Придерживает стакан, помогая сделать глоток. Вопрос с двойным дном, и выбранный для него момент немедленного ответа не предполагает. Корн дает время — прислушаться к себе или правильный вариант подыскать.
Он видел отчет о его состоянии и схему лечения знает. Все его травмы может с закрытыми глазами перечислить, не подглядывая в больничный лист. Сам себе ответить мог бы, не дожидаясь. Но все-таки спрашивает.
Ким, того не желая, оказался вдруг на экзамене, а вопросы не выдали, шпаргалок нет и списать не у кого.
Глоток удается сделать не без усилий, и Ким давит кашель. Сжимавшие шею пальцы исчезли, но еще ощущаются, и наверняка остались следы. Они еще долго будут напоминать о себе, если не видом, то фантомным прикосновением.
Можно прикрыть глаза, глоток за глотком делая, на пару секунд отгородиться — не больше. Ему большего и не требуется. Ким на подушку откидывается и отвечает:
— Нет.
И даже почти не врет.
Обезболивающие работают на полную мощность. Глушат боль, а вместе с ней и почти все прочие ощущения. Но она здесь, никуда не ушла. Она вытягивает силы и отравляет тело своим присутствием. Ждет момент, когда действие анальгетиков начнет сходить на нет, чтобы вцепиться в него с новой силой.
Ничего еще не закончилось. Его вытащили из подвала, но не освободили.
Двигаться сложно. Тело тяжелое, ватное. Перетягивающие ребра бинты не дают вздохнуть. В голове отзывается писк приборов, молоточком в мозгу отбивает удары сердца, и пальцы сами собой постукивают в такт. Может, Ким позже напишет песню, хотя и не знает пока, о чем.
Знает только, что веселой она не будет.
Нужно попросить бумагу и карандаш, взять в руки гитару он все равно не сможет как минимум несколько дней — пока не заживут ребра, чтобы он мог свободнее двигаться. Пока не перестанут ощущаться суставы, которые он выбил, пытаясь освободиться.
Хотя бы пальцы не сломаны. Могли бы — развлечения ради или чтобы он больше не мог стрелять. Быть младшим в семье иногда на руку — его не берут в расчет. Не принимают всерьез.
Все вокруг кроме собственного отца.
Ким ловит взгляд Корна и благодарит — за то, что его нашли. И отделаться не может от чувства, что благодарить надо за другое. Благодарить надо за то, что Корн его найти позволил.
— Они не останутся безнаказанными, — обещает тот, проводя рукой по волосам в редкой и от этого пугающей ласке. — Этим уже занимаются.
— Когда ты их найдешь, — горло снова сухое, слова царапаются, и петь он, видимо, тоже сможет не скоро, — позволь мне их убить.
И снова врать почти не приходится, в кровожадном желании сознаваясь. Оно не здесь и сейчас возникло — в темноте и холоде вызрело, где свет означал новую боль. В этом подвале или в предыдущем.
А может, было с ним всегда.
Корн, помедлив секунду, кивает. Уголки рта приподнимаются в мимолетной улыбке, которая исчезает, так и не достигнув глаз.
Этот тест Ким прошел.
Еще один на подходе. До конца дня далеко, и экзамен еще не закончен. Сколько еще предстоит — никогда не предугадаешь.
С Корном экзамен — вся его жизнь.
Распахнувшаяся дверь впускает новых посетителей. Для Кима — очередное испытание, для Танкхуна — новый раздражитель. Для Корна — часть шахматной партии, которая кончится только со смертью.
В палате становится тесно, и только на первый взгляд — от людей. От клубящейся в воздухе ненависти дышать нечем, как обычно, когда две семьи, главная и побочная, сталкиваются лицом к лицу. Чаще на общих собраниях, на семейных праздниках — реже. Или по таким случаям, как сейчас.
Кан смотрит с притворным беспокойством, даже не пытаясь выглядеть искренне. Говорит что-то фальшивое и наверняка подходящее случаю. Ким не слушает. Губы разбиты — можно не улыбаться.
Макао напуган. Больничные стены, люди в белых халатах и запах медикаментов должны вызывать у него плохие воспоминания. Со смерти их матери прошло совсем мало времени.
Остаться дома ему никто не позволил. Визит в больницу к наследнику главной семьи — дань приличиям и удовольствие, меньшее, чем были бы похороны, но и в таком Кан себе не откажет. И сыновей он приучает к тому же.
Вегас откровенно скучает. Он рассматривает обстановку, изучает рисунок на стенах, который Ким сам изучил уже до последней черточки и мог бы по памяти воспроизвести. Взгляд замирает на секунду и следует дальше. И снова возвращается.
Ким не сразу понимает, что Вегас рассматривает багровые полосы на запястьях.
Если спрятать руки под одеяло, смотреть будет не на что. Если спрятаться самому, о нем, может быть, забудут.
Ким этого не делает.
Фамилия накладывает обязательства. Нельзя показывать слабость: уязвим один — уязвимы все.
В этой части теста нового ничего, вопросы известны, правила с детства вызубрены и алгоритм поведения отработан. Подходящая случаю маска привычно ложится поверх — для побочной семьи своя. Смотреть свысока с больничной койки не выйдет, но можно добавить в голос толику превосходства.
Привычная роль изматывает сильнее обычного.
Проблема не в свете. Проблема в том, что свет оставляет его на виду.
* * *
Темнота не лучше.
Он мог бы попросить оставить на ночь одну из ламп, но он этого не делает.
Терапаньякулы не просят.
С детства вбитое, с малых лет. Усвоенное, кажется, раньше, чем все другие науки. Раньше умения постоять за себя и держать в руках пистолет. Константа, на которой выстроен окружающий мир.
Просить — плохо. Просить — унизительно. Быть униженным — все равно, что быть мертвым. В глазах его отца — как минимум.
Бояться темноты — стыдно для наследника криминального клана.
От снотворного Ким отказался тоже. Он закутывается в одеяло и пытается спать.
Сон не идет.
Поврежденные ребра вертеться в кровати не позволяют. Раздражение царапает грудь, грозя вот-вот разгореться пожаром злости — на себя. Слабым быть непривычно. Руки тянутся бинты содрать и пальцы в синяки до цветных кругов перед глазами вдавить, отключая сознание.
Ким заставляет себя лежать неподвижно.
В темноте обостряются звуки, заставляя замирать от каждого шороха и, распахнув глаза, всматриваться в темноту. Пытаться увидеть в ней силуэты. Зрение не справляется, для глаз недостаточно света, а чувства подводят.
Темнота обступает со всех сторон, густая и непроглядная. Она скрывает в себе опасность. Она петлями веревки ложится на запястья, сильными пальцами — на шею. Сковывает движения. Душит. Она живая, дышащая. Из темноты к нему тянутся руки, зажимают рот, чтобы он не смог закричать.
Он борется. Отталкивает от себя, пытается вырваться. Из него силы день высосал, выпил досуха и оставил на милость ночи. Он теперь легкая добыча, но без боя не сдастся.
— Тихо, — шепотом в ухо. — Это я. Уберу руку, только обещай не кричать.
Ким выдыхает, едва исчезает с губ чужая ладонь:
— Вегас.
— А ты думал, кто?..
Вопрос риторический, Вегас все и сам понимает. Ким успокаивает сердце, готовое выпрыгнуть из груди, сжимает в кулаках простыни, чтобы голос не дрогнул и отвечает вопросом на вопрос:
— Что ты тут делаешь?
Очередь Вегаса не отвечать.
Прохладные пальцы пробегаются по предплечью, когда он нашаривает в темноте его руку. Темнота выступает союзником, помогает скрыть дрожь.
Вегас вкладывает что-то в ладонь и сжимает пальцы:
— На.
Небольшой круглый предмет на тонкой палочке.
— Леденец? Серьезно?
От Вегаса чего угодно ожидать можно, но не такого. Смех зарождается в груди, щекотный на выжженных недавней злостью пространствах, дрожит в горле. Ким не уверен, чего в нем больше — нервозности, облегчения или все же веселья, но на лицо Вегаса в этот момент не отказался бы посмотреть.
Тот объясняет невозмутимо:
— У тебя глаза голодные. Тебя не кормят здесь, что ли?
Ким фыркает:
— Меня пять дней держали взаперти, не давали еды и периодически избивали. Конечно, мне пока не разрешают есть кханом мамунг и свинину на гриле.
Слова срываются раньше, чем он успевает себя остановить.
В паузу может вместиться десяток секунд — если измерять время стандартным способом. Или дней — если взять за систему отсчета его собственное ощущение на два помноженного ожидания. Можно измерить время картинками перед глазами, которые он предпочел бы забыть. Воспоминаниями, которые он бы хотел стереть.
У Вегаса система отсчета тоже своя.
— Я думал, тебя не найдут живым, — шелестят слова, нарушая затянувшуюся паузу.
Ким опускает голову.
Границы окружающей темноты стираются. Стены палаты, вдоль и поперек изученные, исчезают, подступает ощущение пустого пространства, гулкого, лишь звоном цепи наполненного и собственным хриплым дыханием.
— Я тоже, — признается в ответ.
И маскирует неловкую паузу шуршанием обертки.
Они оба сказали больше, чем нужно, чем им обоим позволено, и кроме как темнотой, эту откровенность не объяснить.
Вегасу уже незачем здесь оставаться. Ким все ждет, что он исчезнет так же тихо, как появился. Зайдутся предупреждающими сигналами инстинкты, и темнота вновь навалится ощущением нависшей опасности, реальной ли, мнимой — не важно.
— Двигайся.
Вегас, вопреки ожиданиям, не уходит.
— Ты что задумал?
— Я не умещусь на диване.
— Тебе и незачем, — Ким возражает и все-таки осторожно, стараясь не беспокоить ребра, смещается к противоположному краю кровати, освобождая место рядом с собой.
— Кто-то должен за тобой присмотреть.
— У меня, вообще-то, охрана есть.
— Много она тебя наохраняла? Ты здесь. И я здесь.
Как он сумел прошмыгнуть, Киму послушать было бы интересно. Что с этой информацией делать потом, он еще не решил. Брешь в защите рано или поздно обернется плохими последствиями для семьи. Но нельзя указать на нее отцу, не раскрыв ночного гостя.
— А ты? — Ким говорит не то, о чем думает. — Много наохраняешь?
Вегас снова берет его за руку, тянет к себе. Ким ее отдергивает сразу, о голую кожу обжегшись, до того, как успел осознать — у Вегаса там, под рубашкой, заткнутый за пояс джинсов пистолет.
Это ответ не на тот вопрос, что он задал сейчас. Не бравада и не ребяческая похвальба — они к оружию с детства привычны и на праздники его получали в подарочной коробке, настоящее, пока сверстникам дарили игрушки, способные только водой и резиной стрелять.
Обещание — тебя у меня не отнимут.
Клубничная сладость разливается по языку, чрезмерная для успевших отвыкнуть рецепторов. Все чересчур, все чувства на максимум, и трудно дышать от щемящего чувства.
Вегас знает о нем если не все, то многое. О любимых леденцах и о страхах. О желаниях, которые лучше скрывать.
Ким, в противоположность отцу, перед Вегасом настежь открыт, распахнут и обнажен, и только темнота скрывает и скрыть не может, подчеркивая каждую эмоцию в голосе, каждое чувство обостряя. И благодарить темноту нужно, что Вегас лица не видит — привычная маска с ним не ложится как надо.
Ким ответ на свой вопрос получил. У Вегаса было время подумать — по меньшей мере пять дней по стандартному календарю. Напрямую не заданный, не озвученный словами вопрос — и ответ на него прозвучал не словами.
— Только не усни здесь. Отец убьет тебя, если застанет.
— Если не твой, то мой точно, — отзывается Вегас.
Обоих пристрелят, вместе или поодиночке, это очевиднее некуда и возможности избежать — никакой. Их связь две семьи не примирит, так бывает только в поэмах, да и то если речь не о братьях.
Можно лишь закрыть Вегаса от пули и надеяться, что второй не последует. Или попытаться выстрел предупредить, у Вегаса пистолет выхватив и открыв огонь первым.
Мысль не пугает. Ее обдумать надо со всех сторон, примерить на себя и просчитать последствия. Прожить — в голове сначала, а затем в реальности.
У него теперь есть, ради чего.
— Я не усну, — обещает Вегас. — Ты спи.
Узкая кровать проминается под его весом, сидеть получается плечом к плечу. Когда глаза бессильны, в игру вступают другие органы чувств и ощущения острее вдвойне. И можно потрогать рукой, можно коснуться, сдвинув палец чуть в сторону. Осторожно. Аккуратно.
Незаметно…
Вегас накрывает его руку своей. От ладони, легшей поверх, ползет по коже колкое тепло. Еще один пожар разгорается выше, там, где они соприкасаются плечами. Одеяло больше не нужно, чтобы согреться.
Прятаться под ним нет необходимости тоже.
Больше не страшно.
Чувство иррациональное, реальностью не подкрепленное и, может, даже опасно обманчивое. Убаюкивающее, ослабляющее бдительность, позволяющее подкрасться поближе. Не Вегасу — от него Ким удара исподтишка не ждет — внешним врагам по периметру воображаемой безопасной зоны. Противостоять им ни один из них не сможет, и даже вдвоем шансов нет никаких. Вегас об этом не хуже него знает.
Тишина обволакивает коконом. У нее клубничный привкус и мягкость теплой кожи. Вегас переплетает их пальцы, а на его плечо удобно откинуть голову.
О них узнают — рано или поздно. Возможно, знают уже — от отца мало что может скрыться в их доме и Ким свое предупреждение получил. Но пока открытое противостояние не началось, можно лишь строить догадки. Затаиться и копить силы.
Еще есть время.