Work Text:
Ибо уезжает на рассвете. В Пекине пока еще мало машин, пахнет мокрым асфальтом и ранней весной. Сквозь плотные серые облака с трудом пробиваются первые лучи солнца. На выезде из города он сворачивает на обочину рядом с заправкой, снимает шлем и запрокидывает голову. Ибо всегда чихает, когда смотрит на прямое солнце, но в этот раз то ли лучей слишком мало, то ли слишком сильно пахнет бензином — ничего не выходит. И он несколько минут просто стоит рядом с мотоциклом и пялится на небо. «Плохая примета», — думает Ибо, но все равно отправляется в путь.
Пару часов он чувствует себя как герой аниме, вот только герои обычно спасают мир или хотя бы одноклассников. А еще у них есть друзья.
Исюань пишет «где ты?!» возле Тяньжина, Вэньхань и Сонджу, не сговариваясь, — рядом с Датуном. А Сынён не пишет совсем. И от этого обиднее всего. Ибо такое аниме не нравится. Да и его герой — тоже.
В детстве его всегда раздражали любовные линии, что в фильмах, что в аниме. Они только отвлекали от драк и спасения мира, и было не очень понятно — зачем они вообще нужны. Ибо все еще этого не понимает, но упорно едет навстречу рассвету и подальше от Пекина, где сказал Сынёну, что тот ему, кажется, нравится. Сынён в ответ неловко улыбнулся, сказал, что ему надо подумать, и с той поры перестал писать первым и отвечал через раз, да и то глупыми эмодзи.
Глупее них только сам Ибо. Ему двадцать лет, почти двадцать один, а он, как малыш, пытается сбежать то ли от проблем, то ли от самого себя. Поначалу выходит плохо.
Он впервые врет маме и бабушке: «Да, все прекрасно, я хорошо ем, я хорошо учусь, мне поручили важный проект, очень занят, не надо звонить». Он впервые зачем-то покупает магнитики в каждом городе, где останавливается.
Скоро у Ибо много ненужных магнитиков и мало денег. Исюань переводит ему немного. Затем Вэньхань и Сонджу.
Сынён все еще молчит.
На эти деньги Ибо снимает номер в гостинице в одном из городков, где больше не покупает магнитики. И долго, с наслаждением стоит под горячей водой. Он не снимает шлем на трассе, но ему все равно кажется, что дорожная пыль хрустит на зубах и даже в заднице, поэтому особенно тщательно моется. Всего пара дней в дороге (первую ночь он провел в хостеле, где не то что душа не было — спать пришлось на полу), а Ибо уже устал.
Проще всего повернуть мотоцикл назад, вернуться в общежитие, где у него своя комната и где никто не храпит над ухом. Вместо этого Ибо спускается в ресторанчик рядом с гостиницей. Официант с крашеными в желтый волосами ставит перед ним тарелку с безвкусным тофу, а потом сам подсаживается за столик. Он флиртует так отчаянно и напропалую, что Ибо теряется и поначалу думает, что ему это кажется. Но официант прямым текстом зовет его домой смотреть аниме и кладет ладонь на коленку. В животе у Ибо становится пусто и холодно. Несколько мгновений он всерьез размышляет — может быть, ему согласиться? Может быть, узнать название городка, остаться тут, чтобы все было просто и понятно?
Но на самом деле ему совсем не нравится ни визгливый голос официанта, ни его желтые волосы. Ибо вежливо отказывается, а рано утром вновь отправляется куда глаза глядят.
Он специально не включает навигатор, не ищет свое местоположение на карте. Ибо сворачивает с трассы на дорогу, которая ему приглянулась. А оттуда еще на одну. Мимо пролетают городки и деревни, засеянные поля, на которых только начинают всходить злаки. Возле поля с рисом Ибо останавливается. Так странно думать, что еще его дедушка выращивал рис, чтобы прокормить семью. И даже не представлял, что есть такие штуки, как компьютеры или космические ракеты. Поле выглядит точно таким же, как сто лет назад, но Ибо может сделать то, что было нереально для дедушки: сфотографировать посевы и отправить Исюаню в чат.
К вечеру он оказывается в странном месте, где нет людей, нет фонарей, но при этом на удивление ровная дорога, словно ее недавно отремонтировали.
Интуиция подсказывает, что ехать по ней небезопасно. Но Ибо давно не слушает интуицию. Вместо нее в наушниках надрывается Кэти Перри с «kiss me, ki-ki-kiss me». Никому из своих знакомых Ибо не признается, что слушает Кэти Перри, но рядом никого из них все равно нет.
Ибо не знает — рад он этому или нет.
Сумерки постепенно сгущаются, ехать приходится все медленнее, никаких признаков жилья по-прежнему нет. Ибо решает: если за следующим поворотом будет все та же пустынная унылая дорога, он повернет обратно.
Деревня появляется неожиданно. Так же неожиданно, как заканчивается дорога. Ни одного огонька не светится в окнах, ни одного фонаря на улицах.
Ибо сразу понимает, что деревня давным-давно заброшена: стены поросли мхом, изящные балконы обрушились. Он выключает музыку, спешивается, подходит ближе, проводит ладонью по прохладным камням. Тишина вокруг такая, что ее можно резать кусками и подавать измученным городским гамом пекинцам.
— Не двигайся!
Возглас звучит как выстрел. От неожиданности Ибо вздрагивает и оборачивается. Яркая фотоспышка ослепляет глаза.
— Я же просил не двигаться, — теперь голос звучит немного обиженно. — Хотя так тоже ничего.
Растрепанный худой парень опять нажимает на кнопку фотоаппарата. На парне черные джинсы и черное худи. И двигается он очень тихо. Неудивительно, что Ибо его не заметил.
— Я не давал разрешения на фотосъемку.
Слова эти Ибо слышал в каком-то фильме или дораме и сам не очень понимает, почему сказал именно их.
— Ну извини. Ты просто отлично смотришься в кадре, не смог удержаться.
Парень подходит ближе и широко улыбается.
От этой улыбки сердце Ибо вдруг разбивается на тысячу бабочек. Они разлетаются по всему телу, бьют крыльями в животе и горле так, что становится сложно дышать.
«Не может быть, — думает Ибо. — Просто не может быть».
Сынен, актер Ян Ян, Мин Фань из старшей школы — все, в кого он был влюблен или считал, что влюблен, тают в ослепительном свете этой улыбки.
— Привет, меня зовут Сяо Чжань, я снимаю эту деревню для одного проекта.
Через десять минут они уже сидят плечом к плечу возле костерка и жарят кусочки свинины на палочках. Первую порцию Ибо безнадежно сжигает, потому что смотрит на отблески огня на скулах Сяо Чжаня и на тень от его ресниц. Тот словно ничего не замечает и все с той же яркой улыбкой рассказывает, что он дизайнер из Чунцина, а еще для души рисует и снимает. Вот и ездит по заброшенным деревням Китая, хочет сделать серию снимков. Или целую выставку, если повезет и найдет инвестора. Ибо через раз понимает смысл его слов, потому что больше вслушивается в голос, похожий на крепкий виски и черный бархат одновременно.
Если бы Сяо Чжань пригласил его сейчас хоть аниме посмотреть, хоть на Луну слетать, он бы не отказался. Но Сяо Чжань не предлагает.
Вместо этого рассказывает про историю деревни, где до войны с Японией жило много людей. Тут еще остались здания, построенные в европейском стиле, а в одном из домов Сяо Чжань нашел брошенный радиоприемник — такой старый, что под него еще, наверное, их бабушки танцевали.
— А куда же все люди делись?
Ибо ежится. Он не смотрит фильмы ужасов, но знает — от таких деревень ничего хорошего не жди. По спине стекает струйка ледяного пота.
— В города переехали, — Сяо Чжань пожимает плечами. — Тут не так много работы. Но на Новый год многие возвращаются. Даже дорогу хорошую сделали.
Никакого мистического исчезновения всех жителей тут не было, но Ибо на всякий случай все равно садится поближе к Сяо Чжаню. Так, чтобы невзначай касаться коленом его колена или бедра. В конце концов, герои в дорамах и аниме постоянно так делают, чем Ибо хуже?
Сяо Чжань сначала удивленно поднимает брови, но вопросов не задает и не отодвигается. Бабочки в животе Ибо бьют крыльями в два раза сильнее.
Спать приходится в машине. Ибо не взял с собой спальник, а у Сяо Чжаня он слишком тесный для двоих.
— Да и холодно в нем, если честно. Вроде бы весна, но ночи тут промозглые. На юге у нас уже можно без одежды на улице спать.
Ибо сразу же представляет Сяо Чжаня без одежды, разметавшегося на деревянном помосте, и пытается проглотить особенно большую бабочку.
— А не украдут? Если на улице, да еще без одежды.
— Пусть крадут, — смеется Сяо Чжань. — Сами на место вернут и сверху заплатят.
Ибо бы не вернул.
Он долго не может уснуть. Ерзает на разложенном сидении, смотрит на звезды и пытается представить — что будет дальше. Сяо Чжань тихо всхрапывает рядом. Лунный свет гладит его приоткрытые губы, скользит по щекам, бесцеремонно забирается под плотную ткань худи. Ибо хочет быть лунным светом, а еще лучше — тоненькой цепочкой с каким-то украшением на шее Сяо Чжаня.
Внутри все звенит — тонко, пронзительно, только тронь, и бабочки осыпятся осколками стекла.
«Так не бывает, — Ибо с силой проводит ладонями по джинсам, затем щиплет себя за запястье, чтобы проснуться. — Так просто не бывает, это все выдумки из книжек и фильмов».
Сяо Чжань что-то тихо бормочет, пытается повернуться, поджимает ноги. Кроссовки он снял, и хотя бы носки у него оказались не черные. Синие, со Спанч Бобом. Вэньхань дарил Ибо похожие, но он их ни разу не надел. Они не сочетались с любимыми «найками».
Если бы Сяо Чжань подарил такие носки, он бы носил не снимая. Звезды сыпятся с неба прямо Ибо в глаза — куда-то рядом с бабочками.
И он наконец засыпает. Наверное, ему что-то снится. Наверное, что-то хорошее, но он ничего не помнит.
Сяо Чжань будит его утром. Он уже успел умыться, почистить зубы и даже сделал кофе.
— Как я люблю современный мир, — говорит он, протягивая термокружку Ибо. — Еще лет пятьдесят назад кофе пришлось бы варить в котелке. Хотя откуда бы у меня был кофе? Ты улыбался во сне. Что-то приятное снилось?
— Не помню, — Ибо забирает кружку из рук Сяо Чжаня, словно невзначай касаясь пальцев.
А потом косится в зеркало бокового вида. Так и есть — волосы торчат в разные стороны, на щеке красный след от жесткого сиденья, на кончике носа выскочил прыщ. На месте Сынёна он бы тоже сказал «надо подумать» и купил бы билет до Сеула.
Яркое весеннее утро моментально теряет все краски.
Ибо умывается и чистит зубы, съедает шоколадный батончик, пока Сяо Чжань просматривает сделанные фотографии.
— Эта отстой. И эта тоже. А эта ничего себе, — бормочет он себе под нос.
Ибо заглядывает ему через плечо. На «ничего себе» есть он в джинсах и мотоциклетной куртке и полуразрушенная стена. Контраст очевиден даже ему, который ничего не понимает в фотографии и смотрит в интернете обычно только на симпатичных парней, а не на разрушенные деревни.
— Разрешишь опубликовать, если что? — в глазах у Сяо Чжаня столько надежды, что Ибо готов разрешить ему прокатиться на драгоценном мотоцикле, не то что фотку где-то выложить.
Сынёну он даже сзади ездить не разрешил.
Он кивает. Сяо Чжань вскидывает руку в победном жесте.
— Хочу еще пару домов осмотреть, а потом можно собираться. Я тут уже два дня торчу, соскучился по нормальной кровати. Ты со мной или тебе нужно торопиться?
Ибо никуда не торопится. И ему никуда не нужно.
Они идут осматривать дома.
Как Сяо Чжань не убился в одиночестве. — главная загадка вселенной. Он забирается на камни, на остатки стен, скользит по краю — все, чтобы сделать удачный кадр. Пару раз Ибо приходится ловить его в самый последний момент.
Талия у Сяо Чжаня тонкая-тонкая, все ребра пересчитать можно. На правой ладони царапина, которая уже начала подживать.
— А, случайно. Схватился за какую-то железку, когда падал, она острая оказалась. Хорошо хоть не ржавая.
«Тебя нельзя одного оставлять», — тревожно бьется в голове у Ибо. Но вслух он ничего не говорит. Они знакомы всего несколько часов, это не его дело.
Жаль, бабочкам в горле не объяснишь.
В одном из домов они находят старый проигрыватель и несколько пластинок рядом. Если бы не пластинки и старые фильмы, Ибо не сразу бы догадался, что это вообще такое. Даже его бабушка и дедушка слушали музыку уже на дисках и реже — на кассетах.
— Энди Лау. Су Юпэн. Тереза Тэн, — Сяо Чжань крутит пластинки в руках, внимательно рассматривает пыльные обложки. — Тебе нравится Тереза Тэн?
Ибо неопределенно пожимает плечами. Тереза Тэн нравится его бабушке. Мама предпочитает музыку посовременнее. Например, Джолин Цай.
— Вряд ли мы сможем включить этот проигрыватель, — бормочет Сяо Чжань. — Но мы живем в современном мире…
Он достает телефон и по комнате разливается «Tian Mi Mi». Интернета в деревне нет, значит, музыка сохранена в плеере. Как Кэти Перри у Ибо.
«Твоя улыбка сладкая как мед, — подпевает Терезе Сяо Чжань. — Как цветы, которые распускаются от весеннего ветерка».
Он протягивает руку Ибо, приглашая танцевать.
На стенах висят пожелтевшие от времени грамоты и забытая фотография мальчика, который, скорее всего, эти грамоты получал. Он хмуро смотрит, как в его комнате два парня топчутся под Терезу Тэн. Ибо умеет танцевать. Сяо Чжань очевидно нет. Но сейчас это не имеет значения.
Под губой у Сяо Чжаня родинка, в уголках глаз милые морщинки, на подбородке плохо выбритая щетина и парочка прыщиков.
Тереза Тэн поет, что встречала сладкую улыбку в своих снах. Ибо может поклясться, что никогда, никто похожий на Сяо Чжаня ему не снился. И очень жаль, иначе бы он не тратил время на Сынёна.
При воспоминании о нем бабочки окончательно берут контроль над разумом и телом Ибо.
Он крепче обхватывает талию Сяо Чжаня, тянется за поцелуем. Хотя на самом деле Ибо терпеть не может целоваться. Каждый раз это море слюны, клацанье зубов, затекшая шея. Но не в этот раз.
Губы у Сяо Чжаня неожиданно жесткие и сухие, а еще он точно знает, что делать с языком и зубами. Терезу Тэн в телефоне сменяет Стефани Сан.
В ушах у Ибо шумит кровь, язык Сяо Чжаня скользит по нёбу и потом по губам, и это лучший в жизни и на всем белом свете поцелуй. Бабочки порхают внутри Ибо.
А потом осыпаются под ноги осколками битого стекла. Ему кажется, он слышит хруст их крыльев, когда Сяо Чжань хрипло шепчет: «Извини, мне надо ехать, извини, я не хотел…»
Губы у него все еще влажные и немного припухшие. На них нельзя смотреть, но взгляд отвести не получается.
— Нет, это ты извини.
Ибо резко разворачивается и идет к выходу из разрушенного дома.
На выходе он спотыкается, и теперь Сяо Чжань ловит его за руку.
Ибо уезжает первым. Ему надо собирать гораздо меньше вещей. Достаточно взять шлем и накинуть куртку. С курткой как раз возникает проблема. Он не помнит, куда убрал ее перед сном. Ищет в машине, потом на месте, где они жгли костер.
Наконец куртку находит именно Сяо Чжань. Каким-то чудом она оказалась в багажнике.
Он еще раз пытается извиниться, что-то объяснить, но Ибо не слушает. В его ушах продолжают хрустеть стеклянные разбитые бабочки.
Он чувствует себя таким глупым. Глупее, чем эмодзи Сынёна.
Перед тем как свернуть на дорогу, которая ведет от заброшенной деревни на трассу, Ибо все же оборачивается.
Сяо Чжань стоит на фоне ясного неба, тонкий и длинный, как черта «до» и «после». Он машет рукой на прощание.
Ибо давит на газ. В этот раз убежать будет сложнее. В этот раз не получится.
Как только появляется интернет, Ибо включает навигатор и выбирает самую короткую дорогу до Пекина. Километров через двести или триста бабочки начинают оживать.
«На что ты обиделся, дурак? — противно шелестят они крыльями. — Он просто испугался. Ты же тоже испугался. Надо было остаться и поговорить».
На пятисотом километре Ибо с бабочками соглашается. Надо было поговорить. Но, скорее всего, Сяо Чжань уже уехал из деревни, а Ибо так торопился удрать, что не взял его вичат.
«Ничего, — утешают бабочки. — Ничего. Вряд ли в Чунцине много дизайнеров-фотографов по имени Сяо Чжань. Мы его найдем».
Ибо кивает — то ли бабочкам, то ли сам себе. Он не едет, он летит в Пекин, чтобы наконец начать поиски. В дороге, с постоянно пропадающим интернетом, делать это совсем неудобно.
Весенний дождь застает Ибо рядом с Циндао. Струи воды хлещут по шлему, мешают видеть, поэтому он съезжает с трассы и прячется на автобусной остановке. Руки в мотоциклетных перчатках так замерзли, что Ибо сначала дышит на них, пытаюсь отогреть, а затем засовывает в карманы куртки.
И неожиданно нащупывает там цепочку и кусочек картона. Ибо уверен, он ничего такого в карманы не клал.
Цепочка точно такая же, какая была у Сяо Чжаня под худи. Сейчас можно рассмотреть, что она с подвеской-косточкой. На кусочке картона написан номер и приписка: «если ты захочешь меня найти».
Так вот куда пропадала куртка. Ибо сжимает в руках цепочку, затем торопливо надевает. Она на удивление теплая, словно все еще хранит прикосновение к телу Сяо Чжаня.
Как по заказу дождь прекращается. Ветер разгоняет тучи. Окрашенное закатными лучами небо выглядит так, словно его только что нарисовали и краска на холсте не успела подсохнуть.
Ибо торопливо делает фотографию, забивает в телефон номер с карточки и отправляет в вичат снимок.
На аватарке у Сяо Чжаня стоит Спанч Боб.
«Ты завалил горизонт, — ответ приходит почти сразу же. — А так очень круто. Через неделю я буду в Пекине. Угостишь меня приличным кофе?»
В ответ Ибо шлет самый глупый и самый довольный из коллекции своих эмодзи.
Сяо Чжань сразу понимает, что это «да», и шлет не менее глупый.
Бабочки вырываются на свободу, порхают вокруг Ибо, разгоняют подступающую мглу.
И ему кажется — еще немного, и он взлетит вместе с ними. Осталось подождать всего неделю. Целую неделю. Семь дней и плюс-минус сто шестьдесят восемь часов. И примерно миллион бабочек.
Наш Телеграм-канал Наш Твиттер
Мибблы G-T Визуал G-T Миди G-T Челлендж
Макси Иллюстрации к макси Мибблы М-Е Визуал М-Е Миди М-Е