Work Text:
Он был очень странным, этот мальчик. Совсем не похожий на людей, которые меня всегда окружали. Добрый, бесхитростный, светлый. Улыбчивый. Даже когда «стальнозубый» выбил ему зуб — терпеть не мог, когда при нем улыбаются, видел в каждой улыбке насмешку, — он продолжал улыбаться украдкой, пряча лицо. И звали его легко и прыгуче — Кузнечик. Кличка — единственное, что он помнил из прошлой жизни.
Подобрали мы его на помойке за автозаправкой, он рылся в мусоре, выискивая что-нибудь съедобное. Нашла его Аза. Хорошо, что она, а не Гранд или Джером. Те бы его сначала разорвали и принесли нам в виде куска мяса. Аза — самая деликатная из всей пятерки доберманов, ее «стальнозубый» использует, когда надо найти кого-то живым и не сильно покалеченным. В тот раз мы искали служанку, сбежавшую от Серолицых — эти твари почище моего хозяина. Видимо, они хотели сами с ней расправиться. Я только мог молча посочувствовать девушке. Если бы мне дали выбор между собаками и Серолицыми, я бы предпочел собак. Они злобные и натасканы на ловлю беглецов — мой хозяин занимается выбиванием денег у должников — но я их кормлю и чищу их клетки, и они меня побаиваются и уважают.
Кузнечик, по его словам, голодал уже несколько дней. Один раз посудомойка вынесла ему из кафе объедки, но хозяйка отчитала ее за то, что приваживает нищих, и больше девушка не посмела так делать. Добрыми людей в нашей округе не назовешь. Хотя и их можно понять. Если в соседях мой хозяин и Серолицые, начнешь пугаться каждой тени и покрепче запирать дверь.
Откуда он попал на ту помойку, Кузнечик не помнил. В наших краях периодически попадались люди, забывшие, откуда они родом, и не знавшие, куда идут. Старожилы называли их Прыгунами. Возможно, и Кузнечик был одним из них. Иногда он плакал во сне, а когда просыпался, говорил, что ему снился страшный сон о красном озере и белом кораблике. Я тогда решил, что, может быть, его привезли откуда-то на корабле и здесь бросили.
В день, когда мы нашли Кузнечика, «стальнозубый» был в хорошем настроении. Только этим я могу объяснить то, что он не приказал мальчишку избить и прогнать прочь, а прислушался к моим словам и взял его мне в помощники. Я не настолько наивен, чтобы полагать, что на него подействовал взгляд лучистых глаз Кузнечика. Он подействовал на меня. Глаза у него были светло-зеленые, как молодая трава, какой она почти никогда у нас не бывает, вечно прибитая серой пылью. И эти глаза расшевелили у меня внутри что-то, что я считал давно и глубоко похороненным. Мне уже почти исполнилось восемнадцать, и я был единственным выжившим из всех мальчишек, которых «стальнозубый» брал себе в услужение. Я научился наблюдать и делать выводы, прятать свои эмоции и внимательно изучать чувства других, особенно своего хозяина, драться и держать в узде пятерку злобных псов. И только повстречав Кузнечика, я подумал о том, что потерял. То радостное изумление, с которым он смотрел на мир. Умение видеть в мире только хорошее. Даже в нашем, таком безотрадном и сером.
— Смотри, какие облака! — говорил он мне. — Красивые и пушистые, как белые барашки в голубом небе.
— Они серые, — возражал я. — Как полчище мышей и крыс, норовящее сожрать все на своем пути.
— Ты не видишь их красоты, — огорчался он, — а я не могу объяснить.
Видя, как печально сморщилось его лицо, я тогда спросил:
— Ты чего? Вспомнилось что-то?
— Ага, — он кивнул. — Помню, как рассказывал про облака вот так же — кому-то очень дорогому, кто не мог видеть, но не помню — кому…
— Еще вспомнишь, — утешал я, просто чтобы увидеть, как он снова улыбается.
Он меня покорил. Я не возражал даже против того, что с его появлением работы у меня только прибавилось — он был на удивление неловкий.
— Безрукий идиот! — орал на него «стальнозубый», когда миска с собачьим кормом переворачивалась в его будто бы наспех пришитых к телу руках, а я срывался с места, чтобы все прибрать и избежать выволочки для нас обоих.
— Прости, — говорил он мне потом виновато, — я не хотел. Эти руки… — он вытягивал их перед собой и смотрел удивленно. — Они как будто не мои… у меня такое чувство, что их не должно быть.
Я не сердился. Он был лучиком света, озарявшим мое мрачное существование. Я так хотел, чтобы он тоже выжил, хотел научить тому, что умел сам. Но у меня ничего не вышло. Он был для этого слишком добрый.
В тот день «стальнозубый» получил заказ на женщину с ребенком. Женщина задолжала крупную сумму денег одному из Серолицых, и ее собирались продать за долги. Но ее маленькая дочка никому не была нужна. Мать решилась на отчаянный шаг, попытавшись бежать вместе с ребенком. Отчаянный и совершенно безнадежный — от ищеек «стальнозубого» не убегал еще никто. И если мать была нужна заказчику живой, то про малышку «стальнозубый», похохатывая, сказал: «Вечером собак можно будет не кормить». Кузнечик, услышав это, побелел. Напрасно я пытался его убедить, что тут мы ничего поделать не можем. Глаза Кузнечика наполнились слезами.
— Мы должны что-то сделать, — твердил он. — Не можем же мы просто дать ему ее убить!
И тогда я солгал ему. Сказал, что «стальнозубый», конечно, не станет убивать девочку, что она тоже стоит денег, что ему выгоднее поймать ее живой. Я умею убеждать. Кузнечик поверил. Я надеялся, что, когда все случится, он примет это как неизбежность. Может быть, поплачет еще и успокоится. Он совсем не был похож на храброго и бесстрашного воина, способного на самопожертвование. Я ошибся.
Он не плакал. Смотрел совершенно сухими злыми глазами, как собаки притащили к ногам «стальнозубого» растерзанные кровавые останки, как Серолицые уносили женщину, потерявшую сознание от ужаса. А потом залез в наш пикап, схватил мясницкий нож, которым разделывали туши на корм собакам, и бросился на «стальнозубого».
Все произошло в мгновение ока. Рывок Кузнечика, — его не зря так прозвали, бегал он быстро и прыгал высоко — рев «стальнозубого»: «Ату его, мои детки!», клацанье клыков. Я бросился оттаскивать псов. Они вспомнили, кто их кормит, и нехотя отошли, но для Кузнечика было уже поздно. Я зажимал окровавленными пальцами рану у него на горле и смотрел в глаза, в которых стремительно затухал свет жизни. И тут я почувствовал нить.
Нить сверкала, пела и звала, она была от кого-то, кто любил Кузнечика и помнил о нем. Возникни она на мгновение раньше, и он мог бы спастись. Но дыхание его уже прервалось, и он перенесся совсем в другой мир, навсегда сбежав от всех пыток «стальнозубого».
Нить дрогнула и стала таять. И я вдруг понял, что это и мой последний шанс сбежать. От здешнего ужаса, мрака и жестокости в край, где мальчики улыбаются, а облака похожи на белых барашков. И я изо всех сил потянулся за этой нитью, прочь из своего тела, безвольно опустившегося в лужу крови, которая натекла из Кузнечика.
Когда я очнулся, то сперва решил, что тоже умер и покоюсь в облачной колыбели — вокруг все было белое — стены и потолок, мягкая постель, на которой я лежал. Я попытался пошевелить руками — и не почувствовал их. Тогда я понял, почему у Кузнечика вечно все валилось из рук — их у него (а теперь и у меня) не было. Но это меня не слишком испугало. Я решил, что смогу с этим жить. Я смогу жить любым — лишь бы подальше от мира, в котором я родился.
Вошли две женщины, тоже в белом («Паучихи», — сказал мне внутренний голос, память Кузнечика, остававшаяся в его теле). Они дали мне зеркало, и там я увидел его лицо, осунувшееся и бледное, голый череп вместо его рыжеватых волос и свои глаза. По крайне мере, их выражение было моим — горькое и усталое.
Хотелось пива и курить. Интересно, здесь все попадают в обморок, если я попрошу сигарет?.. Я ведь теперь вроде бы ребенок.
А потом пришли двое мальчишек, и я их узнал. Нить, вытащившая меня сюда, была от кого-то из них. Или от обоих?.. Один с мутными незрячими глазами и второй с мрачным взглядом и волчьей ухмылкой на губах. Они любили Кузнечика, и он любил их. Не знаю, о чем они догадались, глядя на меня, но просьба их не удивила и не шокировала. Раскуривая сигарету, которую Слепой подносил к моим губам, я думал, что тоже могу полюбить их. На самом деле, это чувство усиливалось во мне с каждой секундой. Воспоминания Кузнечика хлынули в меня потоком, стирая всю мою прошлую жизнь. Скоро от нее не останется ни следа.
Но одну мысль я запомню несмотря ни на что. Я помещу ее в самую глубину души, чтобы она держала меня как якорь при любых обстоятельствах и не дала бы совершить глупость.
«Я никогда туда больше не вернусь».