Work Text:
Ближе к вечеру они выруливают где-то возле портового разгрузочного комплекса или вроде того: три миллиона барж, щедро окрашенных солнцем в гнилостный ржавый цвет, куча машин сомнительного качества — вдалеке снуют редкие рабочие и машины побольше, что возят грузы. Ещё и до кучи виднеется клочок земли (портового бетона) с выходом к воде — и от этого Казутора в полном восторге.
— Самое время для заплыва, пока ещё не так холодно, — довольно кивает он, прямиком направляясь на край этого клочка.
— Не похоже, чтобы тут было можно, — сомневается Баджи из-за его спины.
Едва ли Баджи волнуют правила, скорее — промышленность всей окружающей зоны намекает на то, что идея-то так себе.
Но Казутора с ним (и с ней) не согласен.
— Мне похуй, я иду плавать.
И ведь, и правда, идёт: сбрасывает кеды и продолжает путь к воде босиком.
Вдогонку ему раздаётся:
— Раздеться не хочешь?
Казутора оборачивается через плечо и улыбается — так блядски, как только он и умеет.
— Позже — само собой.
Баджи закатывает глаза. Придурок.
(Не сказать, правда, что он против перспективы на “позже”).
С клочка с доступом к воде Казутора в итоге, действительно, ныряет в одежде: спуска там никакого нет, просто вода плещется в метре ниже.
Баджи наблюдает за ним сверху, сунув руки в карманы, пока пёстрая мокрая макушка не превращается в плохо различимую точку. Тогда он садится на самый край, поджимает одну ногу под себя, другую спускает, едва касаясь воды подошвой, закуривает — Казутора, очевидно, не скоро приплывёт обратно.
Курит ещё потому, что где-то в самой глубине сознания колет тревога, как бы этот придурок не стал топиться, заплывая так далеко. Но три сигареты спустя плохо различимая точка вновь обретает цвета, и морок оцепенения отступает (хотя не то чтобы Баджи отчётливо различил его и признал).
Когда Казутора возвращается, Баджи помогает ему забраться обратно. Тот садится рядом, оставляя вокруг себя лужу, стекающую с одежды, и тянется к пачке Баджи за сигаретой.
— Обожаю море, — говорит он после первой затяжки.
— Только это залив.
Но Казутора настойчив:
— А я обожаю море.
Какое-то время они ещё курят молча, вперившись в зачинающийся закат, — не худшее вроде занятие, по мнению Баджи, на этот вечер, — пока он не замечает, что Казутора начинает подрагивать.
— Ну ты всё-таки долбоёб. Так и знал, что твоё “нырнуть в одежде” — это хуёвая идея, — Баджи тушит сигарету на половине и стягивает с себя куртку; Казутора одним взглядом предлагает от себя отъебаться, но не похоже, чтобы Баджи был на это согласен (хоть когда-нибудь). — Вместе с футболкой. Штанами махнуться не предлагаю.
Казутора деланно закатывает глаза и повинуется: свою сигарету не тушит — откладывает в сторону, снимает тяжеленные от воды холодные верхние вещи и кутается в куртку Баджи.
— Так, и правда, лучше, — признаёт он.
— А то.
Баджи снова пытается поджечь половину своей недокуренной сигареты, но зажигалка не слушается. Он психует, и Казутора тянется к нему со своей — сигаретой, не зажигалкой, — и прикуривает с неё. Слабый отсвет каления делает жест интимным — хотя мало что в Казуторе для Баджи таковым не является (с тех пор как он в Казутору “встрял”).
Но момент проходит, и вот они снова просто — отдельно — курят. Сидят вдвоём, разглядывая закат, и нет в этом ничего, из-за чего стоило б париться, пока у Казуторы не назревает вопрос (“Не, ладно, это тупо, забудь”), — который он передумывает задавать.
И вновь глядит, обняв колени, в окрашенную вечерним солнцем водную гладь, будто ничего не было. Баджи косится на него, изгибая бровь.
— Ты же знаешь, ты можешь спросить меня, о чём хочешь.
— Знаю. Но это очень тупой вопрос.
— Так тем более.
Казутора улыбается этой бескомпромиссности — и всё той же водной глади и, пару секунд погодя, всё же решается:
— Ладно. Вот что бы ты делал, если бы ты был морем?
А затем, наконец, отрывается от своего занятия и смотрит на Баджи прямо — через плечо.
Тут Баджи хочется, конечно, сказать, что вопрос, и правда, тупой. Выражаясь оценкой автора — “очень”. Кто вообще о таком думает и спрашивает?.. Ну то есть да, очевидно, Казутора. Но, кроме него-то, вряд ли же хоть один нормальный человек? На нормальность, правда, тут никто не претендует, но всё-таки…
Ладно, на остальных, в принципе, похуй, что до Казуторы — этому долбоёбу, разумеется, позволительно больше, чем остальным (все эти блядские взгляды и “раздетые” шутки), но даже несмотря на это, его, если честно, хочется послать нахер с такими вопросами (что за соплежуйство, честное слово, полная еботня).
Проблема только в том, что Казутора реально ждёт ответ (черт бы побрал его самого с самоотверженным “спрашивай что угодно”), и из-за этого всё-таки что-то ломается в Баджи под доверительным ожидающим взглядом чистого интереса.
Чистый интерес обрамлён в жёлтые лучистые радужки, что сами как два заката — и за это сравнение Баджи сам бы себе въебал без раздумий. Вот уж никак не лучше прозвучавшего вопроса.
Баджи жжётся об этот солнечный жар жёлтых искристых глаз. Сам отводит взгляд, пытаясь сообразить что-то уместное, но выходит туго, дёргается — так что не ожидает прикосновения Казуторы к плечу и вкрадчивого “эй”. От этого дёргается ещё раз, но после всё-таки расслабляется.
— Говорил же, тупой вопрос, — пожимает плечами Казутора.
Он вроде не обижен на такую замороченную и заторможенную реакцию, разве что… немного расстроен? Бля, Баджи это терпеть не может. Им всегда было и будет охуенно вместе и больше никак.
— Нихуя, — стебать Казутору с самим Казуторой — это всегда пожалуйста, но не когда тот говорит о важных для себя вещах… пусть Баджи и в душе не ебёт смысла в этой важности. — Нормальный вопрос.
Вообще-то Баджи тоже любил море, сколько себя помнил — но порой, когда было не до того — то есть почти всегда, — забывал об этом. Ещё он любил Казутору (и об этом он всегда помнил), а Казутора буквально десять минут назад сказал, что обожает море. Ну и как подобные вопросы после этого, в принципе, понимать?
Проще всего — не вдаваться в детали и забить нахер, — решает Баджи. (В конце концов, от своих не самых уместных чувств до сих пор ему успешно чаще удавалось отвернуться.)
Так что он собирается и, наконец, позволяет себе прикинуть варианты.
— Ну… затопил бы пару ближайших префектур и отправился течениями в свободное плавание.
Глаза Казуторы расширяются от микса удовольствия с удивлением.
— Звучит как охеренный план.
— Ага, план. Невозможный для воплощения.
Казутора, увлечённый уже в своём воображении фантазией, отмахивается: мало ли какие незначительные трудности могут встать на пути хорошей идеи. Баджи усмехается этой поддержке и, как и прежний укол тревоги, не признаёт, что где-то в подреберье ему реакция Казуторы филигранно льстит.
— Почему ты вообще меня об этом спросил?
— Не знаю. Просто подумал, что ты на него похож.
(И вот тут подреберье становится ощутимым).
— Похож на кого?
— На море.
Домой они идут, когда улицы синеют от подкравшейся темноты. Синева за собою тащит вечерний озноб, а Казутора — свои мокрые вещи — смиренно и на куртку (сухую) на голое тело не жалуется, — хоть разулся перед прыжком, и на том спасибо.
Путь, не близкий до дома, срезают проулками и бессмысленной болтовнёй — Казуторе, правда, тут пальма первенства, потому как Баджи полдороги больше молчит и грузится случившимся ранее диалогом: Казутора взорвал ему мозг в очередной раз — и здесь-то, впрочем, ничего нового.
Тот, видимо, всё же это замечает, поскольку на своей же полуфразе трёп прерывает:
— Ты чего запарился?
— Так, херня.
— Ты же знаешь, что можешь делиться со мной чем угодно, — неровно цитирует Казутора, и Баджи слышит по голосу, как он рисуется, — и коротко этому усмехается.
— Ладно, тогда давай продолжим твою игру.
Казутора снова глядит на него с интересом.
— Что, если бы ты был морем? — Баджи, наверное, впервые за последние минут пятнадцать пути тоже смотрит на Казутору.
— Ну… кажется, для меня это не работает. Я думаю, аквариум — это мой максимум, — Казутора задумывается и спустя секунды кивает, утверждаясь в своём же решении.
— Да ну, пиздишь.
— Да нет. Просто такое… личное ощущение, понимаешь?
Баджи нихуя не согласен и не понимает, но тут впереди маячат уже знакомые дома, и вечер катится к чёрту. Вроде туда и шли, но сейчас продолжать путь вот вообще не хочется.
— Я не… — с каждым шагом настроение съёбывает вслед за закатом, так что он осекается. — Слушай, может, ещё посидим на улице?
Казутору не нужно уговаривать — он тут же садится на тротуар и тянется за новой сигаретой.
— Так и что ты говорил? — прикурить ему, видно, нечем, так что он “щёлкает” в воздухе большим пальцем.
Баджи в одной футболке чуть ёжится от вечерней прохлады, но вида не подаёт, протягивает ему зажигалку и садится рядом.
— Да про аквариум твой, — говорит, и Казутора после двух бесполезных щелчков вновь на него переводит взгляд. — Не знаю. Как по мне, ты ёбанное цунами.
Улыбка Казуторы ширится, захватывая взгляд и его всего — когда он выпускает из руки сигарету и заваливает Баджи на тротуар.
От мокрых холодных джинсов намокает теперь и одежда Баджи, но, в целом, похуй.
Баджи запускает руки под куртку Казуторе, пока тот над ним нависает, и кожа его контрастно жжёт — примерно так, как его жёлтые радужки обжигали на солнце, но только хлеще.
Где-то у уха (и на краю сознания) слышит насмешливое:
— Цунами?
И, удивительно, что Баджи ещё хватает на то, чтоб сострить в ответ.
— “Личное ощущение”, понимаешь? — передразнивает он, попутно теряя буквы в смазанном поцелуе.
А потом Казутора и вовсе припадает к его шее, и Баджи становится яснее, чем даже прежде, что, да, никаким аквариумом бы дело не обошлось.
Не бывает просто таких аквариумов.
Потом они, конечно, ещё лежат на земле как два придурка, хорошо хоть улица малолюдная. Пялятся в чёрное небо, словно то предзакатное, — глаза и губы у обоих горят, похоже, сильнее вечерних звёзд.
Вся эта возня, начиная с промокшей теперь и на нём одежды и заканчивая вкусом металла во рту и свободно закинутой на него рукой Казуторы, будто одновременно бесконечна и мимолётна, словно никогда не было, — так что Баджи то и дело стреляет в Казутору глазами, убеждаясь, что и “возня”, и вообще-то весь этот момент всё ещё длится.
Кажется, этот вечер вовсю соответствует тому его принципу, где вместе им охуенно, и больше никак. При этом, не так уж важно, какими способами — будь то шатания вдвоём по окрестностям, беспокойства за Казутору, что — слава пантеону национальных богов, в которых они не верят — раз за разом оказываются напрасными, или, да, поцелуи на асфальте в мокрой одежде.
(Но если вдруг последнее и весь этот вечер — промысел божий, то большое за то спасибо.)
В голове странно — только неуловимый звон, но совсем никакого удивления или недавнего раздражения нелепыми вопросами.
(Кажется, одно с другим связано.)
(Кажется, если до этого Баджи и встрял, то для того, что сейчас происходит, не придумано вовсе подходящего слова.)
Потому он уже и сам спрашивает:
— Ну а ты бы что делал, если бы я был морем?
Казутора ведёт по нему ладонью.
— Примерно то, что сейчас.
И спустя две паузы уверенно добавляет:
— Я бы сбросился со Скайтри, — Баджи снова внутренне дёргается от суицидального начала этой фразы, — чтобы с высоты нырнуть глубже, — и… вроде бы выдыхает (и на место тревоги приходит ошеломление).
Севшим голосом констатирует:
— Только там нет моря.
Но Казутора настойчив:
— Там, может, и нет.
От того, чему не найти подходящих слов, после этого не получится отвернуться.
Потому как Баджи даже нырять не приходится: оказалось достаточным быть вблизи у воды, чтобы она поглотила его целиком, чтобы однажды его смело, смыло напрочь — всеобъемлющей и поглощающей, бескомпромиссной волной.
И встреть он любую кару услужливых местных богов, если бы у него закралась хоть одна мысль о желании этого — избежать.