Chapter Text
Мегуми дрожал в её объятиях. Сопли и слёзы размазывались по плечу и впитывались в пропахшую антисептиком ткань.
“Ты всё-таки жива.”
Цумики ждали тонны объяснений.
1
– Остановите здесь, Иджичи-сан!
Дверца машины хлопнула, навсегда отрезав её от мира больничных палат, ядреного запаха спирта и иголок, воткнутых в вены.
После двух лет сна каждый шаг ощущался, словно секундный полёт. Как лепесток лилии, она ждала своего дня солнцестояния. Пряталась в тени четырёх стен, чтобы выбраться из бутона проклятия, раскрыться совершенно новой душой и развеяться семянкой на ветру, что унесёт её к близким. Туда, где жизнь врастёт с корнем в сердце и заставит круговорот цветения повторяться снова и снова.
Внезапно с моря пожаловал бриз, и зелёные листья вокруг затанцевали в паре с её длинными локонами. Ветер порезал щёки и поцарапал лёгкие, стоило ей разинуть рот от забытого чувства. Но, несмотря на кашель, что вырвался мгновенно, она просто не в силах была остановиться вбирать в себя естества вселенной, казавшиеся настоящими чудесами.
Потоки воздуха коснулись кожи головы, освежая мысли. Аромат с привкусом соли, точно стащив с чердака давно позабытые, засыпанные пылью коробки с отснятой фотоплёнкой, запустил в разуме цепочку кадров.
Детство. Счастливое или нет – в детстве цвета выглядели ярче, слова весили меньше, время текло медленнее и самые крохотные события воспринимались на уровне природных катаклизмов. Даже если жизнь была не из простых, ходить по земле давалось легче.
Она до сих пор могла услышать прибой волн.
Они разбиваются о берег, рассыпаются на песке, и, перевоплощаясь в пену, возвращаются в море. Солнце порой выползает из-за облаков, чтобы лениво устроиться на сером небе и выстрелить слабыми лучами на поверхность морской воды. Глаза слепит.
Под боком стоит Мегуми, жмурится от блеска лучей и специально громко дышит, формируя горячим дыханием пучки пара перед своим носом. Как подобает вечно задумчивому ребёнку, он не сразу реагирует на восклицание Цумики.
Она указывает на упитанного орла, что проносится над их головами. Исполинские крылья рассекают дымку облаков и отбрасывают на землю тень. Птица словно висит на ниточке, управляемой кем-то с небес, и постепенно, с завораживающим изяществом, исчезает из виду, пока окончательно не теряется в дали. Правильно говорят: орлы могут долететь до солнца. Остаётся надеяться, что огненный шар их не обожжёт.
Мегуми сосредоточенно, будто всё ещё пребывая в собственных размышлениях, кивает в ответ на увиденное, шмыгает и вытирает нос варежкой. Цумики смеётся.
Тогда на улице уже во всю разгуливала Зима.
– Фушигуро-сан! Фушигуро-сан, разве можно вам так спешить?
Иджичи изрядно перенервничал, пока догонял её под свидетельством не жалеющего летнего солнца. Сумки утяжеляли его плечи, и пот блестел на виске.
– Я наконец встала на ноги и еле держусь, чтобы не вызвать самого Годжо Сатору на поединок. Будьте ко мне снисходительны, Иджичи-сан, – объяснила Цумики с предельной серьёзностью, сцепила руки за спиной и мотнула головой в бок, вроде прося идти за ней. Мгновение спустя щеки искривила скромная улыбка.
Иджичи не стал открывать рот, схватил лямки сумок на плечах понадёжнее и последовал за ней по мощёной булыжником дороге, уступчиво отставая всегда на пару шагов.
Каблуки стучали по камням. Сосны покачивались из стороны в сторону и шумели так, будто шептались друг с другом. Впереди показались знакомые тории, стоило Цумики свернуть за угол. И вот, спустя годы, она снова шла по родной дороге, что когда-то, казалось, в другой жизни, была для неё путём в ужасы неизвестного шаманского мира. Сейчас же, минуя ворота, обозначающие для обычных людей – проход на святую территорию, для магов и знающих – дверь в мир магии; дорога вела её к семье, к нормальности и комфорту.
Человек у подножия лестницы, что поднималась к очередных воротам, превращался в знакомую персону. Та же форма магического техникума, та же шевелюра, отдающая на солнце серебром. Глядя на Сатору теперь, на лице которого, за тёмными очками, скрывалась едва заметная на первый взгляд трагедия – опущенное веко отсутствующего левого глаза; Цумики понимала, что нормальность – понятие для них всё-таки расплывчатое. Сатору улыбнулся и помахал ей.
Что-то до боли скрутило под рёбрами.
Пока она спала под охраной в мягкой постели, они страдали, боролись с нечистью, перетирали кости в порошок и лили кровь за данное ей просто так право любоваться небом над головой.
Нужда увидеть брата, Мегуми, ставила ей подножки. Сатору тут же оказался рядом и подхватил Цумики за плечо.
– Ты уже уверенно ходишь, я смотрю, – он подмигнул ей сохранившимся глазом. Белоснежный веер из ресниц вспорхнул, и обнажилась величественная сила, за которой ненавистно охотились и часть которой хладнокровно отобрали. Пронзительная голубизна этих магических радужек была сюрреалистична и с самой первой встречи с ней вызывала мурашки на коже.
Цумики преодолела первые ступени лестницы и похлопала Сатору по руке, где от кисти и вниз под рукав формы, выступали глубокие шрамы, – самые честные хроники его ноши, – А я смотрю, ты всё такой же шустрый.
Сатору отвёл взгляд; натянутая, словно струна, что вот-вот порвётся, ухмылка заставила его слегка поджать губы; и слова, как еле слышное журчание воды, вытекли, надеясь, что их не различат, – Будто ничего не терял, да?
Силуэты из теневой пыли медленно искажались и ползли по бетонным ступеням.
Мир поменялся. Течение времени рвануло в другую сторону. Кому-то Сильнейший запомнился поломанным оружием, кому-то – одним из самых близких людей на Земле.
И полжизни знакомства с ним не хватило на то, чтобы раскусить твёрдый комок его мук и посмотреть, какие солёные реки таились внутри.
Цумики никогда не встречала того, кто настолько мастерски посыпал свою израненную душу розовым глиттером, с дудкой в зубах прыгал на сломанной ноге и ставил данный с рождения долг играть тяжёлую роль превыше личных чувств, как это делал Сатору.
Он спас их. Семнадцатилетний, неокрепший маг забрал двух детей из разрушенных, инфантильных семей и привёл в колледж, где им выделили место. Сатору не появлялся часто, но рот не сох от жажды и голода, а ноги всегда оказывались в тепле – что было раем после захудалых квартир, с единственным развлечением прилагающимся к ним – смотреть, как родная мать утопает в кресле, смахивая зловонный пепел сигареты в бутылку с недопитым пивом.
Цумики никто не учил судить людей по поступкам, она была наивна и добра, но никогда не глупа. Зная, что Сатору сперва начал помогать им с мыслью о собственной выгоде, она всё равно уважала его; она всё равно видела груз на молодых плечах; она продолжала лицезреть, как у него формировалась привязанность к каждому; она восторженно встречала его, Сатору, вернувшегося из длительной командировки с очередными сувенирами в руках.
Но всего этого бы не было, всего этого она бы не получила без…
– Мегуми, кстати, ещё дрыхнет, – Сатору цокнул каблуком о последнюю ступень и потянул Цумики за руку.
– Я так и знала, – она запыхалась, отмахнулась от помощи, оперлась ладонями о колени и отдышалась, вспоминая свои собственные слова о желании поединка. Передние пряди липли к лицу. На сетчатки глаз будто кто-то капнул чёрных клякс. Рядом послышались шаги и вздохи Иджичи. – Будить его по утрам всё так же весело?
– О, да…
Цумики выпрямилась, чуть пошатнулась, поправила чёлку и была уверена, что ослепла. Сатору хлопнул ладонями. Прежняя натужность испарилась, в его ухмылку впитались дерзость и абсолютный азарт; уголки губ практически дотянулись до ушей, обнажив ряд белоснежных зубов.
Ветерок охладил влажную от пота кожу. В атмосфере вокруг появились нотки заговора.
– Пойдём-ка разбудим его, между прочим.
2
Они прошли ворота и попали во внутренний двор, чтобы затем двинуться к общежитиям.
Храмы глядели на них свысока. Внешний вид зданий, выполненных в древне японском стиле, уносил Цумики в прошлое, когда она проводила свободные от занятий и школы часы, валяясь на траве с книгой в руках и очерчивая взглядом благолепно вырезанные узоры крыш; пока на крыльцо выкатывались резкие звуки тренировок Мегуми и Сатору, точнее – швыряния кого-то о татами.
Солнце достигло высшей точки на ясном небе.
Уникальные ароматы стирального порошка, влажной древесины и свежего постельного белья ударили в ноздри, стоило Цумики переступить порог общежития.
Внезапно раздался телефонный звонок. Прежде чем принять его, Сатору по-ребячески заныл и указал пальцем вправо, на определённую дверь, – Там логово совы, – и этим же пальцем повлёк за собой Иджичи, – а у меня срочное задание, – продолжил он, по привычке подмигнув.
– Твоя комната остаётся прежней, Цумики, – скромно предупредил Иджичи и с её вещами в охапку побежал за Сатору.
Хруст досок под ногами прекратился. Цумики осталась в коридоре одна. Она приподняла бровь, цокнула, оглянулась на дверь и медленно к ней подошла.
Кулак постучал по дереву. Два раза, как со скрежетом зубов и нескрываемым раздражением годами учил Мегуми.
Ни топота, ни голоса за стеной не раздалось.
Кулак постучал ещё два раза. Ничего.
Цумики приложила ухо к двери. Прозвучали шевеления и шорохи, которые отогнали мысль, что её привели к пустой комнате.
Приближающийся, увеличивающийся по громкости топот. Щелчок замка. Поворот ручки.
Ожидая чужого ворчания, по лицу Цумики расползлась ухмылка. Дверные петли протяжно замычали.
– Ме-гу-ми… – по слогам, громко, специально надоедливым тоном, проголосила она, раскинула руки в стороны и…
В коридор высунулась розовая макушка.
Это не то, что она ожидала увидеть…
Тишину почти необитаемого этажа общежития порвал громкий зевок. Полуденное солнце ломилось через окна, отчаянно выплескивало свои пылающие лучи на противоположную стену и задевало мальчика, представшего перед Цумики.
Очевидно, мальчик не звался Мегуми.
Он держался одной рукой о ручку двери, другой потирал глаз. Розовые локоны очаровательно взлохматил сон. Рубашки на мальчике не было, как не оставалось и места, свободного от следов тяжёлых сражений:
На до сих пор не избавившемся от детского жира лице грубый рубец застыл в уголке губ, как кривая заплатка; от переносицы до века тонкая полоска кожи стала длинным желобом. Внушительные шрамы иссекали и огибали натренированные мышцы мальчика, тянулись и располагались в хаотичности, но вместе с этим, словно полосы тигра, украшали, создавая ауру опасности, и будто одна огромная система собирались в центре груди. Там, где под рёбрами билось сердце, зажила особенно крупная рана – светлый овал с рваными краями, напоминающий звезду.
По спине Цумики пробежали мурашки, когда мальчик распахнул сонные глаза и уставился на неё. Солнце выстрелило светом прямо в его янтарные радужки; они блестели, как золото, и источали живущий внутри огонь вместе с воинственной яростью. Необъяснимая энергия пылала вокруг него, стимулируя разум представлять события, в которых сильные мышцы рук напрягались, помогая уничтожать противников, а порезы, ещё не превратившиеся в шрамы, истекали кровью. Неокрепшие ноги Цумики вдруг завибрировали, просясь в побег, а потом…
Мальчик улыбнулся.
Он наклонил голову, точно пёс, и почесал свободной рукой затылок. Щёки покраснели, когда он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Цумики его перебила:
– Извини, что потревожила, я, наверное, комнату перепутала…
Она поклонилась, качнулась на пятках, собираясь уйти, а её фамилия, произнесённая звонким голосом, её остановила.
– Фушигуро-сан, вы ищете Мегуми?
Собственные пряди ударили её по глазам, мотнув она голову.
– Откуда ты знаешь…
– Мегуми часто о вас рассказывал, ну, и мы с вами однажды встречались, хотя, получается не с вами… Эм.. Всё достаточно сложно…– мальчик нахмурился и мило надул губы бантиком. Светящиеся пятна солнца упали на его розовые скулы. По какой-то причине розовый цвет становился всё ярче и ярче.
За его спиной стали отчетливо слышны ругательства, нытьё и топот.
– Но комнату вы не перепутали, – наконец промолвил он. Дверь кто-то изнутри толкнул.
Цумики, увидев потрясённое выражение на лице своего брата, закусила щёки с внутренних сторон, всеми силами держась, чтобы не засмеяться. Шевелюра Мегуми была в беспорядке; на виске отпечатался след от подушки; веки и слипшиеся ресницы его дергались, защищая высохшие глаза от свирепого солнца. Он выглядел так, будто совершил абсолютно постыдный, непозволительный поступок.
Замерев, облокотившись о дверной косяк, Мегуми быстро метнул взгляд на мальчика, сунул ему в нос появившуюся из ниоткуда толстовку и выскочил из комнаты. Дверь захлопнулась с силой, что сотрясла пол и стены.
Избавился от улик.
Лицо его и кончики ушей залились красной краской. В атмосфере вновь воцарились загадочные оттенки тайн.
– Мегуми! – Цумики поразила его бестактность. – Нельзя вот так обходиться со своим… другом.
Её бесцеремонно схватили за плечи и начали выталкивать из общежития.
– Нельзя вот так появляться, не предупредив.
– Я постучала два раза!
– Это не тот вид предупреждения, о котором я говорю.
Она сдалась. Мегуми тоже. Он вывел её на улицу, а сам, зевая, возвращался по ступеням в общежитие.
– И куда ты пошёл?
– Ссать.
С этим чётким, не оставляющим возражений заявлением его фигура исчезла в тени коридора.
– Он стал ещё на сантиметр выше, это точно, – заметила Цумики. Зелёные кусты зашуршали, соглашаясь.
Защебетали птицы в унисон с урчанием желудка.
3
Шторы трепыхались на потоках сквозняка, что пролетал через приоткрытое окно и разносился по одинокому пространству столовой. Кольца карниза бряцали под аккомпанемент скребущихся об оконные стёкла веток кустов. Некоторые стулья были выдвинуты из-под столов, на ходу брошенные учениками; в раковине скопились грязные тарелки и заполненные остатками кофе чашки, а по поверхностям подвесных шкафов прыгали солнечные зайчики.
Цумики вдохнула запах домашней старости – приторный, липкий, чуть изменившийся временем и новыми людьми, но никогда не выветривающийся.
Луна наблюдает за Мегуми, посылает через окно острые полосы, что озаряют пылинки, кружащиеся в комнате. Из-под вздымающейся кучи одеял вылетают звуки мерного сопения и торчит запутанная шевелюра. Цумики в последний раз поглаживает место, где под одеялом должно быть спрятано плечо её брата, и с уверенностью, что тому удалось провалиться в сон, встаёт и с особой осторожностью выходит в коридор.
Прохлада покалывает голые ступни и кусает шею. Ощущение чужого присутствия, скрип досок и пение кустов, подталкивают Цумики озираться по сторонам. И вдруг, посмотрев налево, она замечает горящий в общей столовой свет.
– Что ты делаешь? – спрашивает Цумики, когда обнаруживает чем-то занятого у столешницы Сатору. От него пахнет смесью из гнили и ванили, форма, в которую он одет, в некоторых местах запачкана непонятной грязью, а на скуле, рядом с отёками под глазами, висит сгусток воздушного крема.
Сатору не задаётся вопросом, что посреди ночи там делает Цумики, лишь разворачивается, воодушевлённо улыбается, показывает помятый и наполовину опустевший кондитерский мешок и отвечает: – Мегуми приручил нового шикигами! Я собираюсь накормить его на завтрак самодельным тортом.
Подкравшись ближе, Цумики громко вздыхает: кривой, косой, белый кремовый пёс глядит на неё с торта своими шоколадными глазами-бусинками и улыбается. Она улыбается в ответ, ведь наконец получает представление об одном из творений брата. – Нужна помощь?
– Осталось только пара штрихов, но я буду премного преблагодарен! – восклицает Сатору и похлопывает Цумики по волосам измазанной сладким кремом ладонью, а затем достаёт красный краситель.
Щелчок!
Температура воды в чайнике постепенно увеличивалась. Мальчик, который ранее поприветствовал Цумики перед комнатой Мегуми, стащил три кружки с полок в шкафу: первая с изображением тигра, вторая с рисунком морды белой гончей и третья с фиолетовыми разводами, что издалека смахивали на лилии.
– Кофе, чай? – предложил он, приподнявшись на цыпочках, чтобы достать с предпоследней полки коробку с чаем и стеклянную банку растворимого кофе.
Цумики улыбнулась, согласилась на чай и неловко опёрлась ладонями на холодную столешницу. Разглядывая этого незнакомого мальчика теперь, она не шарахалась и не норовила бежать. Как очевидно близкий для её брата человек, он вызывал у неё неподдельный интерес.
Бурление воды усиливалось, пар разбрызгался и налепил на стены капли. Синий огонёк погас, кнопка щёлкнула. Шторы в очередной раз затрепетали, ударяясь о стены, а розовая прядь у виска мальчика под напором сквозняка выставила напоказ пострадавшую раковину уха. Половинки не было.
К этому времени в кружку с рисунком гончей уже насыпали коричневые гранулы кофе. Из остальных торчали ниточки от пакетиков чая.
– Вы хотите есть? – мальчик снял чайник с подставки и принялся разливать кипяток. Запахло кофейной рекой, что затопила чайные плантации. Журчание прекратилось, и опять столкнувшись с чужим взглядом, Цумики не испугалась.
– Да, – дал о себе знать Мегуми, когда появился в кухне. Рука выхватила кружку быстрее, чем Цумики успела придумать ответ.
Ножки стула прокатились по паркету. Мегуми шлёпнул книгу о стол, сел и положил голову на предплечья, продолжая сжимать в руке свою порцию кофе. Его глаза вскоре устремились в определённую точку, а Цумики, предаваясь любопытству, проследила собственными зрачками невидимыми чернилами намеченную траекторию и увидела того, о ком догадывалась.
Она кивнула ожидавшему её ответ мальчику рядом, тот отхлебнул один глоток и подошёл к холодильнику, – Что хотите? – спросил он, исследуя содержимое.
– Фрикадельки, – пробубнил Мегуми.
– Мегумин, я пытаюсь спросить Фушигуро-сан.
Сколько Цумики знала Мегуми, его всегда, ещё с детства, до ужаса бесили любые проявления нежности, что касалось и слов, тем более – прозвищей. Сейчас же ситуация разнилась. От него нельзя было получить никакой реакции; лишь недовольный бубнёж, который, по всей видимости, выражал его недовольство по поводу замечания и завтрака.
– Кто-то здесь избалован… – прошептала Цумики самой себе и пригубила чай.
Мальчик у холодильника, казалось, этого не услышал.
– Какие ваши любимые блюда, Фушигуро-сан? Что обычно едите на завтрак? Омлет? Может, что-нибудь сладкое?
Неловко рассмеявшись, Цумики покрутила в ладонях горячую кружку и призналась: – Я ела обычную еду слишком давно, чтобы помнить, какую именно я бы предпочла, поэтому, – она пожала плечами, – выбирайте вы, ребята. И, пожалуйста, зови меня просто Цумики.
На нескончаемую минуту наступила удушающая пауза.
Мальчик посмотрел на неё через плечо, расслабленность сменилась беспокойством. Брови нахмурились, рот не находил нужных слов, а холодильник пищал, умоляя, чтобы его закрыли. Сожаление будто повисло на потолке, разрасталось, подкармливалось чувствами и прошлым, давило присутствием на каждого, кто находился в комнате, и убеждало сдаться.
Но это не про Цумики, она ни в коем случае не хотела запомниться жертвой.
И, казалось, мальчик перед ней словил верную волну. Как веником смахивают пыль, он отогнал жалость и прошлое.
– Тогда фрикадельки! – ухмыльнулся он и засветился ярче летнего солнца. – Может, просто-Цумики не будет против помочь просто-Юджи в их изготовлении?
4
Когда Юджи навалил в миску с фаршем четыре столовые ложки имбирной пасты и отправил броском питчера опустевшую, но не очищенную от налипших к стенкам остатков, банку Мегуми, Цумики не удивилась.
– Главное – не волнуйтесь, эти фрикадельки готовятся очень просто. Даже у Мегуми получилось, – акцент на слове “даже” немного позабавил её. – Думаю, всё потому, что мы следуем фирменному рецепту моего дедушки.
– Мило!
Но проклятие – злая вещь, а Цумики никогда не была магом. Поэтому пальцы были ей неподвластны, словно управляемые нитями проклятия, дрожали, роняли ложки, неправильно лопали скорлупу яиц, и если мять фарш они ещё справлялись, крутить мясные шарики ложками было пыткой. Юджи пошёл на компромисс и избавил их от ложек, демонстрируя, как сформировать фрикадельки ладонями. Тогда Цумики обратила внимание на левый мизинец. От него осталась лишь первая фаланга.
Юджи это внимание заметил, – Ох, его Сукуна оторвал, прежде чем… – он брезгливо повёл плечами, а потом застыл, будто мизинец ему оторвали прямо в эту секунду. И взгляд его помутнел, устремился вовнутрь, – Не стоило мне вспоминать, простите. Впрочем, это ерунда в сравнении с тем, какие беды я навлёк на Мегуми, вас и других.
Сукуна…
Значит, Юджи – тот самый Итадори Юджи, знаменитый сосуд Сукуны, о ком с засохшими слезами на щеках неустанно повествовал Мегуми в день пробуждения Цумики. Тот, кто неоднократно спас её брата, тот, из-за кого он же и пострадал, чуть не умерев (Мегуми настаивал винить в этой ошибке его и его упрямство), и так же тот, кто в итоге боролся до самого конца, убил Сукуну и вызволил душу Мегуми из заточения тьмы.
Слова, эмоции, объяснения и мальчик рядом с ней сложили пазл.
Если бы только память Цумики не была скупа на имена…
Юджи издал смешок, похожий на бульканье фрикаделек в кастрюле, – Мне, кстати, нужно извиниться перед вами. За то, что так вышло. Я был глуп, неосторожен и… Мне жаль, – его руки пробивала едва заметная дрожь. Ссутулившись, он трясущимися пальцами, точно как Цумики, лепил идеальные шарики.
Сердце Цумики сжалось. В его тихих словах звенела оглушающая, непрощённая себе вина. Признание Сатору в потери части своей техники произносилось с подобной интонацией, раскаяние Мегуми тоже. Цумики уверена – её извинения за то, что позволила проклятию разлучить её с семьёй, звучало примерно так же.
– Почему ты думаешь, что мне нужны твои извинения?
Юджи вытянулся, расширил глаза, а Цумики улыбнулась и толкнула его плечом. – Даже слыша о тебе только в рассказах Мегуми, я не видела в произошедшем твоей вины. Ты спас моего брата, – она оглянулась, понизила голос, хотя Мегуми их не слушал, погружённый в книгу за столом в углу столовой, – ты спас многих людей. И я уверена, ты делал всё, что было в твоих силах – а это главное.
Пальцами Цумики зачерпнула последний комок фарша, – Ты молодец. Это я должна сказать тебе спасибо за заботу о Мегуми.
Если она и увидела, как чужой подбородок дрогнул, и на нём образовались ямки, то ничего не сказала.
– Никаких обид?
– Никаких обид.
5
Мегуми захлопнул книгу, когда на стол поставили кастрюлю, до краёв наполненную горячими фрикадельками.
Цумики давно не испытывала такого наслаждения из-за готовки с кем-то. Пусть молчания было больше, чем разговоров, но уют распространялся в атмосфере и застревал в каждой щели кухни.
Тарелки с разогретым вчерашним рисом присоединились к пиру, палочек положили всего две пары. Юджи, хихикая, вручил Цумики вилку, и занял место рядом с Мегуми, который, быстро сомкнув ладони, протараторил: "Спасибо за еду", и уже вовсю уминал свой нетрадиционный завтрак.
"Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок."
Никогда в своей жизни Цумики бы не подумала, что эта поговорка будет описывать Мегуми. А когда её брат выбрал из бульона ломтики красного перца и, довольный, его пережевал; она вообразила, не в коме ли всё ещё.
Какими техниками стал обладать Итадори Юджи, раз научил Мегуми не воротить нос от болгарского перца?
Раньше лишь от его упоминания Мегуми строил ненавистную гримасу. Сегодня же Юджи с уверенностью шефа намывал и резал любые овощи.
– Ты же не любишь перец, Мегуми, – указала Цумики, засунув в рот фрикадельку. Было вкусно. Рецепторы просыпались. Ничего вкуснее за минувшие годы она не ела.
Юджи задержал палочки у рта. Грибы выскользнули и упали обратно в тарелку, – Ты не любишь перец! – казалось, он был серьёзно потрясён. Приклеенная над уголком губ рисинка двигалась вместе с произношением предложений. – Почему ты мне не говорил? Я же везде его добавлял…
Мегуми тяжело вздохнул, – Вроде очевидно, что теперь я люблю перец.
Прислонив ребро ладони к своей щеке, Цумики наклонилась в сторону Юджи и даже не постаралась прошептать, – Ты подсыпаешь в еду что-то, пока никто не видит? Наркотики?
На стол попали капли бульона, ведь Юджи в очередной раз выронил из палочек фрикадельку, и та нырнула обратно в кастрюлю.
Когда Цумики услышала недовольный цок, она была уверена, что Мегуми нарочито закатывал глаза.
– Н-ничего я не подсыпаю… – искренне поклялся Юджи и потянулся за салфетками.
– Юджи, она шутит…
– Ну это удивительно! Мегуми – не знаю, как сейчас, – но в детстве был той ещё привередой. Овощи не ел, варёное мясо, говорил, "как какашки проклятий" пахло. Знаешь, эта фраза особенно забавно звучала в исполнении его писклявого детского голоса…
– Цумики…
Цумики отмахнулась от краснеющего Мегуми и посвятила всю себя заинтересованным сверкающим большим глазам Юджи, – Наверное, это Сатору его избаловал. Нет, я на сто процентов уверена, что это влияние Сатору! Только если Сатору объедался сладким, Мегуми не ел почти ничего, если его не заставить. А овощи и мясо, как я уже сказала, были его злейшими врагами. Он сопротивлялся и рычал, как дикий котёнок, когда я пыталась его ими накормить. А ведь, когда мы пошли в школу, он даже в столовой не появлялся…
– Я появлялся…
– …и каким образом силёнок хватало, чтобы с хулиганами драться? Как же хорошо, что мир нам подарил рис и имбирь, иначе Мегуми не дожил бы и до десяти лет.
Почувствовав головокружение, она откинулась на спинку стула и потёрла веки костяшками пальцев. Желание делиться с кем-то забытым счастьем было сильнее её здоровья.
Рядом проскочил быстрый смешок, – “Как какашки проклятий”... Не знал, что маленький Мегумин был таким милым врединой. – Юджи подпёр подбородок рукой, так далеко залез в пространство смущённого всем и сразу Мегуми, что почти скинул его тарелку, и ярко улыбался, позволив ямочкам появиться на щеках. – Будь здесь Кугисаки, тебя бы жестоко высмеяли.
Мегуми не прекращал хмуриться и краснеть, – Ты занимаешься этим же прямо сейчас.
– Нет, я просто радуюсь, что узнал о тебе и твоей жизни больше.
– Не надо верить этой женщине, она всё приукрашивает.
Юджи надул губы и придвинулся на пару сантиметров ближе, скользя по столу локтём, – Но она же твоя сестра!
– Тем более.
– Цумики-сан, расскажите ещё о маленьком Мегуми!
Неприятное состояние слабости давно прошло, и Цумики, жуя рис, наблюдала за мальчиками перед ней. Смотря на брата, казалось, что из его ушей и ноздрей скоро вылетят густые пучки дыма, словно из-под крышки кастрюли с фрикадельками, а если прикоснуться к его лицу, будет шанс обжечься.
Мегуми дал Юджи щелбана, – Не кричи так. И допей свой чай.
Тот его проигнорировал, – Мегумин, ты красный, как болгарский перец. Вдруг у тебя на него выработалась аллергия?
– У меня нет никакой аллергии! Ты просто дышишь мне прямо в лицо!
– Хорошо, но почему ты всё-таки его полюбил? Ну, болгарский перец. Знаешь, я всегда был всеяден, поэтому мне интересно, как у вас, приверед, эта влюблённость в еду приходит и уходит.
– Юджи, ты глупый. – Мегуми потёр переносицу большим и средним пальцами и сделал глубокий вдох, явно собираясь с мыслями. Следующие слова, Цумики послышалось, выходили из его горла натужно и с каким-то скрипом. – Ты вкусно готовишь. Я л-люблю… только твой… перец.
Цумики резко закашляла, слёзы подбежали к уголкам глаз, и она не знала, куда ей деться от смеха, что пытался вырваться из неё вместе с едой. Мальчики встревоженно посмотрели на неё, она снова отмахнулась рукой и хриплым голосом произнесла, – Кто такая Кугисаки? – надеясь спасти положение Мегуми.
Внезапно улыбка Юджи дрогнула, но не исчезла. Он выпрямился, вернулся на своё место, поднял палочки и начал тыкать в тарелку с рисом, почёсывая свободной рукой затылок. Цумики вдруг тоже вспомнила про вкуснейшую еду и вместе с фрикаделькой поймала укоризненный взгляд Мегуми, который смутил её.
– Её больше с нами нет, – выпалил Юджи, вместо фрикаделек жуя губу. Рисинка с щеки до сих пор не отвалилась.
В комнату ворвалась тишина. Даже ветер за окном замолчал, скромно поддержав траур. Жужжание холодильника ходило по тонким струнам нервов каждого человека здесь.
– Ох, Юджи, мне очень…
– Сибуя, все дела, – неровная интонация его голоса врезалась в плечи Цумики стрелами, она хотела ударить себя за то, что посмела вставить непрошенное слово. Возможно, рисование палочками невидимых фигур на тарелке и два человека рядом являлись дамбой для ищущего в ней любую, даже крохотную трещину, плача Юджи, – Я до конца верил в то, что с ней всё обойдётся и её удастся спасти. Мне говорили, говорили, шанс есть, но… – он пожал плечами и громко выдохнул всю боль, – Она слушала только себя и своё сердце, поэтому была сильной и упрямой. Готовая постоять за нас и нашу дружбу… – рука Мегуми осторожно приземлилась на спину Юджи и медленными круговыми движениями дарила ласку. В этом акте утешения была невероятная нежность, на которую, Цумики не догадывалась, её брат был способен.
Юджи взглянул не вперёд, а на Мегуми, и тот, переместив ладонь на чужую щёку, смахнул большим пальцем прилипшую рисинку.
– Всё было не так уж плохо, – фраза рассеялась в воздухе, принеся кому-то покой.
– Всё было не так уж плохо… – повторил Юджи. И из его уст она звучала, будто эхо.
Время на секунду замерло. Цумики видела, как Мегуми скользнул подушечками пальцев вниз по шее Юджи, нехотя убирая руку. Красных щёк ни у кого не наблюдалось.
Яркое, слепящее пятно, как солнце на фоне чистейшей голубизны – закреплённое в разуме знание, что руки её брата любят насилием, жаждут разминки, не могут жить без ударов и синяков. Она запомнила их такими, ведь была одной из тех, кто предлагала Мегуми помощь и смывала с опухших пальцев кровь.
Вот почему трепетность в каждом взмахе и движении рядом с Итадори Юджи, дружелюбным мальчиком, на теле которого из-за войны не было и кусочка гладкой кожи, разом и изумляла и интересовала Цумики. Но она знала, что были вещи, недоступные для её понимания, были тайны, не посвящённые ей, и всё это было нормально. Если кто-то хотел, если её брат желал чем-то поделиться, она верила, он это сделает.
– Спасибо, что поделился этим, Юджи. Я в который раз восхищаюсь вашей силой, мальчики, – тихо, чтобы не тронуть открытую рану, искренне ответила Цумики.
Её бешено колотящееся от стыда сердце утешили две молодые улыбки. Одна шире другой.
– Вы, Цумики-сан, Кугисаки бы точно понравились.
Мегуми кивнул, подтверждая чужие слова, и взял кружку Юджи, отхлебнув оттуда остывшего чая.
6
– И… я всё-таки не понял один момент… – сказал Юджи, когда Мегуми убирал со стола грязную посуду, – Что вы имели в виду, когда спрашивали, не подсыпаю ли я что-то в еду?
Смех защекотал грудь Цумики.
– Я пыталась тебя похвалить.
7
Вода лилась, тарелки, с тщательностью намываемые Мегуми, купались в пузырях и пене, затем вытирались полотенцем и отправлялись на сушку в открытый кухонный шкаф. Юджи, пожелав хорошего дня, вернулся в свою комнату, чтобы собраться на тренировку.
– Тренировка в субботу? – спросила Цумики и с громким хлопком закрыла окно.
Мегуми вздрогнул и чуть не выронил скользкую тарелку из рук, – Магам необходимо ежедневно поддерживать физическую форму. По субботам у нас скорее день самоуправления, уроков и миссий нет, тренируемся без сенсеев.
– Воскресенье, надеюсь, выходной?
Ожидаемо, Мегуми закатил глаза, – Да, но это часто игнорируется, – пожав плечами, он поставил тарелку в шкаф и приступил к чашкам и кружкам, которых было немало из-за предыдущих гостей кухни.
Цумики оперлась поясницей о край столешницы, сложила руки на груди и долгую минуту взглядом изучала фигуру брата. Она открыла рот…
– Ты хочешь спросить о Юджи, – отрезал Мегуми, не оставляя места для чужого голоса, – я прав?
Он был прав. Цумики заправила выбившуюся прядь волос за ухо. Мегуми метнул на неё мимолётный взгляд и выстрелил бровью. Она же медленно вздохнула, пережевала губы и мысли, развернула корпус к брату и серьёзно спросила:
– Почему он был в твоей постели? Это то самое?
В этот раз Мегуми кружку уронил, но, к счастью, не разбил.
Цумики, размахивая руками, поспешила добавить: – Знаешь, то, что тебе нравятся мальчики, меня совершенно не заботит. Я даже не удивилась нисколечко. Я очень рада за вас, Юджи – прекрасный мальчик, меня лишь волнует, почему ты сразу всё не рассказал. Ты потерял ко мне доверие? Мне так жаль…
– Что? – перебил её Мегуми своим громким возгласом, до краёв наполненным шоком. – Это не то самое! Мы не встречаемся! – Цумики опустила руки, – Всё не так, Цумики. – теперь настала её очередь поднимать брови. Уши и щёки Мегуми нагрелись и покраснели, а мыльные руки не могли найти себе место, – Я знаю, как это выглядит и звучит, но… Мы просто спим вместе. Как друзья. Ночёвки устраиваем, если так яснее. Это легче… после всего… так легче. Мне спокойно, когда он рядом со мной, а ему спокойно, когда я рядом с ним, – он потёр веко тыльной стороной ладони и взял мочалку, чтобы домыть последнюю кружку. – Ты сама знаешь, как в детстве меня мучали кошмары. Вдвоём противостоять им эффективнее, особенно под теми детскими звёздами.
8
Это чувство…
Она задержала дыхание. Показалось, что кто-то нежно, совсем безболезненно вспорол ей живот и вытащил органы. Осталась пустота. Тело медленно вязло в чём-то неосязаемом. Перед глазами Цумики разлагался труп прошлого.
В её комнате всегда было тихо. Спокойствие годами являлось ей соседом. Но до проклятия, окутавшего её в кокон, тишина была утешительной, сейчас же – оглушающей. Ничего здесь не изменилось, будто ничего никогда не происходило, поэтому Цумики думала, что переступив порог двери, она спустилась по косе событий на несколько лет назад.
Вещи, которые принёс Иджичи, сгрудились у подножья аккуратно заправленной кровати, что стояла в углу, на прежнем месте. На стёганом розовом покрывале сидел понурый плюшевый заяц, хотя от привычного в людском понимании образа зайца остались только его уши разной длины, что свисали по бокам его круглой головы. В остальном он имел вид очень даже человеческий: необычайно длинные и неподходящие для настоящего зайца лапы, больше походившие на руки и ноги, вальяжно раскиданные на покрывале, и набитое ватой пузо с синей овальной заплаткой по центру. Глаза его были сделаны из чёрных пуговиц, одна из которых постоянно отваливалась, а Цумики из года в год приходилось её пришивать, а рот его – крестик из ниток.
Она подошла к кровати и плюхнулась на неё, поймав в объятия плюшевого зайца. Поднялся туман пыли, что в миг озарился дневным светом, бьющимся из высоких окон.
Хэнэко – так звали единственный живой след, оставленный её матерью. Игрушку, обычного, белого, унылого, но симпатичного зайца, в которого, Цумики надеялась, вместе с ватой вбивалась когда-то существовавшая материнская любовь.
Цумики задела ногтём швы на ушах игрушки, вздохнула и перевела взгляд к стене, где висела гирлянда из разноцветных флажков, а под ней хаотично и несуразно приклеенные на розовый скотч фотографии:
Она, одетая в образе Уэнздей Аддамс с широкой улыбкой на лице и Мегуми, покрытый простынёй, в которой вырезаны кривые отверстия на макушке мальчика, откуда торчат залаченные локоны, и две дырки на лице, откуда глядят в камеру недовольные, красные из-за нацеленной на них вспышки, внушающие страх, глаза (маркером написанная дата подсказывала, что этот кадр, должно быть, сделан в первый год средней школы Цумики, и в один из последних годов начальной школы Мегуми. Сатору тогда сказал, что они не собираются ехать в центр Токио ради опасного для детей "Парада Демонов" и пообещал устроить им праздник дома. Автором костюмов также является он.); море, на которое у них было привычкой приходить поглазеть; она и скромный торт с пятнадцатью свечами (вкус клубники хорошо застрял в памяти, как и факт, что Сатору съел кусков этого торта больше всех. Мегуми из-за этого пару дней на него ворчал.); три блестящих снежных ангела – один огромный, два поменьше; она, стоящая в школьной форме перед зеркалом с камерой в руках, и две кривляющиеся одноклассницы за её спиной (Интересно, была ли ещё возможность с ними встретиться?) ; и последняя, безусловно, самая любимая фотография Цумики:
Погожий день, лучи солнца, царапающие линзу камеры, отчего в левом верхнем углу кадра, поверх розовых лепестков вишни, образовался засвет. Юный Сатору, на плечах которого сидит Мегуми и держится одной своей маленькой рукой за серебристую шевелюру, а другой за вафельный рожок тающего мороженого. Рядом же стоит она, Цумики, и ухмыляется так, что её глаза – это полумесяцы. Никто в ту секунду не догадывался, что спокойствие Мегуми напрямую зависело от угрозы в его власти: мороженое вскоре упало на Сатору и его выглаженную форму магического техникума, а затем капли перескочили на волосы Цумики. Сёко, упорно снимавшая лучшие кадры, согнулась пополам, выронила сигарету и, по мнению Сатору, унизительно долго хохотала.
Цумики улыбнулась этому воспоминанию, но не могла сообразить, когда точно оно произошло, и всё же оно швыряло её в тошнотворное ощущение сожаления и ностальгии – две абсолютно бесполезные вещи.
Сколько же я упустила.
Странное, сложное чувство – терять впустую два года своей жизни и оплакивать то, чего не произошло, но имело шанс случиться.
И эти мысли так же бесполезны.
Она бросила взгляд на потолок, откуда на неё глазели при свете дня невидимые звёзды, но горящие в ночи – наклейки, что так ей с братом полюбились. Далее она посмотрела на скучный деревянный рабочий стол и такой же шкаф, а потом…
Кровать прогнулась, когда Цумики встала, пересекла комнату быстрым шагом и подошла к двери. Её кончики пальцев опустились на имена, линии и цифры, чёрным маркером нанесённые на дверной наличник. То были разметки роста, её, Мегуми и, если запрокинуть голову, – Сатору, который и подал идею для этой милой традиции.
Сатору, высунув язык, стоит спиной впритык к деревянному наличнику и вслепую рисует что-то маркером над своей макушкой. Отходит, любуется работой.
– Что ты делаешь? – наполняется возмущением писклявый голос Мегуми, в то время, как Сатору пишет над неровной чёрной линией своё имя и дату.
– Создаю наскальную живопись для потомков. И ты в этом участвуешь.
– Я тоже участвую!
– Разумеется, Цумики, – тёмные очки скатываются по носу и обнажают яркие, сверкающие, жуткие радужки Сатору. – Вот ты, кстати, следующая.
Сатору подзывает её к себе. Она повторяет за его прошлыми действиями, убеждается, что пятки находятся чётко у стены, и выпрямляется.
– Щекотно! – её плечи дёргаются, когда маркер задевает тонкие, выбившиеся из причёски, волоски.
– Готово. Хочешь сама подписать?
Цумики кивает, крадёт из чужих рук маркер и с ювелирной аккуратностью выводит на дереве своё имя.
Чернила со временем поблекли и в некоторых местах облупились. Нежно, чтобы не стереть путь к прошлому, кончики пальцев скользнули на считанные миллиметры ниже и задели вторую отметку роста, что принадлежала Мегуми. (Самая первая принадлежала зайцу Хэнэко).
Мегуми складывает руки на груди и хмурится, – Это не наскальная живопись. Зачем ты измеряешь наш рост?
– Я не согласна, Мегуми. Мы отмечаем наш рост, чтобы в будущем посмотреть на надписи и вспомнить, какими маленькими мы были и как быстро мы росли. Это похоже на наскальную живопись, потому что отметки хранят историю, так же, как её хранили наскальные рисунки. Я правильно поняла, Сатору?
– Абсолютно! – вскрикивает он, толкая Мегуми перед собой. – Только не читай так много книг, Цумики, милая, ты меня пугаешь. – Мегуми предпринимает попытку тихо отойти и пока лишь метафорично раствориться в тенях за углом, когда Сатору отвлекается на Цумики. Бытовала легенда, что шесть глаз Сильнейшего раскиданы по всему его телу и никогда не дремлют, наблюдая за проклятиями из-под кожи. Возможно, один из них находится посреди огромной ладони, что тут же хватает Мегуми за голову, а длинные шаманские пальцы, словно щупальца, натягивают веки ему на брови. – Не думай убегать, крохотный маг. Теперь ты – часть традиции.
Глупая улыбка заставила скулы Цумики разболеться. В разуме промчалась неожиданная, но греющая душу мысль, что Юджи тоже должен увидеть эту “наскальную живопись”.
9
– Ох, ты уже здесь!
После того, как сумки опустели, а пыль слетела с полок, Цумики решила прогуляться по кампусу. Так она оказалась здесь, за спиной Сатору, который сидел на бетонных ступенях перед огромным стадионом, где тренировались ученики магического техникума. В том числе и Мегуми с Юджи.
Цумики подтянула нижний край юбки к коленям и устроилась рядом, – Как прошла миссия?
– Как в старые добрые – быстро и блестяще.
Слова звучали искренне. Это был хороший знак.
Зелёный цвет травы резал глаза яркостью, которую дарило ему солнце. На дальней части стадиона уклонялись от атак друг друга какой-то юноша и девушка с ожогами по всему телу. По другую же сторону Мегуми будто танцевал вокруг Юджи, пытаясь схватить его или попасть в него кулаком, но тот вовремя отскакивал и при этом даже не держал руки наготове.
Забавное зрелище.
– Что они делают? – спросила Цумики и отвела от поля взгляд, когда же она его вернула, Мегуми уже подобрался к Юджи, голову положил ему на плечо, правой рукой обвил предплечье, а левой впился в талию. Но ноги мальчиков были на огромном расстоянии друг от друга, и первая ассоциация, которая пришла в голову, была о том, что такая стойка со стороны выглядела, как домик.
– Хотят повалить друг друга, – Сатору почесал затылок и как-то недовольно, с ребячливой интонацией, протянул, – Не люблю, когда они тренируются друг с другом.
Мегуми ловко занёс ногу за ногу Юджи, сделал подножку и бросил того на траву, придавив сверху.
– Почему?
На лице Юджи пылал азарт, жаром разносящийся во все стороны. Он незамедлительно подтянул колени к груди и после жестоко зажал шею Мегуми между своих бёдер, скрестив лодыжки у того на спине. Мегуми отклонился назад, видимо, пробуя растянуть соперника и найти способы выхода, но Юджи был неумолим и напряг мышцы сильнее. Мегуми тотчас покраснел и панически постучал по его ноге. “Ох! Прости!” : воскликнул Юджи, расслабился и шлёпнул ноги на траву, затем прождал секунду, и, желая продолжить игру, притянул Мегуми за шею, но только руками, бёдрами же сдавил талию, раскачал ими самого себя, чтобы затем шустро перевернуться на бок и сильными ногами повести за собой парня. Так Юджи оказался сверху, сел на талию Мегуми и победно вскинул кулаки в воздух.
Сатору хмыкнул, – Они сдерживаются. Вон, взгляни на Маки и Юту, – Цумики последовала взглядом за его указательным пальцем и снова увидела двух ранее неизвестных ей студентов, – боюсь даже представить, какой по счёту литр пота стекает с Юты. Маки – безжалостный зверь.
И правда. На футболке парня было огромное тёмное пятно, волосы спутались на лбу, а девушка держала какую-то длинную палку и постукивала ею по земле.
Внезапно, как и любые действия Сатору, он лодочкой сложил ладони у губ и закричал на весь кампус, – Маки! Иди растерзай Мегуми! Юджи, добей Юту! – будто в ту минуту на поле происходили не безобидные, насколько получалось, тренировки, а незаконные бои, на кону исхода которых стояли огромные суммы денег.
Юджи слез с Мегуми и поскакал к потному парню, Юте, не задавая при этом вопросов, и дал по пути девушке, Маки, громкую, пропитанную нескончаемым потоком мощи, пять.
– Юджи, сегодня не обязательно слушать Годжо-сенсея! – Мегуми, всё ещё лежа на траве, перевернулся на живот и, точно побитый щенок, смотрел вслед за Юджи, пока подозрительно не покосился на палку в руках Маки.
– Но я как раз хотел потренироваться с Оккоцу-семпаем!
Юта, запыхавшись, отмахнулся и что-то произнёс. Цумики разобрала только последнее предложение: – Я говорил, можешь звать меня по имени, Юджи.
Мегуми, показалось, устало зарычал, встал и очистил спортивные штаны от ошмётков травы.
– Мило, да? – пропел Сатору. Зубастая улыбка цвела, как ромашки под солнцем, – Я ещё давно заметил, какой Мегуми ревнивец. Иногда так весело за этим наблюдать!
Цумики широко открыла рот и ударила хихикающего Сатору по плечу, – Ты жесток! – хотя сама еле сдерживалась.
Раздался протяжный свист, затем стук. Мегуми упал на колени и вместо того, чтобы подняться и отбиться от следующей атаки Маки, он повернул нос в направление спарринга Юты и Юджи: те в полную силу бросались друг на друга с пинками и впечатляющими боевыми приёмами, в которых Цумики иногда не успевала разобрать, где чьи конечности.
– Не такой жестокий, как одно всем известное проклятие. – Сатору запрокинул голову и подставил своё лицо под солнечный душ. Оправа его очков поблескивала, белоснежные волосы будто начали светиться.
– Что за проклятие? Если оно всем известно, почему я о нём не слышала? Это кто-то страшнее Сукуны?
Сатору в очередной раз хмыкнул, а Цумики хотела его за это в очередной раз ударить. Стоило заметить – она презирала насилие, а тот факт, что даже война и травма не сумела украсть у Сатору силу смеяться в рожу беды, был прекрасен. Парадокс, да и только.
– Это любовь.
– Самое жестокое проклятие – любовь?
– Да, но это лишь моя теория.
Для человека, который был жив из-за любви, то было неправильное определение.
Цумики знала, что такое любовь между братом и сестрой: она умела любить Мегуми так, чтобы в последствии он от неё не сбежал, Мегуми мог любить её так, чтобы она не страдала. Цумики видела, как отсутствие любви пожирало изнутри её мать. Цумики впитала в себя сотню фильмов и книг, повествующих о прелестях романтической любви, с пелёнок ей вдалбливали, что если ты принцесса, решение твоих проблем объявится в виде покорного принца. Её подруги и одноклассницы всё школьное время заискивали перед одноклассниками и считали валентинки в День всех влюблённых. Цумики не интересовали отношения, она не пищала от восторга, когда ей признавались в чувствах, но несмотря на это, у неё сложилось мнение, что любовь – это весело, любовь – это спасение и любовь – это ключ от всех дверей.
Поэтому слыша от кого-то, что любовь – это жестоко, она хотела спорить.
Но сказать ничего не могла.
– Когда я поделился этой теорией с маленьким Мегуми, он тяжко вздохнул и сказал что-то вроде: "Вот почему добрые люди страдают больше всех…". Я же попросил его разъяснить, он нахмурился и ответил: "У добрых людей огромные сердца, они любят сильнее всех остальных, значит, проклинают себя ужаснее. Меня такие раздражают." Он накренил и растоптал смысл моей теории по всем фронтам, но мне даже понравилось. Интересный вариант.
– У Мегуми вечно были какие-то претензии к доброте и ко мне в первую очередь. Но потом это прошло… не слишком бесследно, но прошло… прошло, как подростковые прыщи, – она прокашлялась, заправила прядь чёлки за ухо и задумчиво постучала носками кед по асфальту, – И я никогда не думала, что не прощать людей – плохо. Это просто часть доброты Мегуми. Но когда я говорила ему об этом, он раздражался, видите ли, я притворяюсь святой…
– Но потом он столкнулся с уровнем доброты, ранее неизвестной человечеству. И не сумел противостоять или заново воспитать презрение к ней.
Сатору опёрся локтями о колени и потёр ладонью шею. На поле, из-за Мегуми, образовалась стая кроликов, что в хаосе ринулась к той части поля, где Юджи уложил на спину Юту. Кролики сбили с ног и Юджи, начали водить вокруг него хоровод, прыгать на розовую макушку, заползать под футболку, щекотать, выпуская из мальчика в мир очаровательный визг, и топить, топить, топить в пушистом мехе. Мегуми принял вид очень растерянный, наверное, он не планировал нападать своей техникой на Юджи.
– Ему ничего не оставалось, кроме как понять, что раньше был не прав. Он ведь извинился перед тобой за свою подростковую версию?
Один кролик выбился из стаи и поскакал к Цумики, запрыгнул на колени и упёрся мокрым носом в её запястье. Она кивнула в ответ на вопрос Сатору и подарила кролику ласку. До сих пор было для неё шокирующим, что с возрастом она научилась видеть проклятия, если "научиться" правильно подобранное в этой ситуации слово. Но вот, что бывает, живя бок о бок с магами. – Неужели чья-то доброта смогла пробудить в Мегуми нежность…
Юта и Маки присоединились к параду смеха, когда у Мегуми буквально не получалось собрать свои руки и отменить заклинание.
– Мегумин! Спаси меня, не могу дышать!
– Моя вторая теория… – за тёмными очками Сатору скрывал тоску и явную ностальгию, которую Цумики почувствовала и разглядела, лишь присмотревшись сбоку к голубой радужке и сжатым губам.
– Юджи – жестокое проклятие Мегуми.
10
К обеду все собрались в общей комнате общежития. Маки и Юта притащили откуда-то коробки с горячей пиццей, Мегуми задвинул сёдзи, чтобы создать в комнате уют. Огромная панда в паре с молчаливый мальчиком, у которого были интересные татуировки на щеках ("Его зовут Инумаки Тоге, Цумики…"), принесли столик и подушки, что они раскидали по татами. Каждый расселся перед телевизором: Мегуми и Цумики устроились на противоположных концах скромного дивана, Маки на кресле слева от них, Сатору на полу, в объятиях панды, Юта и Тоге рядом с ними. Только Юджи не хватало.
– Что мы смотрим? – спросила Маки, откусив кусочек пиццы.
Дверь распахнулась и в гостиную ворвался Юджи, держа охапку салфеток, кучу стаканов и бутылку газировки, – “Человека-червяка”! Пятую часть! – протараторил он, расставил всё принесённое по столу и выбрал себе кусок пиццы, пока некоторые недовольно стонали, – Что! – возразил Юджи с набитым ртом, – Сегодня моя очередь выбирать!
– Может, нам стоит начать с первой части? – аккуратно поинтересовался Юта и навёл пульт на экран, – Многие здесь не увлекаются подобными фильмами так яро как ты.
Юджи завис, пара секунд у него ушла на раздумья. Юта наклонил голову набок и мягко ему улыбнулся, подкинув пульт и перевернув его в воздухе, будто любимое оружие. В конце концов они обошлись какой-то немой договорённостью, и экран телевизора загорелся.
– Юджи, ты в моей толстовке? – прервал чужие гляделки Мегуми. Брови на его лбу целовали друг друга и вырезали морщину раздражения. Напряжение и недовольство расплескивалось из его существа и поливало собой окружающих, но даже паукам, спрятавшимся между слоями стен, было известно, что раздражение это брало вверх над стоицизмом Мегуми при помощи одного глупого чувства и направляться должно было вовсе не на Юджи. Все в комнате молчали. Цумики отыскала взглядом Сатору, который прятал рот за воротником кофты, пока плечи его тряслись.
Что за драма…
– А что? Хочешь её с меня содрать? – Юджи засунул за щёки остаток куска пиццы и счастливый приземлился на середину дивана, игнорируя то, как остальные присутствующие умирали со стыда. (Бледные щёки Юты застилал румянец). Цумики старалась не смотреть на выражение, слепленное лицом Мегуми, ведь знала, что этот дурак сейчас сходил с ума.
Волосы у Юджи были особенно взлохмаченные и слегка влажные. От него веяло свежестью и пахло мылом с ароматом клубники. Губы и скулы едва различимо блестели, намазанные чем-то, вроде крема или масла.
– Возможно, – начал Мегуми и наклонился к столику, чтобы налить себе газировки, – После тебя мои вещи растянуты на два размера.
Пузырьки зашипели, на экране телевизора закрутились вступительные титры.
– Мегумин, сказал бы, что тебе это не нравится! Сам мне, главное, утром впихнул в нос свою толстовку… – Мегуми резко накрыл рот Юджи ладонью, тот облизнул её изнутри, но такое, видно, не работало на Мегуми, потому что он надавил лишь сильнее.
Когда из динамиков больших музыкальных колонок вылетели крики, фильм привлёк интерес Цумики, и она уже не слышала, о чём шептались два глупых мальчика рядом с ней.
11
Панды умеют храпеть?
Сюжет оказался не таким захватывающим, как обещало начало фильма. Сочетание приглушённого света, наполненных вкусностями желудков и уставших после долгого начала дня ног плавно трансформировало гостиную в лежбище. Маки из последних сил поддерживала своё сознание кулаком у виска и локтём на подлокотнике кресла, Сатору укачивал, как младенца, приподнимающийся от вздохов живот храпящего Панды, Тоге не спал, жуя пиццу, Юта прислонился спиной к дивану и еле держал веки открытыми.
Историки не поверят, но сну проиграл битву даже Юджи. Его голова упала на плечо Цумики, он сладко сопел, а из уголка рта его текла слюна. Каким бы поклонником франшизы он не был…
Осторожно, дабы не потревожить сон, Цумики толкнула Юджи.
Мегуми вздрогнул, когда вес Юджи свалился на него, и рефлекторно обнял его, запустив пальцы в розовую влажную шевелюру.
– Почему ты просто не признаешься?
Её шёпот прокатился по волнам воздуха, как невесомые пылинки. Сказанные слова дошли по секретному пути только до слуха Мегуми, а он молчал, не корчил рожи, не подскакивал с места в шоке, не выплёвывал вопросы или оправдания. Он наматывал на палец розовый локон, отпускал и повторял это бесконечно, пока не прошептал:
– Это лишнее бремя.
– Любовь – это бремя?
Когда Мегуми устремил свои глаза на неё, Цумики разбил сердце блеск обречённости, плавающий в изумрудных радужках.
– Для магов – да. Ты прекрасно знаешь, что последний для нас день может настать в любой момент. Будет тяжело терять того, кто залез под твою кожу.
– Разве Юджи уже это не сделал?
Он уместил в свой взгляд, направленный на Юджи в его объятиях, великую, всеобъемлющую нежность, ещё раз прочесал пальцами розовые волосы и прижался к ним скулой.
– Я пытаюсь убедить себя, что нет.
Цумики потёрла виски. В фильме играла финальная сцена, где были раскаяния, трагедия, немного крови и слёз. Она не могла уцепиться за что-то конкретное и собрать обрывки картины в одну целостную, потому что думала о том, какие парни в этом мире драматичные.
Тебя точно воспитывал Сатору…
– Говоришь, что можешь умереть в любой момент, но продолжаешь распоряжаться жизнью так, будто у тебя в запасе лежит сотня лет, – она выстрелила бровью, – как-то неразумно, тебе не кажется? В чём смысл бороться, если ты не получаешь ничего взамен, в чём смысл жить, если ты не можешь любить кого-то на весь мир? – Цумики подсела ближе к Юджи, – Разве война не пробудила в тебе жадность?
Вспышки синего света рассыпались по фигурам мальчиков. Рука Мегуми оставляла трепетные прикосновения и затяжные поглаживания от шеи до плечей Юджи, так свободно и знающе, будто утешение и забота о Юджи – и есть сила, которую Мегуми годами взращивал в себе.
– Что если, именно любовь спасла тебя? Может, любовь – это не бремя, не проклятие, а причина, почему ты сидишь здесь и проживаешь свою молодость.
Мегуми закусил губу, а потом собирался что-то сказать, но телефонный звонок перебил его и разбудил ранее спящих. На экране телевизора увядали титры.
Сатору встал, попеременно внимательно слушая кого-то и серьёзно бормоча что-то в трубку.
– Что случилось, сенсей? – зевком Юджи растянул последнее слово. Маки подбежала к сёдзи и распахнула их, впустив внутрь бодрящий дневной свет. Сатору кинул телефон в карман.
– В кинотеатре замечено проклятие особого уровня. За два часа несколько жертв. Дежавю, не так ли? – все смотрели на него, когда Сатору показал пальцем на Юджи, – У тебя же давно не было миссий, не против размяться?
Юджи выбрался из объятий Мегуми и слетел с дивана, приготовив перед собой кулаки, – Я только за!
– Я иду с тобой.
– Мегумин, я справлюсь, ты же знаешь…
Мегуми схватил Юджи за край толстовки, – Я знаю и я всё равно иду с тобой.
– Юджи растерзал Сукуну, – напомнил Сатору, рукавом кофты потирая линзу очков. Пустоту вместо его второго глаза до сих пор было больно лицезреть.
– Мне плевать. Я иду с ним.
Юджи свёл брови к переносице, и, не долго сомневаясь, дёрнул Мегуми за предплечье и завлёк в объятия, на которые ответили слишком охотно: тот стиснул Юджи и уткнулся носом в изгиб между его шеей и плечом. Безмолвие в комнате убил чей-то удивлённый вздох, – Останься с Цумики и Сатору, познакомь свою сестру с остальными получше, придумай, о чём будешь умничать мне перед сном…
Мегуми приглушённо и коротко рассмеялся, – Выходит, достаточно показать несколько созвездий, чтобы впечатлить тебя.
– Ещё нужно рассказывать о них так увлечённо и интересно, как это делаешь ты! – Юджи провёл рукой вдоль позвоночника Мегуми и отлепил его от себя. – Отдохни, пожалуйста. Всё будет хорошо.
– Если…
– "Если ты умрёшь – я убью тебя". Как такое забыть?
Послышался вздох от Сатору, а потом он пропел: – Юджи, время в обрез!
– Заткнись, старик. – прыснул Мегуми. Сатору по-актёрски схватился за грудь, – Почему я просто не могу пойти с тобой…
Поджав губы, Юджи потрепал шевелюру Мегуми. Тот колебался, наверное, на протяжении бесконечной, молчаливой минуты. Было заметно, что внутри он боролся с самим собой, совсем не желая отпускать Юджи. Но ему пришлось.
Напоследок он обнял свою любовь покрепче.
12
Вечер стучался в двери. Студенты, зевая, попрятались по комнатам. За время отсутствия Юджи не произошло ничего запоминающегося, ну, кроме разговора с Маки. Её история натягивала эмоции Цумики, перетирала их и рвала на части. Цумики впервые встретила настолько сильную девушку. Она готова поспорить, что снова такую никогда и не встретит.
Во дворе загорались фонари. Мегуми свесил ноги с края террасы и наблюдал за огоньками, кусая ногти. Цумики подошла к нему сзади, и груз мыслей, которые тяготили её брата, она почувствовала на своих плечах. Мегуми славился тем, что был тревожным человеком: думал наперёд, готовился сразу к нескольким развитиям ситуации, не спал по ночам, ведь над ним постоянно, словно злобные коршуны над мертвечиной, крутились заботы, которые он, как ответственный и слишком рано повзрослевший мальчик, хотел за всех решить.
Чтобы догадаться, кто устроил хаос в голове Мегуми сегодня, не нужно было даже уметь складывать два и два.
– Так и не избавился от этой детской привычки?
Мегуми вздрогнул, будто пойманный за совершением преступления, отдернул от рта руку и спросил у звёзд, ночных фонарей, деревьев и слабого ветра, – Жадность… Я думал о жадности, и то, что я чувствую сейчас…что, если это так и назовёшь?
Цумики выплюнула смешок, сквозь который прошла вибрация. Сначала она не придала ей значение, а потом… потом по затылку шлёпнуло подозрение.
Кто-то бежал.
Бежал совсем рядом. Мегуми наполнил грудь воздухом, тревожно уставился на неё и затаил дыхание. Доски превратились в пружины, спину укусили холодок и мурашки. Где-то далеко от них, между рядами домов прозвучал рёв:
– Сёко!
Цумики почудилось, будто она услышала, как свинцовое сердце Мегуми упало на деревянный пол и продавило в нём дыру. По крайней мере, именно это она прочитала в невидящих, затуманенных глазах своего брата.
– Мегуми… – прошептала она и подкралась, словно к испуганному зверю, к Мегуми, но он подскочил и со скоростью предположений, комкующихся на языке, побежал на звук.
Цумики поспешила за ним.
Только не это. Молю, кто бы на небесах не судил за наши грехи, молю…
Они столкнулись в коридоре с Сёко. Шлейф из аромата дорогого табака волочился за ней, пока у рта взрывались пучки дыма, что было скорее разогретым паникой дыханием.
– Сёко!
…только не это.
13
Цумики никогда не доводилось переживать за кого-то, не считая её брата, так сильно. За эти три дня Ад поднялся на Землю и держал абсолютно каждого за шкирку. Потому что в кому впал не кто-то, а Юджи . Итадори Юджи, всеми любимый, солнечный мальчик, однажды спасший мир.
По кампусу блуждала сводящая с ума тишина. На тренировках маги выжимали из себя последние капли пота, скрипели зубами и, излучая нервную ауру, готовились к предстоящим миссиям, частота которых на удивление сокращалась.
В гостиной было холодно, а на улице моросил противный дождь. Когда дверь хлопнула, Цумики вскинула голову и вытерла потные ладони о юбку. Где-то во лбу, что-то болело от недостатка сна, в глазах у неё была пустыня Сахара. Хлопая ресницами, Цумики боялась, что из них посыплется песок, – Как они?
Сатору нервно рассмеялся, почесал затылок. По его виску скатилась капля пота, – Мегуми пообещал вырвать мой второй глаз. Может, дать ему ещё немного времени?
– Он не выходил из комнаты три дня… Что говорит Сёко?
– Переживать не стоит, Юджи крепкий малый, временная кома – лишь совпадение обстоятельств из большого количества потерянной крови и эффекта проклятия, которое погрузило его в долгий сон. Напоминает кое-кого, да?
– Боже… бедные мальчики…
– По прогнозам Сёко, Юджи проснётся через пару дней, но Мегуми… – Сатору ткнул кончик языка во внутреннюю часть щеки, упёр руки в бока и устало вздохнул. Он профессионально старался не показывать, что эта ситуация тоже его заботила и тормошила внутренние органы. Но синяки под глазами, хоть и скрытые тёмными линзами, не лгали. – Мегуми просто напрочь отказывается отходить от Юджи. Он сидит на стуле рядом с кроватью и ждёт чуда. Даже к еде, что я принёс, не притронулся.
– Естественно, – по спине и рукам, как в ту ночь, пробежали мириады мурашек, – Когда Иджичи притащил на своих руках Юджи, Мегуми ничего вокруг не видел. Он дрожал… Я никогда не видела, чтобы Мегуми так сильно дрожал, а ведь та ночь была тёплой и душной! Он почти вырвал Юджи из рук Иджичи, прижал Юджи к себе, кричал и задавал всем бесчисленные вопросы. Это так на него не похоже… Хотя, наверное, я больше не знаю Мегуми так хорошо, как раньше.
Они замолчали. Капли дождя забарабанили по крыше с возрастающей силой. Сырость лезла через щели в дом. Вдалеке прогремел гром, вспышка молнии разбилась о стену.
– Юная любовь…
Цумики поднялась с дивана, – И всё-таки я хочу с ними увидеться.
14
Два стука. Ответа не было, было лишь дежавю. Их первая встреча, неловкий момент… Цумики пора было перестать рассуждать так, словно для кого-то наступил конец.
Она повернула ручку двери, к счастью, дверь оказалась незапертой. Войдя внутрь, перед ней открылась картина, что разбередила сердце: Юджи мирно спал, его лицо, постоянно наделённое красками и эмоциями, в те часы отображало истощение и болезненность, оставалось бледным и неподвижным, пока из капельницы, стоящей рядом, поступали необходимые для существования мальчика вещества. Мегуми сгорбился на стуле подле кровати, лежал грудью на краю одеяла, головой на предплечьях. Там пахло лекарствами и антисептиком. Надоевшим, ассоциирующимся лишь с трагедиями запахом. Цумики надула лёгкие и напряглась всем телом. Каждый шаг вновь стал неподъёмным.
Мегуми грозно прохрипел, – Если ты ещё раз…
– Это я. Цумики. Твоя сестра.
Он не разогнулся, не взглянул за спину, – Тебя Сатору прислал сюда? Скажи ему, что я спал, и пусть отвалит.
– Хотя бы поешь…
– Не хочу.
– Еда остыла, наверное. Хочешь, я приготовлю фрикадельки?
– Нет, я сказал, что не голоден.
Тишина разразилась между ними, раскатистее, чем гром.
– Точно ничего не хочешь? Тебе не холодно? Принести чай?
– Не парься, спасибо. Оставь меня, пожалуйста.
Ливень за окном стоял белой стеной. Стуки капель наводили на Цумики напряжение.
– Мегуми, мы переживаем…
– Я, чёрт возьми, знаю, что вы, блять, переживаете! – Цумики подпрыгнула от резкого и громкого тона брата, что не получалось заглушить тканью одеяла. – Но прошу, пожалуйста, блять, оставьте меня в покое! Почему все в этом мире считают Юджи всемогущим, сверхчеловеком, негнущимся оружием или чем там ещё! Почему вы не дали мне пойти с ним! Почему! Я всегда верю ему, я отпускаю, если он просит, но потом он возвращается, истекающий кровью с новыми ранами и травмами! – горло Мегуми драли его эмоции и боль. Он трясся. Он кричал не на Цумики, не на Сатору, он кричал на себя, он направлял обиду в себя и не осмеливался показать глаз, – Сейчас я могу думать только о том, что я почти потерял Юджи! Я верю Сёко, но мне всё равно страшно! Мне страшно, ясно? Мне страшно и я устал терять людей. Я знаю, что для магов это привычно, но я не могу потерять Юджи, только не его! Я хочу иметь возможность защитить хотя бы важных для меня людей! Почему никто этого, сука, не понимает!
Когда Мегуми завыл и начал ловить ладонями слёзы, Цумики подбежала к нему, встала на колени рядом со стулом, чтобы быть с братом наравне, и схватила его за запястья, уговаривая прижаться к ней. А он вырывался, сопротивлялся, как маленький, потерянный мальчик, которым Мегуми в детстве становился, когда ему снились кошмарные сны. Сосуды в его глазах полопались от недостатка сна, от бесконечных солёных рек, от усталости и страха, ресницы слиплись в чёрную паутину, из ноздрей вытекали прозрачные дорожки, рот искривился, подбородок дрожал, а горло продолжало хрипеть, пока язык лепетал что-то бессвязное. Мегуми вышел из себя и не понимал, как с этим справиться.
Цумики грубо дёрнула его за затылок и положила его лоб себе на плечо. Мегуми совсем не контролировал себя и своё тело, ноги не ходили, руки не держали. Он упал со стула на её колени, мигом впился ногтями в её футболку и рыдал. Рыдал страшно, не так, как тогда в больнице – то были слёзы счастья, это были слёзы отчаяния и глубокого, впитавшегося в кости, многолетнего изнеможения.
Цумики убаюкивала Мегуми, гладя его по макушке и позволяя быть беспомощным, настоящим ребёнком, жизнь которого он никогда не имел возможность прожить. Этот плач – одновременно огромная роскошь, слабость и великая сила. Мегуми ни разу в своей нелёгкой жизни не позволял себе такое.
Цумики поцеловала Мегуми в мокрый висок, и, пытаясь достучаться до него, повторяла: " … я здесь, всё хорошо, мы здесь, дыши, всё скоро закончится, всё хорошо…" . Ноги её онемели и затекли, пока она держала брата и раскачивалась вперёд-назад. В глотке образовался комок сочувствия, ей было неимоверно грустно и сильно хотелось плакать, но сейчас она была той, кто утешает и защищает, а не наоборот.
Истерика Мегуми плавно перешла в икоту. Он смущённо отстранился, шмыгнул.
– Прости…
Цумики перебила его, не дав вымолвить последний слог, – Не нужно извиняться, Мегуми, – она вытерла большими пальцами последние слёзы с его глаз, после натянула рукав бадлона и тканью помогла убрать из-под носа остатки соплей, – Я знаю, что ты устал терять людей. И тут Юджи опять оказывается в опасности. Конечно, психика дала такой взрыв. Мужчины тоже плачут. Вообще, я считаю, в мире было бы меньше проблем, если бы абсолютно все мужчины плакали. На регулярной основе, – Цумики улыбнулась и смахнула вырвавшуюся у Мегуми слезу. Тот издал облегчённый смешок.
– Всё равно прости, что накричал.
– Всё в порядке.
Мегуми зачесал грязные, сальные волосы и кинул взгляд за плечо, на Юджи, – Мы через столькое с ним прошли… Боюсь, я уже не представляю жизнь без него, как не представляю её без тебя. Я всё-таки жадный. Я признаюсь во всём, – он выпустил из лёгких скопившийся воздух, – и меня выводит из себя, что порой я даже не способен вас должным образом защитить, спрятать от ужасов, которые приносит вам этот мир.
Цумики похлопала его по плечу, – Я горжусь тобой. И я горжусь Юджи. Вы уже делаете всё возможное, вы стоите за других и друг за друга горой. Но ты должен понимать, и я уверена, ты прекрасно понимаешь, Мегуми, что подобные происшествия есть и будут. Это страшно, но это нормально, и если Юджи сказал тебе довериться – доверяй, но уровень своей любви никогда не убавляй. Я не знаю его слишком хорошо, но я вижу, что это природа Юджи, это его язык любви – быть жертвенным и самоотверженным. Может, если ты откроешь ему свои настоящие чувства, и покажешь, как сильно ты на самом деле его любишь, он хотя бы на долю станет внимательнее относиться к себе и поймёт свою важность. Хотя… если дело касается тебя…
– Сатору говорит, что даже техника Юджи зависит от его самоопределения и самоощущения. Если он сконцентрирован на себе – он побеждает, если нет – есть шанс проиграть. Не знаю, как это относится к тому, о чём мы говорим, но Юджи удивительный.
Цумики улыбнулась. Мегуми зевнул.
– Ты соврал, когда сказал, что спал.
Он стыдливо кивнул.
Цумики еле встала, потрясла ногами, прогнулась в пояснице, хрустнула позвоночником и шеей, и тут в голову ей пришла идея. Лёгкая, очевидная, смехотворно простая.
– Если ты не можешь отойти от своего милого бойфренда, давай мы постелим тебе здесь футон?
– Он не мой бойфренд!
Как у Мегуми хватило сил на очередной крик, Цумики даже вообразить не хотела. Но, кажется, от шума была польза. Когда простыни зашуршали, а под одеялом появились шевеления, они затаили дыхание. Юджи хотел повернуться на другой бок, но почувствовал, как что-то ему мешается, и распахнул свои янтарные ланьи глаза.
15
Ароматный, сочный пар ударил по обонянию Цумики.
Во дворе светило солнце, Иджичи притащил новые банки имбиря после того, как рано утром был отправлен за ними в город, руки Цумики меньше тряслись, а нарезка красного перца вызывала у неё дезориентацию. Она приготовила по памяти фрикадельки по рецепту дедушки Юджи. Конечно, они вряд ли получились такими же идеальными, как выходили у Юджи, но порадовать чем-то мальчиков ей ужасно хотелось.
Собрав тарелки с рисом, палочки, кружки и кастрюлю на подносе, она напряглась всем телом, чтобы его поднять.
По пути к комнате Юджи Цумики заметила на другом конце коридора Сёко, которая катила использованную капельницу, и Юту и Сатору, которые плелись за ней и интересовались, как у Юджи дела.
Когда Цумики добралась до комнаты, дверь была приоткрыта. Она осторожно заглянула, забыв, что поступает очень неправильно, и очаровалась увиденному.
Свет рисовал узоры на постельном белье. В комнате пахло летом и свежестью раннего утра. Юджи лежал под одеялом в синей толстовке и с тёплой, тихой улыбкой на лице, игрался с поблескивающими иссиня-чёрными прядями волос Мегуми, который лежал головой на его бёдрах, коленями упираясь в свой футон. Мальчики неслышно обменялись какими-то фразами, Юджи хихикнул, а Мегуми, к гордости Цумики, взял его за руку и оставил там трепетный поцелуй.
Потом он спрятал руки. В комнату ворвалась сбивающая с ног энергия и исполинская гончая, длиною больше роста Сатору Годжо, расположилась рядом с Юджи и облизала его лицо, под радостные похвалы виляя пышным хвостом, пока с другой стороны кровати, на грудь мальчика, лёг её хозяин, Мегуми, и улыбнулся так ярко, что его улыбка различалась издалека.
Юджи нежно теребил пушистую шерсть гончей и почёсывал её любимые места за ушами, – Милашка, милашка, любит обнимашки! Прямо как Мегумин! – и с этими словами он переключился на Мегуми, создавая из его локонов один сплошной хаос.
Гончая поднялась на лапы и потребовала больше внимания, прыгнула на обоих мальчиков и повертелась на их коленях. Шерсть, как и смех Юджи, была повсюду.
Последним желанием Цумики было прерывать их, но опасность уронить поднос росла. Два стука с помощью каблука. Давящая энергия исчезла.
Теперь крик чуть не сбил её с ног. Действительно – крепкий малый.
– Цумики! Ты приготовила фрикадельки!
– Ага. Надеюсь, ты оценишь, – она поставила поднос на прикроватную тумбу.
Юджи собирался выскочить из-под одеяла, но Мегуми остановил его, прошипев, – На тебе только трусы, ты забыл?
Уши Юджи покраснели, а дерзкая ухмылка, несмотря ни на что, растянула его щёки, – Вообще-то, на мне ещё твоя толстовка.
Цумики зажмурилась.
Пришло время для того самого разговора.
Она прокашлялась. Юджи положил голову на плечо загипнотизированного кое-кем Мегуми, моргнул несколько раз, продемонстрировал розовые ресницы и дал понять, что весь во внимании.
– С чего бы начать…Эм… – она упёрла кулаки в бока, посмотрела в потолок, – вы уже достаточно взрослые, и я, конечно, знаю, что никто из вас не может забеременеть…
– О боже… – Мегуми спрятал лицо в ладонях. Юджи взял палочки, поймал фрикадельку, капнул горячий бульён на одеяло, съел мясной шарик, даже предварительно на него не подув, и слушал Цумики, как самый лучший ученик.
– Но не забывайте пользоваться презервативами! Если стесняетесь, я или Сатору можем…
Юджи удивлённо надул губы, когда Мегуми согнулся пополам и быстро пробубнил, – Только не это.
– ...их вам купить. Но лучше спрашивайте у Сатору, он точно хорошо в этом разбирается. И будьте аккуратны, особенно с вашей-то…
– Цумики! Спасибо! Этого достаточно!