Work Text:
Двигатель «Кинемы» свистел вхолостую. По крыше слабо постукивала сыплющаяся из густых темных туч снежная крупа. Крепчал ветер, заставляя Жана кривиться и плотнее кутаться в плащ.
С самого утра мерзко скребло в горле, и теперь ощущение сожранной палки, которую обмотали хорошенько колючей проволокой, только усиливалось. Он, как всегда, подумал, что перетерпит, а теперь только и надеялся поскорее очутиться дома. Идея была говеная: на потолке в углу медленно росла плесень, протягивая лапы все дальше и дальше, и у Жана все не находилось времени на то, чтобы хоть попытаться от нее избавиться. Да и смысл? Дом проще было снести, но программы инновации до Джемрока стабильно не дотягивались. А из того, что предлагали… В лучшем случае, он переедет в точно такую же халупу с вечно пьяной бабкой и малолетним преступником в соседях. А еще каждое утро будет стараться не наступить в гнездо из шприцов в лифте, пока в полусне потягивает кофе, прихваченный из дома. Вечером снова забудет закрыть окно, уснет под промозглым ветром, а там все повторится.
Мысли ворочались как бетонные блоки, тут и там вспыхивали трещины, как от пуль, тянувшихся вереницей по побережью Мартинеза, и даже самая маленькая отказывалась формулироваться в голове. Сонно.
Хлопнула дверь.
На водительское взобралась Жюдит, протянула пакет, из которого Жан выудил горячую шаверму, забрал из чужих рук пластиковый стаканчик с кофе и сдул дымок с поверхности.
— Спасибо, — каркнул он, пока Джуд отдирала фольгу от мокроватого лаваша.
Несколько минут прошли в молчании. На лобовом стекле подтаивали и бежали каплями вниз крупинки снега, ныряя в радиатор.
— Как сегодня?
— Пахнет подозрительно. Как будто Куклов решил подсунуть нам курицу вместо кошатины.
Жан ухмыльнулся.
— Стоит нанести ему визит.
Она пожала плечами. Сорок первый просочился внутрь нее быстрее, чем можно было себе представить, расползся, как инфекция. Кто бы мог подумать еще месяц назад, что скромняжка-Джуд будет шутить наравне со всеми и так же ужасно. Впрочем, ее привел Гарри, а тот, мать его, всегда каким-то чудом находил своих. Просто поворачивался вдруг в толпе, подмигивал, не переставая всрато скалиться, и говорил что-то в духе:
— Эй, крошка, айда к нам в участок.
Так было с ним самим, с Джуд, с лейтенантом Кицураги, который еще не стал просто Кимом.
— Кстати о визитах, — Жюдит промокнула губы салфеткой. — Рене забронировала пару столов в баре. Идешь?
— Вход свободный? — Жан передернул плечами.
Вдоль позвоночника тянуло холодком, и даже включенная печка не спасала. Завтра очнется с температурой, отдерет себя от койки и вперед — причинять добро и справедливость в Джемроке.
— По спискам. Но тебя Рене позовет.
— Звучит так, будто список существует, и ты его видела.
Жюдит вздохнула, но ее голос остался ровным.
— Мы просто общаемся. Не выдумывайте, сателлит-офицер.
— Разбиваешь мне сердце своими выканьями.
— Жан.
Он поднял руки, одну с наполовину надкусанной шавермой и вторую — со стаканчиком, где кофе осталось едва ли на донышке.
— Ладно. Кто все-таки приглашен?
Жюдит одарила его неодобрительным взглядом, но все-таки ответила:
— Те же, кто и всегда. Я, ты, Трэнт. На счет Торсона и Маклейна она думает.
— А Пидье?
— Он ложится строго в десять вечера.
С Кицураги и Дюбуа и так все было ясно. Рене, наверное, единственная с удовольствием слушала его бредни то о конце света, то о криптидах. И то фото из вещдоков лично сдавала в архив. Даже и сомневаться нечего. Пригласит. А Жану придется смотреть на довольную рожу Дюбуа.
Шаверма вдруг показалась кислой на вкус. Он пожевал еще, сглотнул, сморщившись, и остаток сунул в пакет с мусором, притаившийся в ногах.
Рене бы всем оказала огромную услугу, если бы не позвала кого-то одного из них.
Сказаться больным? Гарри все поймет и снова начнет смотреть на него так, будто что-то помнит и сожалеет. Да, да, можно просто сказать нет, Рене, извини, Рене, я не хочу. Но расстраивать ее не хотелось еще сильнее.
А с другой стороны, он был по горло сыт тем, как Гарри воркует в участке, таскает то чай, то кофе на чужой стол, как оборачивается к Кицураги, когда в чем-то сомневается, как будто самая большая его в мире ценность — одобрение лейтенанта.
Нет, хватит.
Он себе обещал, что Мартинез будет концом всего. Что ни словом ни духом не даст Гарри что-то понять. Вспомнит обо всем, что между ними было, — отлично, можно будет поговорить, в очередной раз напомнить ему о мисс Ингерлунд, о пьяных слезах и мокром сопливом галстуке. Как было уже дважды.
Как было каждый день, когда случалось что-то из ряда вон.
Но теперь хватит.
Другая жизнь у Жана, другая жизнь у Гарри.
И так будет лучше для всех.
Шесть лет выть по бабе — какая тупость.
И где он теперь сам? Второй месяц воет по забывшему его мужику.
***
Три года назад Гарри был чертовски красив, несмотря на дурацкую гримасу на лице. Она удивительным образом не уродовала его, как теперь, а подчеркивала остаток задорного блеска в глазах. Это тогда Жан не знал, что блеск этот из-за того, что Гарри с самого утра глотнул из фляжки, которую держал запертой в ящике стола. На работу он всегда приходил хмурым, но потом, стоило застыть, глядя, как медленно капает кофе в чашку, наполнить ее на три четверти, разбавить молоком и бросить пару кубиков сахара, и его лицо медленно освещалось.
Кружки он приносил две. Этот «кошмар бариста» ставил перед Жаном, себе приносил черный, ухмылялся в усы и шутил, что не заслуживает ни капли сладостей. Потом Жан слышал, как поворачивается в замке ключ, скрип крышечки и глоток с последующим довольным выдохом. Ящик вставал на место с глухим стуком. И только потом Гарри принимался за работу.
Его стол был похож на кошмар: мешанина из личных дел, открытый на случайной странице блокнот с быстрыми заметками из одного-двух слов и, отдельно, скомканные черновые листы. Жан видел и не раз, как Гарри пишет «этот ублюдок» вместо «подозреваемый» и «овечка» вместо «потерпевшая». Уже потом кое-как пересказанное превращалось в сухой слогом, но детальный отчет, а лейтенант-ефрейтор становился на шаг ближе к повышению.
Он не гнался за званиями, о чем как-то сказал Жану, кривовато улыбнувшись.
Они курили на балконе, прячась за тонкой стенкой от налетевшего ураганного ветра, который нес с другого конца улицы обрывки газет и поднимал клубы пыли. Жан помнил, что спросил его об этом, только чтобы начать разговор. А Гарри… Был Гарри.
— Не хочу, — он пожал плечами и повыше поднял ворот плаща. Форменную фуражку терпеть не мог, потому что та портила его стиль. Плащ, честно говоря, тоже. Но иногда рациональная жилка становилась сильнее всего остального. — Так что хреновый напарник тебе достался.
— Почему? — Жан пощелкал зажигалкой. Та только брызгала искрами в стороны, отказываясь зажечь хоть крошечный огонек. Он потряс ее, пару раз перевернул вверх ногами и обратно и сдался.
— Мне нравится слышать голос улиц, — Гарри поднес огонек к кончику сигареты Жана. На миг осветившееся лицо Дюбуа показалось странной маской. — А если получу повышение, то буду гнить в кабинете.
Жан улыбнулся и потянул дым в легкие. Тот на миг обжег, а потом растворился внутри, возвращая мыслям четкость.
— Вы — идеалист?
— Может быть, — Гарри пожал плечами. — И не разбивай мне сердце официозом.
В его глазах плясали веселые искорки. Тогда-то Жан понял, что окончательно и бесповоротно пропал.
***
День, когда Гарри не появился на работе, он помнил ясно. В окно било солнце. Луч ровно отсекал половину стола, за жалкий десяток минут раскаляя телефонный диск до такой степени, что было больно касаться. Поэтому номер Жан набирал по правилам: три секунды и менял палец, чтобы не обжечься. Стоило, конечно, сходить за перчатками: пачка тех, что валялись в столе, не подходила. Слишком тонкие.
В ухо комариным писком пробивались короткие гудки.
Жан отложил трубку и рассеянно побарабанил кончиками пальцев по горячей столешнице. Под руку попались материалы дела, за которыми он заглянул в архив сразу же, как пришел. И, не придумав ничего получше, он отмерил себе десять минут и принялся разбираться в показаниях, списке улик и чужих мотивах.
В трубке снова были гудки.
Потом летучка. И то, что Гарри исчез, никого, кроме Жана, не волновало.
— Появится. Завтра или послезавтра, — Маклейн пожал плечами.
От него одуряюще пахло мятной жвачкой и одеколоном. Он покосился на Жана и ободряюще ухмыльнулся.
— Не в первый раз такая херота. Обдолбался наш Маллен. Странно, что еще не позвонил тебе и не присел на уши с этой своей… как ее… Мак! — он развернулся, едва не смахнув локтем стопку досье со стола, и заорал на весь офис: — Как зовут девку, из-за которой Дюбуа вечно пытается сдохнуть?
Ответа Жан не услышал. Развернулся, схватив с вешалки мундир, и вылетел на улицу. В уши ворвался гул эстакады. От нее в сторону бывшей швейной фабрики неслись клубы пыли и мелкие камушки, которые перемалывали колесами тяжело груженные фуры.
До дома Гарри была пара кварталов быстрым шагом. Такая же типовая многоэтажка, как и у Жана, с мелким магазинчиком на первом этаже, откуда его окликнул пьянчужка, но Жан пролетел мимо. Нервным шагом вверх по лестнице на пятый. У общей двери висела табличка с фамилиями жильцов. «Дюбуа» там Жан не обнаружил, а потому, вспомнив строки из личного дела, пошел искать нужный номер квартиры.
Входная дверь была старой. Цифры покосились, шестерка висела на одном гвоздике вверх ногами, остальные кое-как еще держались. Жан пару раз ткнул в кнопку звонка, приложился ухом к двери. Потом постучал кулаком. Получился глухой невнятный звук, который едва ли услышишь, если не проходишь случайно мимо. Жан стукнул еще, дверь задребезжала, как старуха, а потом что-то выпало со звоном, и она медленно приоткрылась.
Он ждал, что изнутри дохнет пылью, что будет дорожка из старых и новых следов, к которым он привык, заходя в «нехорошие» квартиры (а эта прямо-таки кричала о том, что она «нехорошая»), но ошибся. И вздохнул с облегчением.
Чисто. Слева пахло влагой и порошком, впереди сиял проем окна, на котором колыхалась тонкая занавеска. И ровно посреди коридора валялся ботинок, чуть дальше — пиджак и форменная рубашка.
Жан отмер, шагнул внутрь, аккуратно прикрыв дверь, набросил цепочку на крючок и решительно пошел вперед.
Там оказалась маленькая кухня. Аккуратная, была бы даже уютной, если бы не батарея из пустых бутылок под столом. Жан глянул лишь мельком. Его внимание занимал только Гарри. Он храпел на столе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, всклокоченный, в тонкой майке без рукавов. Перед ним стояло штук шесть таких же бутылок, как и под столом. И…
«Вилье» в руке, с пальцем на спусковом крючке.
Жан отошел в коридор и только потом аккуратно позвал:
— Гарри.
Тот не пошевелился, только коротко всхрапнул. Пальцы на пистолете сжались, из недр дула раздался сухой щелчок. Жан выглянул. Дыр в обоях не было, с потолка не сыпалась штукатурка. Либо не заряжен вовсе, либо патрон всего один. Да и… Если бы были выстрелы, в участок бы непременно кто-то позвонил.
«Нет, — от шепота внутреннего голоса прошибло холодным потом. — Здесь никто бы не стал вызывать копов».
— Гарри.
«Вилье» заскреб дулом по столу. В кухне одуряюще пахло абрикосами, будто кто-то разбил флакон духов. Пальцы Гарри сжались на рукояти снова и медленно расслабились.
— …ра, — он невнятно пробормотал, потерся лбом о предплечье и с трудом поднял голову, глядя слезящимися глазами на мир. У него распухло лицо, да и пальцы тоже, Жан теперь ясно это видел. Как и то, что стол в этой нежной светлой комнате усыпан окурками, что, наверное, скатерть раньше была белой, а теперь на ней расплылись колечками и кляксами бурые и коричневые пятна. Пахла переполненная пепельница, с пяток окурков валялись рядом.
— Гарри, у тебя револьвер в руке, — голос застыл. Жан будто наблюдал сам за собой со стороны. Все было чужое, будто не с ним. Будто он остался стоять, привалившись плечом к дверному косяку, а кто-то другой, в его теле, с его голосом, прошел вглубь кухоньки снова и аккуратно забрал «Вилье».
Внутри оставался один патрон.
— Прости, — Гарри проскрипел, как несмазанное колесо. — Прости, офицер, я облажался.
Он поднялся, качаясь, стукнул себя ладонью по лбу. На губах скользнула пародия на улыбку и тут же сморщилась, стекла прочь.
— Больше не повторится, — пообещал он, а потом, отвернув кран с холодной, щедро плеснул в лицо. По усам и бакам потекло, Жану показалось, что он услышал судорожный вздох, а потом Гарри обернулся. — Я не подведу.
Но он солгал.
***
— Да, конечно. А у тебя?
Щебет Рене раздавался в глубине комнаты. Она накручивала на палец телефонный провод и нежно улыбалась. Пидье недовольно топтался рядом, ревниво поглядывая на трубку, и поджимал губы, будто застукал жену с юной любовницей.
Все встало на свои места, став настолько нормальным, будто все они работали белыми воротничками в офисе. Будто два месяца назад не перетряхнуло всех из-за Гарри. И только один Жан до сих пор следил за каждым его шагом.
Дюбуа был чист: это показывали результаты медосмотров, психэкспертиза и прочее. Но Гарри не был бы собой, если бы не зациклился на чем-то.
В этот раз — на Киме Кицураги, который изрядно поднял им всем показатели, когда перевелся в участок.
Смотреть было тошно, а потому Жан избегал обоих и позже стал стараться почаще составлять компанию Жюдит в патруле. Впрочем, после Мартинеза никто этому не удивился.
С Гарри они не ссорились, нет. Просто разошлись в разные стороны.
Жан подумал, что так будет лучше, но теперь все чаще и чаще склонялся к мысли о том, что пора решать проблему радикально.
Он был хорошим копом. В другом участке его бы с руками оторвали, но Жан какого-то черта продолжать тянуть лямку в сорок первом. Он даже писал прошение о переводе, но в руки начальству его так и не отдал. И думать об этом он не любил — однажды сам с собой сошелся на том, что просто любит разгребать дерьмо за Дюбуа, и, кажется, почти с этим смирился.
Холодная логика, просыпавшаяся, когда он иногда пешком возвращался домой под завывания ветра, подсказывала, что ни черта он не смирился, это раз, и стоит просто один раз поговорить с Гарри, это два. Проблема была только в том, что разговорами Жан был сыт по горло. А потому ходил по кругу, день за днем наблюдая за тем, как Гарри общается с кем угодно, но не с ним, варит кофе для Кицураги и искренне пытается вернуться к роли главы отдела.
Тошно.
Он глубоко вздохнул, помассировав виски, и вернулся было к материалам дела, которые отложил еще вчера, чтобы набросать список тех, кого нужно опросить, и составить маршрут. В углу стола валялось приглашение от Рене с ангелочками и сердцами. В том, что она выйдет замуж за своего «котеночка», никто не сомневался еще месяц назад.
Рене, уже-не-новенькую секретаршу, успели полюбить, а потому, когда она как-то пришла на работу с плохо замазанным фингалом, поговорить с ее теперь уже бывшим предложили многие. Впрочем, она все решила сама: обратилась к своему почти-супругу, тот спустил мудака с лестницы, а сорок первый сначала умудрился забрать дело, а потом и вовсе спустил на тормозах.
За своих здесь стояли горой.
Во всяком случае раньше.
Жан вздохнул. Приглашение то ли манило его, то ли злило — он так и не определился. Какая-то часть себя говорила ему, что идти не стоит: счастливая рожа Гарри испортит настроение за три секунды, другая, более терпеливая, уверяла, что игра стоит свеч. Силы были равны, а потому Жана хватало лишь на то, чтобы буравить картонку взглядом уже вторые сутки.
За спиной звякнул телефон: Рене наконец положила трубку, и цокот ее крошечных каблучков, приближавшийся к Жану, звучал как набат.
Он так и не дал ей ответа. И ничего не хотел решать. Он хотел было даже кинуть монетку, но это было совсем уж глупо.
— Сателлит-офицер! — ее довольный голос заставил Жана обернуться. Он даже изобразил подобие улыбки, которая ему самому показалась жутковатой гримасой. Будто уголки губ натянули чуть ли не до скул и так оставили. Но Рене ничего не заметила.
— Ну что, заказывать на вас столик?
— Ох, Рене… Сколько еще у меня есть времени на подумать?
Она чуть помялась, кусая пухлую губу, но потом ответила:
— До сегодняшнего вечера. Потом я не смогу забронировать больше. Но, Жан… Может быть, вы все-таки сможете?
Он взглянул на нее чуть виновато, кивнул на дело, желая спрятаться за ним, как за щитом.
— Если успею.
И не спрятался вовсе, потому что за плечом Рене замаячила рыжая куртка.
— Я помогу, сателлит-офицер.
Жан подавил полный досады вздох.
***
Час спустя они курили внизу у «Кинемы».
— Нахуя? — спросил Жан и, глянув в зеркало сбоку, поправил форменную фуражку.
Кицураги поморщился, но обошелся без замечаний на этот счет. Он привалился спиной к гладкому боку мотокареты и тоже покосился в зеркало, открыто встречая чужой взгляд.
— Вам нужно поговорить, — коротко ответил Кицураги. — Может быть, даже нам с вами тоже, сателлит-офицер.
— Жан, — буркнул он в ответ и услышал шелест сигареты в пачке. Одну Кицураги сунул в рот, вторую протянул ему. И Жан, помедлив, взял. От предложенной зажигалки не отказался тоже, и несколько секунд они стояли, пытаясь не дать ветру сдуть крошечный огонек. От рук Кицураги исходило сухое тепло.
— Тебе-то какое дело? — после первой же затяжки Жан будто проглотил комок в горле, а голова показалась воздушной, как шарик. Но со второй чувство ушло, будто было призраком или иллюзией, потому что в призраков он не верил.
— Потому что меня это тоже касается. И в некоторых вещах я не гордый.
Кицураги улыбнулся ему, коротко и мягко, стряхнул пепел и затянулся еще, прикрыв глаза.
— Если позволите, Жан… И не слепой. Я видел ваше прошение. Гаррье хотел писать такое тоже.
— Какое мне дело? — он выдохнул сизое облако, затылком прижался к синей дверце. Небо тоже было сизое, затянутое облаками так, что в этом полотне не было ни единого просвета. Прямо как в жизни.
— Зачем просить о переводе, если вам правда нет дела?
Жан кивнул. В глубине горла поселилась горечь, которую он все никак не мог сглотнуть. Но теперь хотя бы из-за сигарет, а не чего-то еще.
— Хорошо. Допустим. И ты хочешь, чтобы я сходил на вечеринку. Зачем?
Кицураги вздохнул.
— Иначе вы не поговорите, — коротко пояснил он. — Я бы мог сказать, что меня волнуют в основном показатели и что отдел попросту расформируют, если Гаррье еще раз поймают на пьянстве. Но давайте начистоту. Мартинез что-то сломал.
— Он не сломал, он распидорасил так, что даже осколков не осталось, Ким.
Но Жан лжет сам себе. Не осталось бы — ушел бы, как Дора, в другое место, к другим людям. Не курил бы здесь, не злился бы неделями дома, не избегал бы Гарри. Или лучше. Ему стало бы все равно.
Осколки остались, пополам, в обоих.
Только из Жана они торчат, как из сраного ежа, а Гарри свои проглотил.
Жан ухмыляется.
— Что он тебе рассказал, Кицураги?
— Что вы любите кофе со сливками. Что скидываете одеяло во сне. Что готовите завтраки лучше, чем в кафе. Что ему стыдно.
Тоскливый выдох покидает легкие, оседает каплями на ветру, несется вверх, растворяясь в вышине, и Жан думает, что разбиться сильнее нельзя, но оказывается, что можно. Недели, месяцы, годы, все плывет перед глазами, картинки выбрасывая на поверхность прибоем. Три — правда. Последнее… Что ж, посмотрим.
— Я приду, — говорит он, щелчком отбрасывая окурок точно в урну, и, неслышно: — Спасибо.