Chapter Text
Для Тан Бо это начинается внезапно.
Просто в какой-то из дней, когда ему ещё нет пятидесяти, и даос-хён только начал принимать факт существования их односторонней дружбы, спустя шестнадцать лет их знакомства, тот самый даос-хён, великолепный, яркий и сильный, прижимает его к стене в городе, чьё название он забыл ровно в тот блаженный момент, и выпивается в его губы с опытом, которого бы Тан Бо никогда не ожидал от даоса. (Что заставляет часть его ревновать; чуть позже, когда его голова перестанет кружится, а тело перестанет трясти от ощущения тёплых надёжных рук, залезающих под его одежду).
— Я скучал по этому, — выдыхает хён ему в губы, и в этом нет ни малейшего смысла; о чём Тан Бо бы сообщил ему, если бы его разум не пытался восстановить свои функции, поражённые катастрофическим шоком.
Просто… почему?
— А почему нет? — отвечает ему хён-ним, потому что, очевидно, он спросил об этом вслух; и его хён улыбается ему такой улыбкой, которую он никогда не видел: нахальной, дерзкой и любящей. Одним словом, пленящей. Всей для него.
Тан Бо забыл, как дышать.
— К сожалению, — продолжает его хён, касаясь его губ, его щёк, оставляя всё больше и больше поцелуев, — у меня не так много времени, — добираясь до кожи его ребёр, распахивая его чёрные одежды, а Тан Бо чувствует себя раскрасневшейся девицей, которой грозится лишиться невинности (было бы чего лишаться, в самом деле), — не позволяй ему быть таким грубым, хорошо? — говорит хён, и Тан Бо не имеет даже приблизительного представления о ком тот говорит.
Его хён отодвигается, весь идеальный, такой же, как и прежде, кроме чуть красноватых губ, когда как Тан Бо нужно несколько минут, чтобы просто привести себя в божеский вид. Его хён улыбается ему, это мило, это очаровательно, это грустно. Его хён отходит от него к выходу из этого пустующего закоулка между каменным домами, и говорит:
— Делай вид, будто этого никогда не было, ладно? — и его хён смеет просить его об этом, смеясь столь же восхитительным смехом, уходя куда-то дальше, пока Тан Бо задыхался.
Боги.
Что это было, чёрт подери?!
(Как ни странно, его хён через час выглядел настолько искренне не понимающий его намёков, его почти прямых вопросов, что Тан Бо засомневался в собственном здравомыслии).
На этот раз ему пятьдесят пять, и он был абсолютно уверен, что тогда его голову напекло нещадно солнце, вызвав у него сверх реальные галлюцинации; очень горячий и очень приятный мираж, которые подписывали его ночные фантазии последующие годы, и это то, что он явно не сможет рассказать хёну, хотя тот и заметно потеплел к нему, по сравнению с тем, что было почти десятилетие назад.
Но потом:
— Сразимся? — спрашивает его хён из ниоткуда в их пути по лесу, от одной точки к другой, на пути в Хуашань, если честно; у его хёна вновь непередаваемая улыбка, она полная чего-то знающего и чего-то легкомысленного; если бы Тан Бо не был уже влюблён, то мог бы влюбиться только из-за этой улыбки.
И кто такой Тан Бо, чтобы отказываться от драки.
Конечно, он проигрывает, хотя, на этот раз создаётся впечатление, что разрыв между ним и хёном увеличился в разы; или, быть может, Тан Бо слишком часто отвлекается на смех, который удаётся поймать и принести ему ветру: нежный и наслаждающийся; ничего общего с тем, каким обычно недоступным кажется хён из своей гордости или вредности.
Тан Бо оказывается на земле, его хён стоит над ним, возвышаясь, солнце освещает его голову, как ореол, небо чистое и яркое, Тан Бо вновь думает, что он видит миражи.
— Я победил, — сообщает хён-ним, когда он не может даже ответить что-то связное, потому что его хён, с этой довольной и прелестно улыбкой садится на него сверху. — Как думаешь, что победитель может сделать с проигравшим? — его хён наклоняется к нему, его тёмные волосы падают вниз с правого плеча, касаясь щеки Тан Бо, когда он заворожён нежно-розовыми глазами; они всегда были такими мягкими, такими тёплыми?
— Н-не знаю, — старается не задыхаться Тан Бо, когда в его горле поселилась пустыня; он находит в себе ту колкость, которую обычно испытывает на других людях, — а что даос-хён хочет сделать?
И, боги, он ненавидит свой глупый язык.
Его хён наклоняется ниже, захватывая его рот также умело и легко, как тогда, когда он думал, что забыл это; Тан Бо, чёрт подери, любит этот язык намного больше своего.
— В этот раз у меня есть немного больше времени, — вновь говорит странные вещи его миражный хён, когда отрывается от губ к его шее, к его уху, дыша таким же горячим воздухом, что кузнечные печи, — ты бы хотел, чтобы я потратил всё это на тебя? — смеётся он, уже явно решив для себя этот вопрос, потому что Тан Бо стоит только прийти в себя, как его одежды вновь распахнуты, что сделать было намного легче, чем с предыдущими. — Ты бы хотел, чтобы я взял тебя здесь, посреди бела дня, где-то на лесной подстилке? — спрашивает его хён самым бесстыдным тоном, который мог существовать, и Тан Бо думает, что его разум явно превзошёл сам себя.
Тан Бо, конечно, не отказывается от этого.
(Его мышцы болят день спустя, потому что он не тратил ци на лечение; они в городе, выспавшиеся и сытые; его хён абсолютно… невозмутим.
Как будто ничего и никогда не было.
Тан Бо находит это странным, особенно когда заставляет оставаться синяками даже ещё три дня спустя, вплоть до дверей с лепестками слив).
Тан Бо начинает подозревать, что у него есть какое отклонение души или разума, которое может заставлять его видеть то, чего нет. Ему семьдесят и только сейчас он думает, что их отношения с хёном потеплело достаточно, чтобы он мог видеть тот взгляд и слышать тот смех чаще, чем нет.
Но не ту улыбку, которую он старается выжечь в своём разуме.
Ему шестьдесят девять, когда он видит ту же нежность и ласку, когда его хён прижимается к нему, в его семейном доме, не меньше, в начале вечера, едва скрытые тем фактом, что никто посторонний не имеет права входить в его личный павильон.
— Я так скучаю по тебе, — говорит его хён, обнимая его крепче, как будто не они провели последние пять дней в его доме, пока он нянчился с внуками своих братьев.
Тан Бо может только обнять его в ответ.
— Хён, о чём ты…
И его опять ловят в ловушку эти чертовски умелые губы; может быть, они имеют на него такой эффект, потому что это случается так редко? Это сложно; так сложно оторваться от него; одна из самых тяжёлых вещей, что он делал, но, чудеса, ему удаётся.
— Что происходит, хён? — спрашивает он, потому что знает, что более поздний хён ничего не скажет ему, потому что не знает, а Тан Бо чувствует себя каким-то обманщиком, если не худшим уродом в мире (он думает, что его хён периодически одержим; это одна из его теорий; она нереальна, она логична).
— Разве это важно? — не отвечает его хён, касаясь его лба своим; у него розовые глаза, он знает эти глаза уже намного лучше, чем собственные; Тан Бо не может найти никогда внутри, кроме хёна.
И это должно быть важно; ему кажется, что это одна из тайн самого мироздания; но он всего лишь человек, который влюблён.
— Не сейчас, — отвергает он собственные страхи и тянется к чужим губам сам, захватывая начало чужой неповторимой улыбки.
(Ещё позже, всего через два года, его хён, просто его хён, делает это вновь.
Это неумело и неловко, но всё равно обожаемо).