Work Text:
— Отличное время для вальса, друг мой! — Чарльз потягивается в своём кресле, скользят вверх тонкий серый свитер и рубашка в голубую полоску. Эрик усиленно не смотрит на бледную кожу его живота, обнажившуюся на несколько мучительно долгих секунд.
— Что, прости?
— Вальс. Время для вальса. Ну же, Эрик! — Чарльз подмигивает ему с почти игривой ухмылкой. — Ты не можешь не знать, что такое вальс!
Эрик едва удерживается от того, чтобы закатить глаза.
— Я знаю, что такое вальс, Чарльз. Просто не понимаю, к чему ты вдруг о нём вспомнил.
— Ох, — Чарльз поднимается на ноги — разжавшаяся пружина — и снова тянется, разминая спину и плечи. Эрик продолжает смотреть ему строго в лицо.
Не то чтобы это делало много легче, но хотя бы вписывалось в рамки приличий.
— Друг мой, — продолжает Чарльз, обходя небольшой столик с разложенной на нём шахматной доской. Они только что закончили партию, Эрик снова победил. — На дворе — осень. За окном — холод и сумерки. У нас же, — ещё одна улыбка, — горящий камин, превосходный виски, тепло внутри и снаружи…
— Кажется, тепла в тебе многовато.
— Эй! Я выпил не больше тебя!
— Это работает не совсем так, Чарльз.
Тоже хочется улыбнуться. Откинуться расслаблено на мягкую спинку кресла, выключить свет, смотреть, прикрыв глаза, на пляшущее в камине пламя, на снующие по стенам тени, на человека рядом — острого на язык, но превратившегося незаметно в олицетворение чего-то, что в другой жизни Эрик мог бы назвать домом.
Каким бы он мог быть, его дом?
Эрик не задумывался об этом с момента, когда Шоу убил его мать, не хотел задумываться и сейчас. Это ослабило бы. Заставило бы замедлиться. Остановиться. Дрогнуть. Отступить. Потерять. Предать.
У него оставалась память — ни больше, ни меньше. Память об улыбке матери. Память о её последнем крике. Память о взгляде Шоу — неразбавленном безумии. Память о врезающихся в кожу цифрах — фантомная боль от неосторожных касаний даже два десятка лет спустя. Память о…
— Эрик? — тёплые пальцы на плече, взгляд — светлый и обеспокоенный. — Всё в порядке?
Эрик кивает, косится на чужую руку с показательным неудовольствием — отойди подальше, Чарльз, не лезь в эту грязно-чёрную муть, захлебнёшься ведь. Не надо.
Чарльз не отходит — привычно, Эрик же не настаивает — привычно тоже. Устал. Он слишком устал — отталкивать, держаться подальше, скалить зубы, когда — впервые за долгие годы — не хочется.
Чарльз смотрит так, словно понимает. Решительно хватает за ладонь, тянет за собой, вынуждая встать. Его глаза сияют голубыми звёздами — пьяными, зовущими, шальными, — кожа почти обжигает. Эрик сосредотачивается на этом ощущении: жар и нежная, холёная мягкость. Держал ли ты в руках что-то опасней кухонного ножа, друг мой? Что-то тяжелее своих умных книг?
Эрик знает, что сила его не в руках, не в мышцах — в тренированном, хлёстком сознании, — но так легко забыть о ней, когда Чарльз стоит вот так близко, смотрит обеспокоенно, поднимает домиком тёмные брови.
Смешной.
Как ты выживаешь в мире, что за пределами этих старых каменных стен?
Чарльз хмурится, изучает его лицо внимательным взглядом, прикусывает губу. Наконец говорит, больше не колеблясь:
— Надо тебя расшевелить. Мне не нравится эта меланхолия, не сегодня.
Эрик качает головой, едва слышно фыркает. Чарльз Ксавьер, курица-наседка, защитник сирых и убогих. Всех не согреешь, Чарльз. Всех не спасёшь. Хотя принять спасение — из твоих только рук — хочется.
Может и выгорит. Выплавится.
— Что же ты предлагаешь? — срывается с языка легко, скатывается каплей бурбона, застывает на секунду, растекается в воздухе мягким дымчатым отзвуком. Чарльз пьёт его эхо, улыбка вспыхивает на губах пламенем разгорающихся вновь углей.
— Танцевать!
— Боюсь, у меня не было возможности научиться.
— О нет, мой друг, — он тянет его дальше от кресел, к окнам, и Эрик идёт как привязанный. Прикованный. Приворожённый. — То, что возможностей не было раньше, вовсе не означает, что их нет и теперь. Ты позволишь?
Эрик кивает прежде чем успевает осознать, на что, собственно, соглашается.
Правая рука Чарльза ложится ему на поясницу. Эрик сказал бы “на талию”, но звучит это слишком… по-девичьи. Внутри поднимает голову что-то резкое, тёмное, злое — от действия ли (“я — ведомый?”), от мыслей о девушках ли (девушках, которых Чарльз держал точно так же), — но Эрик гасит, заталкивает в самый дальний и пыльный угол сознания.
Чарльз и так читает в нём слишком многое.
К тому же… Эрику любопытно — первая причина. Это Чарльз — вторая. Доверять ему страшнее, чем всем людям в мире, но лишь ему одному и хочется. Наконец-то. Кому-то. Поверить.
Абсурд.
Какой сладкий и терпкий абсурд.
Чарльз тактичен как никогда — Эрик знает, что думает слишком громко, особенно после виски, но его телепат молчит и не смотрит в глаза. Думает? Сердится? Расстроен?
— Чарльз, — голос звучит хрипло и на тон ниже, чем он привык.
Чарльз вздрагивает едва заметно, поднимает взгляд, встречает его — прямо, спокойно, так до наивного, до глупого открыто.
— М?
— Ты хотел научить меня танцевать.
— Точно, — Чарльз улыбается немного растерянно. — Прости, задумался. Если ты не хочешь, то…
“Хватит читать мои мысли. Главное я могу сказать сам”.
— Я хочу.
Чарльз замирает, потом тихо прыскает, касается его плеча в нежной, бесхитростной ласке — скользит пальцами вниз, вверх, снова вниз. В груди что-то звенит, замирает, трепещет, и Эрик не пытается отмахнуться — хоть раз. Пока у них ещё есть время. Пока за окном лишь сумерки, осень, холод — не Шоу. Не крики. Не дым.
В глазах Чарльза Эрик видит отголосок своей тоски — не тоски уже, печали. Рядом, сегодня, сейчас — лишь печали. Накрывает плечо телепата рукой.
— Я должен положить её сюда?
— Сюда. Ты тоже способен читать мои мысли, признайся?
— Всё написано у тебя на лице. Не думал, что ты будешь столь откровенно демонстрировать тот факт, что роешься в моей голове.
— Про…
— Не стоит. Алкоголь. Громкость. Я помню.
Чарльз улыбается — лукаво и виновато на самую каплю.
— Ты так внимателен, друг мой.
— С тобой нельзя быть другим.
Оскорбление, звучащее как комплимент, или комплимент, звучащий как оскорбление? Важно ли. Чарльз ведь всегда понимает — даже то, чего не понимает он сам, даже то, что он сам отрицает. Поймёт и теперь.
Эрик усмехается про себя. Он ненавидит телепатов, но телепатия Чарльза — неотъемлемая часть их общения. Рейвен назвала её встроенным переводчиком с Леншерровского на человеческий и оказалась права.
— Не хочу рисковать твои благодушным настроем и заставлять учить крестики и обходные шаги, — говорит Чарльз на своём Ксавьерском, — поэтому попробуем народную версию…
Его левая ладонь уверенно, но мягко сжимает руку Эрика, пальцы правой продолжают жечь спину. Чарльз шагает вперёд, Эрик послушно — назад. Шаг, разворот. Шаг, разворот. Ноги кажутся негнущимися, деревянными, затея — глупой, но если дурацкий танец — законная возможность оказаться к Чарльзу поближе, то Эрик вовсе не против. Ощущается это остро и странно, он всё никак не может избавиться от напряжения. Он никогда не танцевал сам, но видел, как делают это другие; оказаться в роли дамы не постыдно и, пожалуй, не неприятно, но что-то грызёт изнутри от того, как легко и непринуждённо он позволил другому человеку направлять себя — пусть и всего лишь в танце.
А только ли в нём?
Эрик думает о том, как прошли последние несколько месяцев, и не знает, как относиться к открывшейся вдруг простой истине.
Инстинкты вопят о том, что надо бежать — пока не поздно. Что нужно вырваться, забыть, вернуться к своей цели, к Шоу, но…
Жарко горит камин. Жарко горит кожа под водолазкой — в том месте, где её касается чужая рука. Жарко горят голубые глаза напротив — хмельные, искрящиеся, близкие. Жарко горит в груди — там, где сердце.
И слишком много алкоголя.
Чарльз крутит его под рукой, придерживает, когда Эрик запинается о ковёр с непривычки, вдруг роняет вниз — напрягает все силы, чтобы удержать его далёкое от лёгкого тело, пока Эрик ищет точку опоры под шум в ушах, — ставит на ноги отточенным рывком. Хихикает, запрокидывая голову, смотря прямо в глаза:
— Боже, видел бы ты своё лицо!
Эрик улыбается в ответ. Что-то внутри разжимается ненадолго, неохотно отступает — только на сегодня, на остаток этого тёмного тёплого вечера.
Когда Чарльз роняет его в следующий раз, твёрдо и надёжно поддерживая под спину, Эрик тянется вверх и прикасается губами к губам.
Чарльз вздрагивает, но продолжает держать; выдыхает в поцелуй тихое “О” — и вполовину не такое удивлённое, каким могло было быть. Подаётся вперёд, отвечая.
Они всё-таки падают — но Чарльз выворачивается так, чтобы принять удар на себя. Смеётся заливисто, подставляя беззащитное белое горло:
— Забота о прекрасной даме!
Притягивает Эрика за шею, целует сам.
Камин продолжает гореть, однако тепло уже вовсе не от него.