Work Text:
Улыбка у Чарльза подозрительно довольная, и одно только это заставляет мгновенно подобраться. Он выходит из магазина, груженый двумя объёмными, готовыми вот-вот разорваться пакетами, и благодарно кивает, когда Эрик открывает для него дверь. Проходящий мимо мальчишка с красным от мороза носом заворожённо пялится на то, как она распахивается словно сама по себе, и чуть не сворачивает себе шею, когда мрачная замёрзшая родительница протаскивает его мимо. Эрик не телепат, но готов поспорить, что в голове её сейчас бьётся одна-единственная мысль: “Какой чёрт потащил меня на улицу в такую погоду?”
Эрик этот вопрос поддерживает (хотя отлично знает, какой именно чёрт выдернул его из квартиры с самым бескомпромиссным видом). Он неплохо переносит холод — хотя скорее умеет его терпеть, — но это вовсе не значит, что мёрзнуть ему нравится! Право слово, если бы он только знал, сколько провозится в супермаркете Чарльз, то плюнул бы на всё и пошёл вместе с ним.
Перспектива отморозить уши или предпраздничная толкучка? Выбор казался куда менее очевидным, чем двадцать минут назад.
— Не меня ждёшь, красавчик? — интересуется Чарльз настолько жизнерадостно и игриво, что Эрик скрипит зубами. Вытаскивать руки из карманов решительно не хочется, но он всё же пересиливает себя.
Прежде чем Эрик успевает забрать у Чарльза пакеты, тот плюхает их прямо на асфальт (oh mein Gott, с них теперь ещё и будет капать!) и, покопошившись в правом, извлекает на свет божий пару перчаток. С оленями. Грёбаных вязаных перчаток с грёбаными красноносыми оленями, не иначе как в наркотическом приходе мечущимися между гротескно-треугольных ёлок.
— Чарльз, нет.
— Эрик, да! — Чарльз возмущённо всплескивает руками. — Я не хочу, чтобы ты отморозил себе пальцы или чтобы твоя кожа покраснела и потрескалась, как у Шона на прошлой неделе!
Эрик угрюмо молчит.
— Хорошо, — говорит Чарльз и вздёргивает подбородок. Шарф тут же съезжает вниз и открывает полоску бледного горла; Эрику мгновенно становится холоднее (хотя куда уж больше). — Тогда я понесу эти пакеты сам.
Эрик оценивает взглядом Чарльза, потом пакеты и снова Чарльза. Тяжело вздыхает. Протягивает раскрытую ладонь:
— Не мог найти что-то приличней?
Чарльз споро натягивает перчатку сначала на одну его руку, потом на другую, сияя точно начищенный медяк.
— Неа! Рождество же. Олени, ёлки и Санта Клаус захватили мир, стильный чёрный ушёл в небытие! На твоё счастье — временно, — он быстро надевает перчатки и сам; Эрик с облегчением вздыхает — вот уж чью кожу точно не хотелось бы видеть потрескавшейся и воспалённой.
У Чарльза красивые руки — с широкими ладонями, на удивление крепкие, но не лишённые изящества. Эрик фыркает про себя: ох уж эта аристократия, ох уж эти оксфордские профессора.
— А если уж вспомнить о том, что эти руки могут творить… — шелестит вдруг в голове, и Эрик отчаянно надеется, что у него не краснеют щёки. Или, по крайней мере, что вспыхнувший на них румянец можно списать на мороз.
Конечно же, Чарльз не мог не сопроводить свою реплику картинкой. Движущейся.
Эрик шипит, Чарльз смеётся и примиряюще воздевает раскрытые ладони, уворачиваясь от готового шлёпнуть его по заднице (а представить, что можно сотворить с…) пакета.
— Осторожнее, у нас нет запасного! А тащить всё это в руках… — он качает головой, и выглядывающие из-под шапки кудри забавно подпрыгивают. Эрик сглатывает. Весь вид Чарльза сегодня — сплошное преступление.
— Только сегодня?
Эрик всё-таки дотягивается до его задницы — бьёт под неё коленом. Чарльз подпрыгивает и смеётся на всю улицу, заставляя прохожих оборачиваться — когда телепату весело, весело и всем вокруг, вне зависимости от того, насколько у них заледенели уши и промокшие из-за дырок в ботинках пальцы на ногах.
Эрику очень хочется повторить популярный сейчас жест “рука-лицо”, но в руках его тяжёлые пакеты. И приспичило же Чарльзу устроить праздничный ужин на десяток персон…
— Могу подержать, — участливо предлагает Чарльз — наконец-то вслух, — но то, что он опять залез к нему в голову, более чем очевидно.
— Можешь уважать чужое личное пространство.
— Могу, — он пожимает плечами, — но тебе же явно нравится и так… О! Придумал, как чуть-чуть облегчить тебе жизнь! Притормози-ка.
Эрик послушно останавливается и поднимает бровь, когда Чарльз запускает руку в пакет, что-то старательно там выискивая. Через добрую минуту копаний он с радостным “ага!” извлекает на свет божий… Эрик несколько раз моргает, потому что глаза явно его обманывают, но нет — мираж не рассеивается, галлюцинация не проходит. Чарльз радостно вскрывает упаковку мороженого.
— Ты… сдурел? — спрашивает Эрик с небольшой запинкой — хочется выразиться куда как крепче, но Санта Клаус из-за ближайшей витрины косится на него с немым укором. А ведь Эрик даже не чёртов католик! Он вообще, мать вашу, еврей!
— А? — Чарльз аккуратно отгибает края упаковки и вгрызается в вафельный стаканчик так, что у Эрика начинают фантомно ныть зубы. — Думал съесть дома, но понял, что хочу сейчас.
— Чарльз, — говорит Эрик вкрадчиво и с неприкрытой угрозой.
Чарльз поднимает бровь:
— Что?
— Дорогой, — продолжает Эрик, и глаза у них, кажется, дёргаются совершенно синхронно, — на улице, прости господи, конец декабря. Так скажи мне на милость, какого чёрта ты решил сожрать — прошу прощения — употребить в пищу своё мороженое именно здесь и сейчас?
Чарльз делает осторожный шаг назад, но потом решительно встряхивает головой и снова задирает подбородок — ненавидит же, профессор Недорослик, когда Эрик смотрит на него сверху вниз (желание приподняться на каблуках и стать ещё выше он старательно заталкивает куда-то внутрь сознания — пока Чарльз не заметил и не вмазал ему по меньшей мере телепатически).
— Друг мой, — заявляет он тем менторским тоном, от которого внутри мгновенно просыпается желание сделать что-то не вполне потребное и подобающее, — да будет тебе известно, что риск заболеть от поедания мороженого зимой много меньше, чем от разгуливания зимой же без шапки, — укоряющий взгляд на его припорошенную лёгким снежком макушку, — но я ведь тебе лекции не читаю.
— Что удивительно.
— Потому что ты упёртый кретин. Если ты простынешь, то я не стану отменять лекцию, чтобы поить тебя с ложечки сиропом от кашля!
— Больно надо, мне не пять лет. Но если заболеешь ты, то о лекции точно можно будет забыть.
— Эрик! — Чарльз прижимает ладонь в глазам. — Ты понимаешь, что мороженое успевает нагреться до того, как доходит до горла?
— Как будто морозить всё остальное совершенно безопасно…
Чарльз пинает его под колено, и Эрик чуть не роняет пакеты. Зло щурится:
— Вот это уже было лишним.
— Не понимаю, в какой момент ты стал такой курицей-наседкой! — сокрушённо восклицает Чарльз, продолжая шествовать по заснеженной мостовой, на которую они свернули минутой ранее, и полностью игнорируя его последние слова.
— Я учился у лучших, — ехидно отвечает Эрик и догоняет его через два длинных шага. Морщится, когда Чарльз вновь вгрызается в своё мороженое — химозный пломбир с кусочками каких-то химозных красных ягод. Как он вообще может это есть? — Серьёзно, Чарльз. Если ты простудишься…
Чарльз тяжело вздыхает и останавливается, развернувшись к нему лицом. В его ресницах застревают редкие снежинки, а глаза из-за холодного зимнего света кажутся ещё более синими, чем обычно.
Чарльз вновь кусает пломбир — Эрик скрипит зубами, — а затем вдруг дёргает Эрика за шарф, заставляя нагнуться, и ловит его губы своими. Вдруг совершенно неважными становятся и холод, и проклятая зима, и тяжёлые пакеты в руках, и даже дурацкие — хоть и пришедшиеся кстати — перчатки с обдолбанными оленями. Что там, слякоть? Плевать. Эрик ставит пакеты на землю, не слишком заботясь об аккуратности, и обнимает Чарльза за талию.
В рот вместе с чужим языком проскальзывает химозное и прохладное, отчётливо отдающее ванилью и клубникой, и Чарльз отстраняется, довольно облизывая перепачканные губы.
— Ну что, чувствуешь симптомы переохлаждения? Нет? То-то же!
Эрик нехорошо улыбается, стирает пальцем стекающее по подбородку мороженое.
— Чувствую, что нам нужен ещё один эксперимент. А лучше два. Или три.
Чарльз смеётся, утягивая его в новый поцелуй, и Эрик думает что, в общем-то, простуда не имеет значения.
Кормить сиропом можно не только с ложки.