Work Text:
Все началось с того, что во время записи «Театра демона» группа «Король и Шут» рехнулась всем составом, кроме лидера Михаила Горшенева, который один пребывал в здравом уме и лез на стены.
Хотя нет, неправда. Все началось с Ольги Горшеневой — можно сказать поэтому, что Михаил сам был во всем виноват. Не надо было делиться с Князем подробностями семейной жизни.
— Это пиздец, — сказал однажды Михаил своему первому лучшему другу. Он бы и второму сказал, но тот давно уже не выдержал царившей в группе атмосферы сказки и добра и перебрался от нее аж на другой конец мира. — Ольга у меня совсем с ума сошла.
— Только сейчас? — Князь выпустил в синий осенний воздух струю сигаретного дыма. Было холодно, изо рта его вырвался еще и пар, и выглядело все это так, будто Князь дышит дымом даже из ушей. — И в чем выражается?
— Да ну, е-мое, вроде и ни в чем, но как будто пиздец какой-то.
— Да в чем пиздец-то?
— Вяжет она, — помолчав, бухнул Михаил и очень обиделся, когда Князь посмотрел на него с недоверием. — Я серьезно тебе говорю!
— А проблема-то в чем? Ну, вяжет. Нормальное женское дело.
Сказано это было с веселыми искрами в круглых глазах. Михаил тут же почувствовал себя Мишей, то есть не харизматичным суровым лидером панк-рока и апостолом анархизма, а пацаном, которому хотелось впечатлить нового друга и покорить мир. В таком порядке.
— Да я не знаю даже... Короче, пришел я на днях, ну не совсем, так, чуточку, на ногах стоял, все нормально, голодный только был, понимаешь, да? Говорю Оль, пожрать бы, а она говорит: «Мишутка, пришел! Хорошо как, котлеты только в холодильник убрала, ты разогрей там». И улыбается, а сама спицами цык-цык! Ну, я пошел, разогрел, поел, вкусно, хорошо, пошел там рожу умыл, спать потом лег... вот.
— Так и что такого-то?
— Да ты не понимаешь, что ли?! Я бы раньше пришел — Ольга бы меня всего общупала, обнюхала, чистый я или нет, потом бы плакала, потом утром ругались бы. А тут — ничего! И так месяц уже.
— Меся-аа-ац... — протянул Князь, покачав головой: кажется, Мише удалось его наконец впечатлить. — Слушай, может...
— Чего?
— Не, ничего.
— Да говори уже, заебал!
— Может, она уйти от тебя решила?
— А чего тогда не ушла? Вязать-то зачем? Она ж, Андро, не просто так, она начала-то примерно летом, понимаешь, да? Сейчас октябрь — так она вот за этот последний месяц буквально все в доме завалила шарфами, носками, еще какой-то поебенью, теперь вот на свитеры перешла. Если б у нее кто был, она б просто не успевала столько!
— Резонно. — Князь почесал подбородок. — И не орет?
— Неа. Спокойная стала, как не знаю, улыбается. Я даже подумал, может, вещества какие, испугался, весь дом перерыл на всякий случай. Но точно нет. Нету такой наркоты, чтобы я пьяный в коридоре упал, а она «Мишенька, не ушибся? Сейчас ляжешь и все пройдет» — и утром как ничего не было. Сидит. Вяжет.
— Хм. Интересно. А чем вяжет-то — спицами, крючком?
— Да спицами вроде. Но крючок я дома тоже видел.
— Интересно... ладно, Мих, я побегу, меня Агата ждет.
Миша расстроенно пожал ему руку, и Князь ушел. А Миша остался стоять на улице один и размышлять, что выпить, конечно, очень хочется. А если подумать о жутком поведении жены, так и не только выпить. Но он обещал Андрею Князеву, второму лидеру группы «Король и Шут», что «Театр демона» будет записан и обкатан в турах только при условии полной его, Михаила Горшенева, первого лидера группы «Король и Шут», хрустальной трезвости. Перед этим они друг на друга орали, потом Князь уговаривал, потом они опять орали, потом договорились и стали записывать альбом — и опять орали... В общем, группа «Король и Шут» и иные заинтересованные лица давали головы на отсечение вместе с чудом держащимися на них колпаками, что, если бы у Михаила не было такой луженой глотки, а у Князя таких стальных нервов, то петь было бы некому, а группа распалась.
«Пива бы хоть», — подумал Миша с тоской и вдруг вспомнил, что Князь на его сообщение про «упал в коридоре» никак не среагировал. Губы только поджал. Кажется. Значит, можно немножко и тово.
«Тово» вместило в себя полтора литра пива и три рюмки коньку, причем с понижением градуса, так что утром Миша пришел на репточку, слегка страдая с похмелья. И офигел: пока музыканты о чем-то переговаривались в углу, Князь сидел на стуле у барабанов, водрузив на нос очки, и сосредоточенно вывязывал петли на спицах, то и дело заглядывая в лежащую на коленях книжку.
— Ты чего? — спросил Миша оторопело.
— Да вот, прочитал вчера, что вязание дисциплинирует мозг и помогает в творческой деятельности. — Князь поправил сползшие очки. — Блин, дурацкая хреновина, сегодня линзу уронил, а больше нету, надо потом купить... Да, так вот — помогает вязание с творчеством. А мне же последнее время стихи плохо даются, ты сам говорил.
— А...
Больше ничего Миша сказать не смог. Стихи Князя ему последнее время и правда не нравились — ну как «не нравились», хорошие были стихи, просто что-то в них было не то, каких-то тонких линий не хватало в смыслах, таких вот, чтобы параллельно пересекались, понимаешь, да? Князь почему-то не понимал — и это убивало. Раньше у них не было таких проблем... впрочем, когда «раньше», пятнадцать лет назад?
— Ладно, вяжи, — махнул рукой Миша и закричал: — Ну вы чего там шепчетесь, давайте работать уже!
Через несколько дней вязать начал Поручик. На мелочи он не разменивался — в коробке из-под водки рядом с барабанами было сразу четыре клубка разных цветов, которые Саня крючком пытался заплести в колечко, матерясь себе под нос. Увидев это, Миша обалдел сперва, а потом спросил, за каким хуем и вот это все. Пор в ответ долго молчал, а потом экспрессивно послал его подальше, выразился заодно насчет злоебучих петель с накидом и снова углубился в процесс, сверяясь с обветшалой какой-то тетрадкой.
— Вы чего все орете? — спросил Князь, снимая куртку и отряхиваясь, как мокрый пес — на улице шел дождь.
— Да вон, полюбуйся! — Миха махнул рукой в сторону барабанов.
— О, ты крючком! — Поручик на восхищение в голосе Князя только промычал что-то, совмещающее в себе «угу» и «отъебитесь наконец». — А чего шерсти столько сразу?
— Мне нравится, — отозвался Пор. — А, блин, вот в чем дело, понятно!
И крючок замелькал в его руках, хищно поблескивая. Князь огляделся по сторонам, не обнаружил Яши с Ренегатом и заявил:
— Я тогда тоже пока что.
И вытащил из пакета свой зеленый клубок с воткнутыми в него спицами, на которых топорщилось что-то кривое и узенькое.
Миха понял, что очень хочет курить.
Яша начал вязать в туре — причем освоился очень быстро и давал Андрею советы, как не перетягивать полотно. Оказывается, у него, как ив любой многодетной семье, женщины умели все, и сестры-мастерицы с детства постоянно просили подержать шерсть на руках, чтобы смотать в клубок, «одной держишь, вторая там уже носки шуршит, так я насмотрелся». Увидев Яху за новым занятием, Миша сперва озверел, потом расхохотался, оглядев своих суровых панков за бабкиным занятием, и в целом пришел в нормальное расположение духа. В конце концов, был же еще Ренегат, который вполне разделял недоумение лидера, понимающе кивал и даже пытался стебать товарищей. Но получалось у него так плохо, что Миша однажды сказал с душой: «Сань, ты б лучше вязал, чем шутил, честное слово!» И ушел, не обратив внимания на обиженное лицо бас-гитариста — мало ли на что он там в очередной раз надулся, как лось на крупу.
В следующем после этого разговора городе Саня загадочно исчез из гостиницы прямо с утра и объявился только к саунд-чеку с какой-то черной холщовой авоськой в руках. Миша с Андреем, которые всю ночь провели вместе — Миша рассказывал о том, почему «Королю и Шуту» надо перейти на взрослый репертуар, а Андрей вязал шарф — переглянулись удивленно и попытались залезть посмотреть, что там Ренегат приволок. Но тот пристроил сумку у себя между ног и тем обезопасил ее от всех посягательств. Можно было, конечно, подползти сзади, но Князь сказал, что у него спина болит, а Миша решил, что несолидно. Так и не узнали ничего — до тех пор, пока в вагоне Саня не принялся деловито натягивать серую рогожку на круглые пяльцы.
— Это что за нахуй? — ослабевшим голосом спросил Миша.
— А на что похоже? — спросил в ответ Ренегат и протянул готовые пяльцы Андрею. — Держи. Сколько займет, как думаешь?
— Да я быстро! — отозвался Андрей жизнерадостно. — Карандаш-то есть?
Ренегат вместо ответа выудил толстый синий карандаш из пакета — а за ним пакетик с иголками и горсть мулине. Миш хлопнул дверью купе и пошел курить. Предательство Лося было подлым и неожиданным — хотя чего еще ждать от человека-ренегата! А что самое обидное — Князь явно знал, что затевает этот мудак, его полностью поддерживал и даже вон помогал... а в чем, кстати? Мише стало любопытно, но он выкурил еще три сигареты, прежде чем вернулся посмотреть. И вернулся в самый неудачный момент: Рене обнимался с Князем.
Миха моргнул, но это никуда не делось: Андрей, который последнее время уже даже не стебал Ренегата, а в открытую лаялся — обнимал его сейчас очень крепко и даже по спине поглаживал, пока тот сидел, уткнувшись лбом ему в плечо. И когда Миша вошел, они оба вообще никак не среагировали — только Князь глаза поднял и чуть улыбнулся: мол, видишь, какая история тут. Миша-то видел. И очень хотел развидеть!
— Спасибо, — сказал Рене чуть насморочным голосом и, отстранившись от Князя, протер запотевшие очки полой футболки. — У него даже рога есть!
— А ты думал, он лысый будет? — спросил Князь весело.
— Я думал, там будут два хуя, с тебя бы сталось, — проворчал Ренегат и полез в свою драгоценную авоську.
— Что это у вас тут? — Миша, который помирал от злости и любопытства одновременно, даже вытянул шею, пытаясь разглядеть лежащие на столе пяльцы.
— Да это Рене попросил ему контуры нарисовать для схемы, что-нибудь простенькое, я нарисовал. Смотри. — Андрей протянул ему свое творение.
На ткани был изображен лось. Нормальный лось, который, судя по надменной морде, явно не понимал, как ему повезло, что его нарисовали с рогами и без хуев. Но творческая натура Князя все-таки требовала своего, поэтому лось стоял в окружении крестов и явно пытался сожрать мраморный цветок с надгробия.
— То есть ты вышивать будешь, — подытожил Миша мрачно.
— Угу, — отозвался Ренегат. — Крестиком.
— Это ж не мужское дело, блин! Ты ж сам говорил, что вязание всех позорит, а сам...
— Вязание как раз вполне мужское, — отозвался Андрей, уже вооружившийся спицами. При попытке разложить шарф на столе у него слезли петли, и он теперь цеплял их обратно. — Рыбаки сети вязали. С этого началось. Сань, ты все-таки зря. Я твое доверие и любовь к искусству ценю, но лучше бы все-таки с готовых схем начинать, а то испсихуешься только.
— Я панк, — ответил Рене степенно, вдевая нитку в иглу, и Миша чуть не подавился от этого заявления. — Нахер рамки, обучение должно идти через творчество и проявляться свободным потоком, только так можно достичь мастерства.
— Ебаный по голове-е-е... — выдохнул Миша и повернулся уходить.
— Ты куда? спросил Князь.
— Нахуй от вас!
— Да ну, Мих, не бесись. Ну, хочет человек что-то новое попробовать и развить творческие способности, что такого-то? Может, нормальные стихи писать начнет и музыку не из «Металлики». Всем же хорошо!
Миша покосился на Ренегата, который обычно при таких вот словах наливался кровью, потом пыхтел, как индюк, и разражался злобной тирадой про пэтэушников, истоки рока и прочую забавную херню. Но тот только прикусил губу и воткнул иголку в ткань — с силой, но не с размаху даже!
— Мне не хорошо! — сказал Миха сердито. — Пиздец какой-то, кружок пенсионеров в доме пионеров! Панки, блядь! Что фанаты скажут, журналисты, все же ржать будут!
— А нас с каких пор интересует, что журналисты говорят? — Андрей усмехнулся. — Хер на них всех. Ни один панк не выступает в костюме, например, а мы выступаем, альбом мечты этот твой записали...
— Это другое!
— Не знаю, по-моему, то же самое. Ладно, хуй с ним со всем — давайте чаю, что ли, попьем?
Чай был, конечно, не пиво, но умиротворяющее действие все равно оказал — вкупе с тем, что Ренегат со своими пяльцами свалил в купе к Пору и Яше, оставив их с Князем одних. Стало как-то сразу поспокойнее, но скучно. Князь считал петли, поправляя очки на носу — он всегда в поезд надевал очки, а не линзы, потому что возиться с ними в качающемся вагоне не любил. Правда, и очки он раньше надевал тоже редко — и потому Миша, у которого зрение было получше, часто пересказывал ему, что видит вдалеке, где для Андрея существовало только размытое пятно. Была у них раньше такая игра — в юности, до андреевой армии, «Тамтама», свадеб и множества других вещей, включая их постоянную ругань.
— Ты б хоть в окно глянул, — проворчал Миша. — Пялишься в этот свой шарф, как не знаю.
— Да что я там не видел, — отмахнулся Князь. — Лучше скажи мне — ты «Спартака» досмотрел?
До самой станции обсуждали «Спартака»: Миша махал руками и рассказывал все, что думает о Римской империи, Андрей доказывал, что не был Спартак никаким анархистом и быть не мог, потому что по всем приметам Скорпион, а Скорпионы склонны к единоличной власти. В середине спора в купе заглянул Поручик и кротко спросил, что тут, блядь, происходит — от того, что какой-то мудак долбанул в стену, вязание упало вниз на Яшу и чуть не крючком в глаз. Андрей замахал руками— уйди, мол, — и взялся за спицы.
— Не мужское это все-таки занятие, — проворчал Миха, готовясь залечь на полку.
Дверь, уже закрывшаяся было, распахнулась.
— Вообще-то мужское, — заявил Поручик. — Во время первой и второй мировой солдаты вязали — и польза, и нервы разгружали.
И с этими словами свалил. Миша посмотрел на Князя, который, шевеля пухлыми своими губами, считал шепотом петли. Миша набрал было воздуху в грудь, чтобы сказать ему что-нибудь типа «выглядишь как священник ебнутый с четками», но посмотрел на абсолютно умиротворенное круглое лицо и передумал. Во-первых, по предыдущему опыту, когда у вяжущего Князя становилось вот такое лицо, спорить с ним или разводить на ругань было все равно что биться башкой о стену. Во-вторых, пусть.
Два концерта прошли спокойно. К третьему Миша всосал полбутылки коньяку, вышел на сцену и сразу снял рубашку. Повесил на стул, наклонился к залу и запел «Мадам Жоржет» раньше, чем музыканты успели вступить. Зал онемел, группа тоже. Миша снял еще и ботинки и легко пошел по кромке сцены, не переставая петь. Голос шел над головами, как дух над водами — и ему это нравилось. Это было охуенно, невообразимо круто, и даже когда он начал падать с кромки — чувство не изменилось. Дальше все случилось очень быстро.
Ахнули те, кто стоял впереди, вытягивая к нему руки.
Вокруг запястья самого Миши будто сомкнулся стальной обруч.
Его дернуло назад, перед глазами заколыхалась стена ДК и вдалеке где-то ноги Ренегата — Князь поймал Мишу в последний момент, крутанул вокруг себя и перегнул через руку, как в танго.
Глаза у Князя были совершенно бешеные.
Зал взревел. Отмерший наконец Лось выдал какой-то истерический сатанинский риф. Князь все еще нависал над Мишей, почти касаясь его лица своим.
— Блядь... — сказал Миша хрипло, выражая эмоции вообще.
— Сука! — сказал Андрей, явно обращаясь к нему в частности, и плавным движением вернул их обоих в вертикальное положение.
Они смотрели друг на друга чуть дольше, чем надо — потому что боялись посмотреть в зал. Зря, как оказалось — зал бесновался в экстазе под две гитары и барабан, безумный, как глаза ударника. Миша оттолкнул Андрея ладонью в тот же миг, когда то же самое сделал Андрей. Зал опять взревел. А Андрей подошел к своему стулу, уселся на него и достал какое-то очередное полотнище-уебище.
— Ты что делаешь?! — зашипел Миша.
— Там «Дагон», — ответил Князь, перекатывая желваками. Руки у него тряслись так, что он ткнул спицей не то что мимо петель, а прямо в середину своего господи прости рукоделия. — Пой, блядь, не отлынивай!
И Миша спел. Это, в конце концов, было делом чести — заставить зал пялиться не на вяжущего Князя, а на него. Под конец удалось, но если бы Мише сейчас дали возможность воплотить свои мысли во что-то материальное, он превратился бы прямо на сцене в комок щупалец и задушил Князя нахрен. Но не было такой возможности, и вместо этого он сунул Андрею микрофон.
— Вы наверно думаете, что тут происходит, — невозмутимо сказал Князь залу. — А это я решил не терять зря времени и перед следующей песней создать ей обрамление, антураж. Было бы хорошо клип — но клипы я пока рисовать не умею. Так что — ХОЙ!
И он встряхнул свое вязание, растягивая его на спицах. Это был черный флаг с белым черепом по центру. На черепе был шутовской колпак, вывязанный поверх столбиками без накида.
— Крик подобен грому! — рявкнул Лось.
— Дайте людям рому! — закричали Андрей, зал и даже Миша — больше от неожиданности.
Дальше прошло хорошо, так что к концу Миша был пьян больше от адреналина, чем от коньяка. Сердце бухало, как сумасшедшее, энергия требовала выхода, и он уже пристроился было швырнуть стул в стену — но тут в номер зашел Князь и рухнул на кровать лицом вниз.
— Я тебя когда-нибудь убью, — глухо сказал он в подушку. — Сам. Чтоб не мучиться.
— Да ну ладно, Андро, что ты начинаешь-то. Мне просто надо как-то напряжение сбросить, понимаешь, да?
— У тебя постоянно то напряжение до, то напряжение после, ты, сука, как охуевшая трансформаторная будка!
Миша от таких слов бросил на себя взгляд в зеркало и поморщился.
— Угу, разожрался я что-то.
Князь поднял голову и посмотрел на него мутным глазом. Поневоле вспомнилось то последнее танго на сцене, и Миша покраснел.
— Ну где разожрался-то, Мишка? Посмотри, какой!
— Какой?
Андрей перевернулся набок, подпер голову кулаком и что-то изобразил в воздухе одной рукой.
— Такой.
— Ты меня как бабу показываешь, — взорвался Миша и ушел, хлопнув дверью.
Еще бутылка коньяку на старые дрожжи ничего не сделала лучше — Миша вспомнил молодость. А конкретно тот период, когда Андрей ушел в армию и снился ему в каждом сне, и потом еще являлся в каждом втором приходе. Каждый раз голый. Допивая последние три капли из горла, Миха подумал вдруг, что было бы интересно посмотреть, как Андрей выглядит голый сейчас. В смысле он его, конечно, видел — но глаза каждый раз отводил, а вот если...
На этом моменте он разбил бутылку о стену и воткнул ее стеклянными зубцами себе в руку.
Князь, увидев кровавый след, который волочился за Мишей по бежевому ковру, схватил очередной довязанный шарф и так резво к нему рванул, что Миша уж подумал — душить собрался. Но Князь взял его за руки, осмотрел, промыл, перемотал шарфом и, бросив «я за бинтами», исчез. А Миша посмотрел задумчиво на свою ладонь, улыбнулся пьяно и подумал, что, может, идея-то и неплохая.
— Я тоже хочу, — сказал Миша, когда Андрей внес в номер йод, бинты и несколько многоэтажных матерных конструкций.
— Чего ты, блядь, хочешь? Да не дергайся, бога ради!
— Вязать. Хотя не. Вязать не хочу. Хочу из проволоки. Колючей.
Князь прикусил губу — видимо, чтобы не сказать лишнего. Миша отвернулся, чтобы не сделать лишнего — уж очень хотелось.
— Мне очень надо, — сказал он совсем севшим голосом, и Князь вздрогнул почему-то. — Вон вы все какие спокойные. Похуй вам на все, на меня...
— Да брось, Горшок, ну что ты несешь! Мы с тобой с тех пор, как я это вязание начал, разговаривали больше, чем за последние полгода. Разговаривали именно, а не срались.
— Угу. — Комната уплывала, качаясь и переворачиваясь, как сегодня сцена во время их с Князем внезапного кульбита. — Хочу тоже. Чтобы мне никого было не надо.
Подушка оказалась под головой, ласковые пальцы зарылись в волосы.
— Дурак ты, Миш, — услышал он и провалился в царство вертолетов. А потом в темноту.
Назавтра было очень тяжело, особенно в автобусе, который качался, как палуба корабля. Миша страдал, то и дело сваливаясь Князю в бок, и даже за шумом мотора слышан звон спиц, звуки расступавшейся под иглой ткани и шипение пряжи, подцепляемой крючком. А может, это Поручик сквозь зубы звуки издавал, кто знает. Миша так точно не разбирался: у него болела голова и на душе было так тоскливо, что хоть вой. Очень хотелось от этого состояния отрешиться, и Миша знал способ, но он обещал, так что надо было терпеть.
— Андрюх, — просипел он.
— Чего? — отозвался Андрей, не отрывая глаз от вязания — там был новый шарф, на этот раз белый и весь уже в пятнах, как мустанг.
— Под ноготь ткнуть не боишься? Качает же.
— Ничего я не боюсь, кроме того, что ты однажды в запале себе руки отрежешь. Мих, ну что за пиздец, а?! Ты хоть знаешь, что может случиться? Я ж чуть без кисти не остался! Соревнуйся со мной в другом чем-нибудь блядь, и другими способами.
— Да какое «соревнуйся», сука!
— А что это тогда?
Автобус опять качнуло, и Мише стало совсем худо. Будто тоску, как кислоту из желудка, в тройной концентрации подняло до самого языка.
— Это когда больно, так проще. Типа — физическое заглушает, понимаешь, да?
Князь замер. Отложил свое мустанговое полотнище (и когда успел с такой скоростью, за два часа чуть не три метра навязал!), повернулся к Мише и спросил:
— То есть ты тогда, когда я с рукой...
— Типа того, — проворчал Миша и, извернув шею старательно, стал смотреть в окно, но тут опять тряхнуло и бросило на Андрея. И даже не на него, а прямо ему в руки.
— Миш, слушай. Может, тебе тоже попробовать что-то, для нервов. В смысл, от нервов?
— Ты ебанулся? — возмутился Миша, разом высвобождаясь.
— Не-не, погоди. Ты вчера говорил про проволоку, так может, тебе и правда заняться? Щас доедем, купим все, что надо.
— А что надо-то?
— Не знаю. Давай подумаем?
И они стали думать, хотя вообще-то Миша не собирался ничего плести, только этого не хватало. Он просто хотел отвлечься от идеи опять нажраться — и отвлекся так, что по дороге гостиницу они заехали в какой-то гигантский магазин, купили там шесть видов проволоки, кусачки, трубки разных диаметров и почему-то катафоты. Их они нагребли штук двадцать разных цветов, радуясь, как дети. На шум подошел Поручик и скупил в отделе вообще почти все, что тут было, но зачем — говорить отказывался, только загадочно ухмылялся. Яша и Лось в это время что-то бурно обсуждали в автобусе — не иначе опять преимущества высшего образования над детским садом — но в пакеты с покупками любопытно сунули нос. Слегка помрачнели, и Лось сказал:
— Князь, только давай вот этим никто в автобусе пользоваться не будет. На ходу ж глаз выколоть можно.
— Ты иголкой своей не выткнешь, значит! — тут же вызверился Миша.
Остаток пути сидели, нахохлившись, смотрели в окно — почему-то картина, нарисованная Ренегатом, повлияла на всех таким образом, что они перестали попадать в петли. «Крокозябр мухоморный», — ворчал Андрей, обнимая Мишу за плечи и укладываясь ухом ему на макушку. Миша был не против — на плече Князя очень хорошо думалось, как при помощи всей херни в пакете можно сплести знак анархии.
Помучиться пришлось изрядно — Поручик к тому моменту уже напялил на свои драгоценные барабаны новые чехлы в растаманских цветах. По разноцветным полосам сияли, как бриллианты на велосипедных колесах, плоские круглые катафоты. Лось сказал, что это выглядит как приход, Миша ответил, что нехуй трындеть о чем не знаешь, и искренне восхитился. Поручик заулыбался и уже к вечеру начал второй комплект — на этот раз в цветах британского флага. Яша, глядя на него, бросил спицы и взялся за крючок, Андрей перешел с шарфов на варежки и освоил резинку, Ренегат с пятой попытки вышил один лосиный рог — в общем, у всех были какие-то успехи. Миша же матерился, методом проб и ошибок извел почти всю проволоку и в припадке бешенства то и дело выбрасывал в окно кривые плоды своих трудов. Наконец, в Минске у него получилось то, что надо: изящный тонкий знак в витом круге. Круг был немножечко квадрат и с одного боку напоминал даже тетраэдер, но это были мелочи. Даже красивее так, сказал Миша, показывая это Князю. А Князь обрадовался и попросил себе. А Миша так удивился, что спросил, нахуя.
— Ну, просто не знаю, на память от тебя, — пожал плечами Андрей.
— Какая память? — нахмурился Миша. — Ты что, хоронить меня собрался? Или съебать куда-то?
Князь молча взялся за спицы. Миша, хлопнув дверью, ушел курить. А когда вернулся, в номере сидела вся группа с чашками чаю и одной крохотной бутылкой коньяку.
— Это что за херня тут? — спросил Миша злобно.
— Обмываем нового участника! — сказал весело Рене и предъявил ему вязаного ежа.
Еж был круглый, с короткими круглыми лапами и с круглыми же голубыми глазами, вышитыми крестиком. На спине у него были тщательно вывязанные крючком конусы-иголки красного цвета — хотя сам еж был черный, как грех. Размером эта штука была примерно с мишино предплечье. Он взял, повертел, разглядывая. Хмыкнул. Вся группа наблюдала молча. Миша взял со стола свою анархию в кругокуботетраэдре и присобачил ежу на грудь слева. И спросил:
— Яш, твоя работа?
— Иголки моя, Пор вязал туловище, Князь лапы. Глаза...
— Глаза я понял. Назовем как?
— Мы его тебе подарили, ты и называй, — сказал Андрей, улыбаясь.
Миша обвел всех глазами — издеваются, что ли? Потом посмотрел на ежа с инфернальными крестами в зрачках. Хмыкнул.
— Давайте будет Нестор?
Все радостно согласились и разлили коньяк — по чуточке в каждую чашку.
— А в честь чего? — спросил Миша, пригубив и хрустя вафельной трубочкой с шоколадной начинкой.
Все посмотрели на Князя. Тот пожал плечами.
— Не знаю. Вроде как все не пьем уже месяц — повод.
— Дожили, — картинно вздохнул Лось и потянулся. — Но слушайте, мне нравится.
Миша хотел было на это много чего сказать, но Андрей сунул ему в руку лапу от курицы гриль, которая упоительно пахла. Миша понял, что проголодался, как черт, и решил с Саней не связываться. Пока, по крайней мере.
Спать легли под утро, наговорившись до хрипоты — причем про все на свете сразу: про музыку, кино, взаимопомощь по Кропоткину, фанатов, русский рок, долбоебов, историю и макраме. Как дошли до последнего, никто не понял, но Миша поругался с Яшей из-за попыток последнего сравнить это хреново макраме с благородным искусством вязки морских узлов. В итоге, правда, помирились и разошлись спать вполне сытые и довольные — а Миша завалился на свою кровать и сказал Князю задумчиво:
— Давно так хорошо не сидели, е-мое.
— Угу, — отозвался тот сонно. — А знак ты мне все-таки подари. Я на шее носить буду.
— Да нахрена тебе?
Князь вздохнул и повернулся к нему. Расстояние между кроватями было небольшое, в окно падал свет фонарей, и круглое лицо казалось похожим на луну, только с блестящими глазами.
— Не знаю, Миш. Просто хочу.
— Ладно, — сказал Миша растерянно. Князь еще никогда ничего у него не просил. Вернее просил — перестать бухать и ставиться. Или написать музыку. Или не хаять его стихи. Или пальцы не грызть. Но вот чтобы какую-то вещь — такого точно не было. — Только эту пусть Нестор носит — я тебе новое сделаю.
— Ладно. Я буду ждать, — ответил довольный Князь и заснул.
Ждать ему пришлось долго — практически до конца тура, и за это время они страшно поругались раз пять. Поручик от впечатлений успел связать новый комплект чехлов и приступил к чему-то новому, но к чему — никто не мог понять, слишком уж фантазийных форм было нечто. Яша обеспечил всю группу шапками и шарфами, после чего начал дарить их бабушкам на станциях. Бабушки радовались, давали чуть больше вареной картохи с маслом и ценные советы по вывязыванию узоров. Рене вышил, наконец, второй рог лося и приступил к хвосту, страшно гордясь тем фактом, что сделал это, ни разу не заглянув ни в какие самоучители. Только Князь вязал как самурай — без цели, исключительно ради процесса, и все чаще на концертах. Фанаты привыкли и даже сочли это некой фишкой, которую бурно обсуждали на форумах: панк или не панк сидеть со спицами? С одной стороны, некруто. С другой— черепа у Андрея выходили охуительные, повторить их мог не каждый, а круче могучего хуя, который солист Короля и Шута явно положил на общественное мнение, не могло быть вообще ничего.
Сторонники этого подхода еще часто добавляли что-то типа «прикиньте, у Горшка право на такое выбить» — и были правы. Приходилось выбивать — потому что все пять раз, которые Миша с Андреем скандалили, дело кончалось дракой. А драка — тем, что Андрей лежал на нем, тяжело дыша в лицо, потом вставал и уходил, а Миша злился и не мог понять, какого хуя происходит. Что он, блядь, такого сделал, что Князь пялился на него во время концертов глазами, похожими на катафоты, и все время просил то рубашку застегнуть, то обуться, то «Жоржет» петь не так выебисто — а какой, сука, смысл ее тогда петь, если не от души?! Миша, со своей стороны, пытался пресечь княжьи эскапады с вязаными пиратскими флагами, которые уже можно было в рулоны скатывать — но каждый раз налетал на неодолимое препятствие. Все это, разумеется, не способствовало творчеству, и подарок Андрею у Миши никак не получался. А иногда получался — но Миша, злой как черт после очередного выяснения отношений, выкидывал его в окно и начинал сначала после примирения. А потом они поругались в шестой и последний раз.
Дело было в Твери, кажется. Или в Туле — уже и не разберешь, один хер все серое и холодное. Концерт шел нормально, с душой так шел, Мишу аж качало от адреналинового кайфа, и он, обливаясь водой из бутылки в коротком перерыве, поймал себя на том, что ему сегодня хорошо, просто прекрасно ему сегодня, намного лучше, чем под алкашкой и герычем. И еще подумал, что абсолютно счастлив. Такое, в общем, накатило на него благостное до слез состояние, в котором хочется обнять весь мир и всех людей в мире, и в теории можно было бы это сделать хотя бы с частью человечества в одном отдельно взятом и битком набитом ДК. И Миша даже вышел на сцену с этим намерением — но тут увидел Князя. Тот сидел на твоем табурете с каменной мордой и вязал, попутно вещая в микрофон какую-то байду.
Мишу накрыла черная, как смертный флаг, злость. Андрей не первый раз показывал ему свое пренебрежение вот этим вот каменным ебалом — мол, танцуй-танцуй, дебил, выебывайся. И по идее хер бы с ним, но вот сейчас, когда душу только что согревало золотое сияние счастья, это показалось совершенно невыносимо. Миша широким шагом, едва не снеся стойку для микрофона, подошел к Князю вплотную и вырвал у него из рук спицы. Князь хлопнул изумленными своими кукольными глазками, приоткрыл рот. На Мишу накатило еще сильнее — но уже не злость, а что-то более тяжелое, сильное и томное. Он швырнул андреево рукоделие в притихшую толпу — там тут же поднялся крик, хохот и драка — склонился ближе, готовый сказать много чего... и тут увидел, что у Князя стоит. Крепко, конкретно стоит, так, что аж штаны натянуты. И соски выпирают под черной рубашкой. А потом Миша встретил взгляд Князя — короткий, яростный, беспомощный — и понял, на кого.
Концерт доиграли кое-как — Миша, во всяком случае, в упор не помнил, чего творил. Князь был рядом, двигался рядом — вот этот внезапно открытый, вот такой, и больше всего Миша хотел столкнуть его нахуй со сцены. Но сдержался. А потом прямо как был, в рубашке, которая едва на плечах держалась, вышел из ДК и пошел к дороге.
— Миха! — закричал сзади Князь.
Он обернулся. Андрей шел с курткой в руках, и от него поднимался пар в черные декабрьские небеса. Не дойдя двух шагов буквально, сунул в руки молча одежду. Миша посмотрел и спросил:
— Сигареты есть?
— Ты воспаление легких получить хочешь?
— Да похуй. Значит, ты этот.
Князь выпрямился. Облачко пара сорвалось с губ — пуххх. Как след в небе от взрыва. А потом он просто повернулся и ушел. А Миша поднял куртку из снега, надел медленно и пошел ловить такси до Питера.
Что интересно — поймал.
За пять часов дороги он выпил две бутылки хуевого коньяка прямо из горла, три раза блевал, четыре раза держал башку в сугробе и постоянно думал, потому что ничего из этих выдающихся мероприятий от мыслей не помогало. От чувств тоже — и это было самым ужасным, поскольку где-то на въезде в Купчино Миша осознал, что не зол, не оскорблен до глубины души и не испытывает отвращения. Ему было обидно до ужаса, что Андрюха скрывал от него такое. Столько лет вместе, одна голова на двоих или что они там тогда себе думали в училище и после — а Князь, получается, держал в этой своей башке какую-то комнату Синей Бороды и Мишу к ней даже близко не подпускал. Нет, ну понятно, конечно, почему... но ведь мог бы. Миша бы тогда не мучился, что Князь ему голый снился. В общем, размышления были тяжелые — но никак не тяжелее того момента, когда такси подъехало к дому и Миша вспомнил, что денег у него с собой нету.
Лицо таксиста надо было видеть — хотя лицо Ольги, разбуженной в четыре утра стуком в дверь и вопросом, нет ли в доме лишней десятки, тоже можно было бы высекать на Нотр-Даме в сценах «Гневные фурии ада тащат в котел грешников». Мише в котел очень не хотелось. Хотелось облить опять башку ледяной водой и вырубиться. Что он и сделал, а когда проснулся — его ждал алказельцер, горячая еда и олино:
— Миш, я тут подумала. Давай разведемся.
Миша уронил в чай вилку. На вилке был кусок сардельки и три макарошки. Оля вздохнула, убрала чашку, налила новую и принялась опять вывязывать горловину свитера. Фабричный край с дополнительной ниткой, подумал Миша, глядя на белые руки жены. И испугался.
— Просто Миш, — сказала Оля, краснея щеками. — Мы же еще молодые совсем с тобой, но у вас, у мужиков времени больше, а у меня совсем нету.
— Нашла кого-то? — спросил Миша мрачно.
— Нашла, — кивнула она и, подняв на него глаза, улыбнулась чуть, продолжая не глядя мелькать спицами. — Так ведь и ты нашел.
— Я?! Да когда мне…
Тут Оля отложила свитер, взяла его за руку и повела к компьютеру. И запустила ролик со съемками концерта из зала — кажется, одного из недавних.
— Что это, е-мое?!
— Ты смотри, — сказала Оля и уселась на диван, где лежал еще один недовязанный свитер, тоже до горла. — Закончишь — включай следующий.
И Миша включил. И опять включил. И снова включил. И понял, что, пожалуй, лучшим их с Князем моментом было все-таки то нечаянное танго. А флаг можно было бы разорвать пополам. Эффектнее бы вышло, может, никто б ничего тогда не понял и не снял. Кусочки б ловил, ну.
К своему мастеру кигуруми — не иначе как с черным поясом и толпой тибетских учеников, судя по машине — Оля съехала на следующий день. А Миша помаялся немного один в пустой квартире и пошел за дозой — но вместо дозы притащил домой сумку проволоки и коньяк. Не железный же он.
Через четыре дня явился Князь. У Миши к тому времени в доме был пустой холодильник, едва початая бутылка, усеянный обрезками проволоки пол и семь бракованных вариантов значка анархии. Один из них стоял на табуретке и был размером с небольшой аквариум. Собственно, Миша и подумывал присобачить стекла к граням этого куба, а букву обмотать водорослями — пусть рыбы или хомяки там в комфорте будут, без железки торчащей. Но за стеклом и клеем надо было идти, а мысли из головы уходили, только если Миша целиком был занят расположением проволоки в пространстве и матами в это же пространство, когда всаживал себе по неосторожности острый конец в ладонь или прищипывал кожу кусачками. В общем, когда Князь возник на пороге комнаты и сообщил, что дверь была не заперта, Миша был настолько спокоен, что поднял голову и сказал:
— Ну так закрой, е-мое!
Князь исчез. Пошуршал на кухне, опять исчез, вернулся, звякал чем-то. Миша сосредоточенно плел, стараясь не обращать внимания, и всем собой понимал Ольгу. И Андрея, пожалуй, понимал тоже. Вот Ренегат был не особо понятен, конечно — вышивать три недели одну лосиную жопу Миша бы повесился. Но с другой стороны...
— Я там пельмени сварил, — сказал Князь, заглядывая в комнату. — Ты хоть ел?
— Не пил я, — отмахнулся Миша, выпрямляя пальцами наконец-то готовую тонкую косичку из восьми стальных и медных тонких проволочек.— И не ставился, отъебись.
— Я говорю — ты жрал чего?
Миша поднял голову и ничего нового не увидел. Князь как Князь.
— Не.
— Пойдем тогда есть.
— Не.
— Почему?
— Некогда. Видишь вот? — Миша помахал в воздухе косичкой.
Андрей вздохнул и сел с ним рядом на диван. Забрал плетеное из рук — сразу стало как-то очень неуютно — и сказал решительно:
— Миш, поговорить надо.
— Ну давай, говори. — Миша отвел глаза.
Андрей молчал. И молчал. И молчал. А потом выпалил:
— Блядь, как без спиц-то трудно!
— Так ты их что, завел, чтобы... — тут Миша замолчал, потому что не мог подобрать слов из того убогого набора, который перекатывался у него в башке.
— Нет. Я их завел, потому что иначе я бы тебя задушил однажды. Или разбил себе башку об стену — просто начал колотиться на очередном твоем заходе про то, какой я хуевый и как тебе со мной херово — и не остановился бы.
— Да где я такое говорил?! — искренне удивился Миша. — Я говорил про стихи там, все такое, про тебя ни слова не было!
— То есть мои стихи и музыка это не я, да?
— Блядь, Андрюх, ну не ты, конечно! Ты чо несешь вообще, ты это — ну вот ты сидишь. А то все — оно часть, конечно, большая там, понимаешь, да? Но не ты целиком.
Андрей похлопал на него глазами, покрутил башкой, как сова.
— Но ты ж понимаешь, что вот эта часть, которую ты загнобил уже совсем — она во мне важная, да? Мне важная? Что я ебнусь без нее? Понимаешь или нет?
— Так нахуя ёбаться-то?! Ты ж можешь по-другому...
— Да не могу я! — закричал Андрей и хлопнул себя ладонями по коленям. — Не могу, понимаешь?! Вот это как я бы тебе сказал: «Идет нахуй твой анархизм, ты растаманство теперь любишь».
— Так ты и говоришь вообще-то! — рявкнул в ответ Миша.
— Когда?!
— Да постоянно! Не так, может, но «Миха, опять начал, Горшок, заебал...» — Он осекся. — Последнее время вот только не было.
Они помолчали. Князь взял с дивана одну из неудачных мишиных попыток, повертел в пальцах.
— Красивая.
— Не ври.
— Да я когда тебе врал про то, что ты делаешь? Красиво. Отдай?
— Нахуя? Это ж анархия, ты ее на дух не переносишь.
— Зато она твоя.
Миша потер лицо руками.
— Я лучше сделаю. Вот. Доплетаю тут уже.
— Ладно. Есть-то будем?
Миша посмотрел на него. У Андрея были красные щеки и расстроенное лицо — такое знакомое, и за каждой чертой будто слоеное: Миша буквально видел сквозь него лицо парня, который пришел 1 сентября в реставрационку двадцать лет назад. Парня, который снился ему по ночам.
— Молчал почему? — пробормотал он неловко, утыкаясь опять глазами в кучу мятой перепутанной проволоки и искренне надеясь, что Андрей его не поймет. У них же теперь такое часто бывало.
Но Андрей понял.
— А что бы я тебе сказал? И что бы ты мне ответил? Мих, ты постоянно со сцены орешь, что пидоров надо со сцены гнать и вообще.
— Ты тоже.
— Я не ору.
— Но говорил. Не так, но говорил же тоже, е-мое.
Андрей махнул рукой и застыл рядом, нахохлившись, как воробей в лютый мороз. И тогда Миша сказал:
— Можно ж не говорить. Просто попробовать, ну.
Андрей вздрогнул. Повернулся к нему медленно, как в кино — ну, или может Мише так показалось — что лицо Князя наплывало на него минут пять. А потом губы Андрея коснулись его губ, язык мягко-мягко скользнул по ним...
— Так? — спросил Андрей шепотом.
Миша не ответил — подался вперед, и целоваться с Князем оказалось... облегчающе. Как будто все мышцы разом отпустило и все мысли весом с наковальню каждая из головы ветром вымело. Андрей был робким, совсем на себя не похожим, и у Миши защемило сердце — ему и самому было страшно зайти чуть дальше осторожной ласки андреевых губ, и то, что этот страх был у них один на двоих, успокаивало. Все равно как проволоку вить, подумал он вдруг и фыркнул.
— Чего ты? — насторожился тут же Князь.
— Да подумал тут... Неважно. Агатка-то твоя как же?
— А она ушла.
— Куда? — ошарашенно спросил Миша.
— Не знаю. Я приехал, вроде все нормально было, рассказал ей там про тур, все такое... И тут она вдруг берет меня за руку и говорит: «Князев, ты, конечно, рок-звезда, алкоголик и вообще мечта любой женщины — но вяжите без меня».
— Да чем ей вязание не угодило!
Князь засмеялся, мотая башкой, поглядел как-то так нежно, что у Миши аж щеки покраснели — почему-то это показалось хуже, чем тот взгляд на сцене.
— Не, Мих, она все правильно поняла. Только давай не спрашивай, что поняла — ты ж не дурак.
— Я уж не знаю, кто я, е-мое, — проворчал Миша. — Это вот все... что это блядь, а!?
— Не знаю, — ответил Андрей со вздохом. — Только оно всегда было у меня. В училище когда познакомились, я аж обмирал весь от тебя. Потом затолкал все это нахуй сапогами под лавку, важнее вещи есть. А тут... не знаю. Смотрел на тебя на сцене, какой ты, и с ума сходил.
— Выебать хотел, что ли? — напрягся Миша.
— Да блин... если бы так просто! — Андрей с силой потер лицо руками и усмехнулся, глядя в стену и не глядя на Мишу. И сказал с тоской: — Тяжелее всего последнее время было, знаешь — что у нас с тобой все разваливается. И вот я на тебя на сцене смотрю, а ты как огонь. К тебе бы руки протянуть погреться — только я знаю, что кого другого им, может, и обогреет, а мне сразу до костей все сожжет.
Тут Миша не выдержал, сгреб его в охапку и застряс, ероша ладонями по волосам, по спине, плечам:
— Ну чего ты несешь, блядь, совсем уже!
Андрей засмеялся и обнял его. И сказал:
— Ладно. Пошли жрать, невозможно же. Я сам почти сутки не ел, к тебе все собирался, а пойти не мог. Потом пряжа кончилась, я до магазина — а оказался тут.
Ели в молчании, зыркали друг на друга через стол. У Миши горели губы, и он то и дело прикусывал их, чтоб перестали. Князь напротив сидел, набычившись, жевал усиленно, наклонившись над тарелкой так, что видно было один бычий загривок да светлую макушку. Мише аж стукнуть по ней ложкой захотелось, но он Князя пожалел и постучал туда согнутым пальцем.
— Нет никого, — проворчал Андрей и посыпал оставшиеся пельмени перцем.
— Делать-то теперь что будем?
Андрей пожал плечами, отправил в рот пельмень и тут же задышал коротко, вытянув губы трубочкой — еще бы, в тарелке аж черно было. Миша встал, налил стакан воды и сунул ему в руку. Князь выпил короткими глотками, а Миша все смотрел на его губы и шею — и в голову ему лезли не мысли, тех не было вообще, а картинки. Из юношеских и забытых давно к чертовой матери снов. Андрей поставил стакан, сцепил вокруг него пальцы.
— Откуда я знаю, Миш? У тебя идеи есть? — Миша оторвал взгляд от его лица и стал смотреть на набор резных досок, которые непонятно на кой хрен висели над столом. — Вот у меня тоже нет.
— Да может, и не надо ничего делать, е-мое — через силу сказал Миша, все так же не глядя на него. — Может, нам противно будет и мы все равно не сможем там... это всякое. Пиздец. Блядь, да ну нахуй!
— Может, — кинул Андрей. — Но тут риск есть. На концерте накроет на глазах у изумленной публики, а мы нихера не понимаем и не готовы.
— И что ты предлагаешь?
Андрей долго молчал. А потом выдохнул:
— Попробовать.
— Ебаться что ли?! Ты, блядь...
— Да нет, господи, нет! Я это тоже не могу, ты что, я как-то даже... нахер это. Можно просто.... пообжиматься. В постели. Типа ну. Картинка-то в голове может быть разная, а в реальности нихуя такого делать не захочется.
Предложение было разумным и почему-то не страшным. Вылезшие наконец-то на свет божий и разделенные пополам под пельмени странные фантазии выглядели теперь как-то совсем буднично — будто общий грипп или бутылка паленой водки, когда и выпить охота до ужаса, и ослепнуть не улыбается. Миша потянулся за сигаретами, сунул одну в рот, протянул Князю, прикурил. И обмирая внутри, сказал:
— А давай.
Еще минут пять молча курили, не глядя друг на друга. Потом Миша спросил:
— А как ты... ну это.
— Ты про что?
— Да не, проехали.
Закурили еще по одной, и Князь так глубоко затянулся, что закашлялся. Миха постучал его по спине, Князь замахал руками, что, мол, не надо — и он почти отошел уже. Но в последний момент, на пробу, несмело погладил между лопаток. Андрей вздрогнул, как испуганная лошадь, и обернулся — а Миша хотел по-быстрому слиться с места преступления, но ему не дали. Поймали за руку и прижались к ладони губами.
— Я это, — сказал Миша сипло. — Помыться хочу на самом деле.
— Д-давай, — так же сипло ответил Князь. — Только недолго, а то я тут.
— Не тут, иди давай... куда там. На кровать, е-мое.
— Блядь.
— Да что «блядь», решили же! Отмучаемся и ладно.
Князь засмеялся, как придушенный филин, и повторил:
— Недолго, ладно? А то меня и так кондрашка бьет.
Мишу осенило.
— Ты иди там в комнату, е-мое, в углу коробка из-под телека или еще какой-то херни, я не помню, там свитера всякие лежат и прочая херобора, которую Ольга навязала. Она мне оставила. Спицы тоже где-то валяются там же, я видел. Распусти чего-нибудь и это, ну. Успокаивайся, понимаешь, да?
Андрей закивал и устремился. А Миша пошел в ванную, закрылся там, разделся, пустил воду, стукнулся головой в зеркало и посмотрел себе в охуевшие бесстыжие глаза.
— Ты серьезно, блядь? — спросил он у отражения.
Оно, понятное дело, не ответило. Зато запело в голове «Лихорадит душу, я обиды не прощаю», и Миша выматерился: нашел когда вспомнить слова, которые начисто забыл еще в 2007 году прямо на сцене.
Он долго думал, надо ли надевать трусы — и все-таки надел. И еще домашние штаны на всякий случай. Попробовал выпрямить спину и втянуть живот, но от этого моментально свело плечи и Миша, боясь, что совсем перекосоебит, посидел немного на краю ванны. А потом решительно выдохнул и не менее решительно вышел.
— Я тут, — сказал Андрей из спальни, затормозив его движение, но Миша слишком часто в жизни нарушал принцип «Мужик сказал — мужик сделал». Сейчас, конечно, был не лучший момент ему следовать, но раз уж начал, надо и кончить.
Картина, открывшаяся ему от порога, имела вид уютный и апокалиптический: задернутые шторы, перестеленная чистым бельем постель, стоящая торчком слева подушка. На правую опирался спиной полусидящий Князь. Нижняя его часть располагалась под одеялом в аленьких цветочках. Торс был ничем не покрыт. Поверх одеяла, аккуратно расправленный, лежал черный свитер и неуклонно сокращался. Пряжа ложилась ровненько на могучее княжье предплечье. Князь смотрел в стену, кусая губы.
Миша хмыкнул — растерянность Андрея, который всегда знал, что делать, и сам же все это предложил, по-прежнему успокаивала. Он прошлепал босыми ногами до кровати, влез под одеяло и сказал в сердцах:
— Да брось ты эту херню, е-мое. Видишь, я ж пришел!
— Пришел, ага, — повторил Князь бодрым голосом и сбросил на пол и пряжу, и несчастный свитер. — С чего начнем?
— Андрюх, блядь, ты что начинаешь-то?!
— Нет, ну... Может, у тебя идеи есть?
— Да какие, блядь, идеи, — ответил Миша с досадой и притянул его к себе за шею.
Поцелуй получился такой же робкий, как и в первый раз, потому что на этом у Миши смелость и закончилась, а Князь, кажется, вообще забыл, как дышать — и вспомнил, только когда отстранился. А потом погладил его по щеке кончиками пальцем, и такое стояло изумление в голубых глазах, что Мише аж неловко стало — и он поцеловал опять. На этот раз с языком и зажмурившись.
— Бляяядь, — протянул он хрипло, когда они опять отстранились друг от друга, одновременно сползая по подушкам и подсовывая друг под друга руки, чтобы обнять.
— А? — спросил Андрей слабым голосом, прижимаясь губами к Мишиной ключице.
Миша охнул тихо и решил не уточнять, что имел в виду — и так было очевидно. Терлось прямо об Андрея, который как раз очевидностью не блистал, зато трогал везде тягуче и нежно. Выше пояса, правда, в основном, но тут Миша его понимал, он и сам дальше поясницы боялся руки положить — тем более что Андрею это, кажется, было не надо. В плохом смысле. В голове грохнула и прокатилась мысль: что, если Мише не противно и хорошо — одному? Она была настолько простой, что он застыл под андреевыми поцелуями от ужаса.
— Ты что, что? — зашептал Андрей, гладя его по спине, вглядываясь в лицо — так привычно, будто Миша перегрелся на солнце и вот-вот ебнется со сцены.
И ему вдруг стало жалко. До невыносимости, до чувства, что сердце пыталось вылезти из-за ребер да так между ними и защемилось. Миша чуть толкнул Андрея в грудь, отодвигая от себя, присосался губами к шее. Андрей охнул тихо — и Миша тогда погладил его по животу, плавно и мягко, а потом осторожно стиснул сосок, боясь, что если сильно сжать, будет больно, а он не хотел больно, никому не хотел...
— Мишка, — выдохнул Андрей и застонал, прижался опять, весь очевидный в том, чего хотел, горячий, тяжелый, и Мишу повело вдруг так, как никогда в жизни.
— Поцелуй, — вышептал он с трудом, и не от того, что это было неправильно. Он просто вообще уже почти не мог говорить.
Зато Андрей мог.
— Миш, Мишка, погоди ты, ну Мих!
— Да что?!
— Я не хочу кончать.
— Почему? — Он окончательно перестал что-нибудь понимать, потому что было нечем.
— Да мы же в горячке с тобой сейчас, а потом вылезем отсюда, начнем шарахаться друг от друга.
— Не буду я. — Миша потерся об него бедрами, на которых уже не наблюдалось штанов. Трусы
были, но где-то в районе коленей.
— Это мы сейчас... бли-и-ин, господи, как хорошо-то!
— Давай пообещаем, что не будем, — предложил Миша и стал его целовать, не давая ни слова сказать.
Андрей выдохнул что-то ему в губы — наверно, согласие. А Миша пообещал молча, внутри. Он бы и сказал — но говорить не хотелось, он уже так близко был, что аж трясло всего и в пояснице тянуло. Миша сунул руку вниз, сжал член, задвигал кулаком, тяжело дыша Андрею в губы и то и дело прихватывая их своими. Андрей, обхватив его за шею, буквально вбился языком в мишин рот. Костяшками Миша чувствовал его руку, которой Андрей делал себе то же, что и он, всей кожей чувствовал его, и сердцем, которое так и не смогло пролезть наружу и билось, билось теперь, как сумасшедшее. «К нему наверно», — подумал Миша бессвязно и кончил. Андрей, замычав ему в губы, выгнулся весь. Обмяк.
С рукой надо было делать что-то, и Миша вытер ее о живот Андрея. Тот, все еще в блаженном коматозе, заворчал протестующе — и сжал в своей скользкой руке его опавший член. И провел несколько раз вверх и вниз. И потом по бедру еще.
— Охуел, — вяло сказал Миша, пытаясь прийти в себя.
— Ага, — ответил Андрей и ткнулся лбом ему в плечо.
Полежали так немного. Потом Миша нашел трусы, окончательно вытер об них руки, надел штаны и ушел на кухню за сигаретами. Взял их, притащился обратно, залез под одеяло.
— Окно бы открыл, — сказал Андрей.
— Да нахуй.
Ему нравилось, как пахло в комнате. От этого запаха хотелось заснуть, а потом повторить все по-новой. Андрей с задумчивым ебалом посмотрел на незажженную сигарету, потом на Мишу, который как раз прикуривал свою. Обнял его и пристроил свою башку где-то между грудью и пузом.
— Слезь, — попросил Миша.
— Не хочу.
— Я хочу.
— Что, начались раздумья «да как это так»?
Напряжение в голосе Андрея было небольшое — но было, и Миша понял, что почти готов сказать ему про запах. Но не сейчас, точно нет.
— Не смотри мне на живот, е-мое!
Андрей поднял голову, хмыкнул и засмеялся.
— Миш, ты меня слушал вообще? Я на твой живот насмотрелся за этот гребаный тур во всех видах и совсем крышей поехал от этого! Мне нравится.
— Чему там нравиться-то блядь, — проворчал Миша.
— Всему. Я ж тебе нравлюсь, как мы выяснили, а я тоже не Аполлон.
— Долбоеб ты. — Про Аполлона почему-то было обидно.
Андрей молчал, гладил его по животу. И, кажется, улыбался.
*****
Когда Шура пришел за кулисы, первым его увидел Яша. Рот у него приоткрылся, и Балу даже засмеялся от того, что ему наконец-то удалось довести коллегу до полного ступора.
— Ты почему ничего не сказал?! — закричал Яша и вцепился в него мертвой хваткой.
— Зато смотри, как ты удивился, приятно посмотреть, — ответил Шура, от души хлопая Яшу по спине аж обеими руками. Тот охнул.
— Вот ты все-таки сволочь и я тебе отомщу.
— Это как?
Яша открыл было рот, чтобы ответить, но увидел кого-то у Балу за спиной и закричал:
— Сюда, все сюда, быстро!
— За справедливым и честным судом? — услышал Шура голос Ренегата и начал поворачиваться. Но не успел — его, очевидно, опознали по движению плеча и от души по этому плечу огрели.
— Шура! Ты как тут? Ты приехал?
— Нет, пришел пешком. Блин поминальный, как вас угораздило? Такими темпами я вас в следующий раз в балете найду!
— Нас! — фыркнул Яша. — Это не нас, это Гаврилу твоего любимого. Весь мозг всем вынес со своим «Тоддом», даже Князь не выдержал.
— Я знаю, что он ушел, — вздохнул Шура. — Как он, кстати? Я ему звонил, он ничего толком не говорит. «Нормально» и все.
— Ну, потому что нормально, — пожал плечами Лось и для еще большей понятности помахал рукой в воздухе.
Шура приподнял брови: на запястье у Сани был какой-то замысловатый широкий браслет — наполовину вязаный из полосок кожи, наполовину выплетенный из тонкой проволоки. Эх, все меняется, на его памяти Лось в жизни таких штук не носил…
— Ну, ладно, — протянул Шура, выглядывая среди сутолоки незнакомых людей то единственное лицо, которое точно мог бы узнать, но куда-то оно запропастилось.
— Поручика, что ли, ищешь? — Яша, как всегда, был несвоевременно проницателен. — Он языками зацепился с кем-то у кулис, сейчас придет — тут другой дороги в гримерки все равно нету. А Горшка лучше сейчас не трогать. Пусть в себя приходит.
— Что, громит опять все вокруг?
Саня снова пожал плечами:
— Когда как. По моим ощущениям и типологии, сегодня будет немного биться о стену затылком.
— И вы просто на это смотрите, — констатировал Шура, чувствуя, как улетучивается радость от
встречи.
— Мы не смотрим, потому что лучше в это не лезть — сам успокоится. И там стены мягкие.
Он обернулся. Пор стоял, широко расставив ноги, сложив руки на груди, и смотрел на него вот тем своим взглядом, который предвещал либо драку, либо разговор по душам, либо «Да нахуй это все, давай лучше выпьем». Он, помедлив, протянул руку. Поручик пожал. Вокруг неловко молчали.
— Про мягкое он не шутит, — прогундел Лось. — Мне кажется, тебе стоит посмотреть. Когда...
И тут с другого конца коридора раздался рев: «Шурка?!» Пол под ногами дрогнул, и все едва успели расступиться, прежде чем лидер группы «Король и шут» Михаил Горшенев в костюме цирюльника-убийцы влетел в объятия своего первого по хронологии лучшего друга.
Радоваться жизни поехали на михину съемную квартиру. Гаврила предлагал у него в гримерке, но Шура от этого места только в такси пришел в себя, осознал, что все наблюдают с интересом за его ахуем, включая Гаврилу, и из себя вышел. Предупреждать все-таки надо о таких вещах!
— А я вообще-то тебя и предупреждал. Что тебе не нравится? — осведомился Поручик. — Там между прочим, две трети работы моя и Яши.
— Мы все старались, — встрял Ренегат.
— Ой, молчи, — отмахнулся Пор, — от того, что твой лось там картину изображает, его объем больше не становится. Короче, это все на стены вязали мы с Яшкой, на дверь Князь — ну, он же тут мало бывает...
— Не обижай Сашу, — попросил Яков и потрепал по плечу напыженного от расстройства Ренека. — У него зато канал на Ютубе про вышивание успешный, там уже 300 тысяч подписчиков.
— Угу, и скандалы в комментах, что он вышивает неправильно. И восемь роликов, где Саня всем доказывает, что вышивает правильно, и вообще делает все правильно, а другие нет, — засмеялся Пор.
— Между прочим, этот конфликт тоже привел туда новых людей.
— Это была Яшина идея с каналом, — внезапно пояснил Ренегат Шуре и повернулся к коллеге. — Спасибо тебе, кстати.
Сказано было с такой теплотой, что Балу аж вздрогнул — он такие нотки у Лося только по отношению к Князю отлавливал и героически молчал, чтобы на эти темы не шутить, потому что шутки могли Гаврилу расстроить. Но теперь никакой опасности уже не было — только прикалываться над Ренеком почему-то не хотелось. Какой-то он был огромный и родной, что ли... и все они, набившиеся в микроавтобус, который вызвали, чтобы поместиться, были родными. Казалось, что не встречу после долгой разлуки отмечать едут, а в очередной тур, и снова им по двадцать пять, и целая неизвестная жизнь впереди.
— Гаврила, ты-то как это допустил? — спросил он у Миши, который сидел рядом, положив неповрежденную башку ему на плечо и дремал немножко на адреналиновом отходняке.
— Так а чего, хорошая же идея была, — ответил тот с зевком.
— Мягкие стены?
— Не мягкие, а вязаные, — поправил Миха, — цвета прикольные, лось этот с кривой жопой. Мы там потом сидим после спектакля, треплемся, типа это у нас Длинный дом такой, понимаешь, да?
Шура не понимал примерно ничего. Он еще слишком хорошо помнил мишкины жалобы на музыкантов, на Князя, который стихи писать не хочет, и самого Мишку помнил, который ловил на себе каких-то червей — а в промежутках между приходами и запоями был, ну, Мишкой. Гениальным, добрым, умным, дурацким, лучшим — и видимо, таким и остался, только как-то спокойнее стал и счастливее. И трезвее. И если цена за это — что вся группа ебанулась, вяжет толстенные разноцветные обои и вышивает лосей, то и хрен с ним. Тем более что всей группе похрен, они тоже вон, вполне довольны жизнью. Даже Ренегат не бухтит.
Один оставался тревожащий Шуру вопрос.
— Андрюха, я смотрю, довольно успешно выступает. Форум его группы читал.
Миша поелозил ухом по его плечу — кивнул, видимо.
— Андро у нас молодец, ага. Освободил нас от своей Скалы наконец-то и кукол этих гребаных, теперь сам поет, е-мое. Это я всем журналистам говорю — заебали как, не представляешь, на каждой прессухе одно и то же: «А почему Князь ушел, а как вы относитесь?». Так мы с Андро договорились в пинг-понг вроде как играть: я им про скалу говорю, они к нему, а он «Произошло некое взросление коллектива, можно сказать, мы не сошлись масштабами личности». Они тогда — «А кто из вас какой масштаб?».
Шура захохотал.
— Кто из вас король, а кто шут!
— Ну да! — Мишка поднял голову, разулыбался, темные его глаза светились даже немного. — Они ко мне с этим вопросом, а я им «У него другой!» — а они не понимают нихера.
— Погоди, ты им чего, «Тома Сойера» цитируешь, про костюм?
— Вот хорошо, что ты приехал, Шура, а то никто нихера не понимает, вот ты понял! — с чувством сказал Мишка. — Андро, и тот не понял, сижу тут один, блядь, как сыч, поговорить не с кем.
— Ну, началось, — протянул Поручик. — Ты, между прочим, так мне и не объяснил, нахера твой Махно договаривался с коммунистами! Начал рассказывать и недорассказал.
— Да потому что ты к Гордею пить поехал, е-мое, а это долгая история, там понимать надо!
Шура на упоминании Гордея напрягся. Поручик резко угомонился и спрятался за спинкой кресла.
Квартира Гаврилы стала для Шуры вторым за день потрясением. Особенно его впечатлил здоровенный пустой аквариум с выплетенными из проволоки гранями, в середине которого торчал плетеный опять же знак анархии. Рыбок внутри не наблюдалось, зато на значке сидел вязаный шут, болтая ногами, а в углу притулилось что-то вроде осьминога с большими грустными глазами. Тоже вязаного. На диване лежал здоровенный черный еж с красными иглами, весь подоконник был уставлен какими-то плетеными железными конструкциями, но больше всего Балу впечатлил пень, из которого росла голова, из которой торчала бритва — советский станок «Нева» с пожелтевшей пластиковой ручкой.
— Нравится? — спросил Гаврила, возникший черт знает откуда, пока остальные гомонили чего-то, рассаживаясь на кухне и доставая закуску к одной на всех ноль три коньяку.
— Это ты, что ли? — спросил Шура, обводя рукой чудеса прикладного искусства.
— Ага. Нервы успокаивает не хуже этой их бабской херни на самом деле.
— Сам ты бабская, — закричал из кухни Яша, — в Средние века в гильдии вязальщиков женщин не принимали, там до семнадцатого века бабам даже прикасаться к спицам было запрещено!
— Ой, отъебись! — Гаврила беззлобно махнул рукой. — Будет он мне еще про Средние века тут, е-мое.
— Да идите сюда уже оба, жрать хочется — пиздец! — рявкнул Поручик.
И они пошли, и через пару часов Шура понял, что для полного счастья ему не надо больше, наверное, вообще ничего. Ну, может только коньяку побольше — но тут ничего не поделаешь: ему врачи запретили, Гавриле тоже было совсем нежелательно (и он принимал это с неожиданным спокойствием), а остальным, кажется, и одной рюмки хватило за глаза. Сидели, рассказывали новости и байки, травили анекдоты, вспоминали молодость, достали гитару — а часа в два ночи раздался звонок в дверь и на пороге нарисовался Князь, румяный с холода и веселый. Увидел Шуру и заорал, и так стиснул, что у Балу чуть кости не хрупнули.
— Ты ж не собирался вроде, — проворчал Мишка с явным неудовольствием.
— Ну, передумал, — пожал плечами Князь. — У вас осталось поесть что-нибудь? Сдохну сейчас, за полдня один беляш сточил.
Ему тут же свалили все остатки: салата, картошки и рыбий хвост. И налили — чаю, потому что все остальное уже выпили. И резко как-то засобирались по домам. Миша пытался всех удержать, но Яша подхватил буквально Лося и чуть не верхом на нем убыл, следом ушел Поручик — а Шура подумал, что по уму, сейчас лучший момент, чтобы с ним поговорить. Но решил сперва в туалет зайти. Вышел оттуда тихо, открыл дверь в ванную, чтоб помыть руки — и услышал из кухни:
— Миш, нормально все, не дергайся, не будет Балу думать, почему тут одна кровать. на диван мы с ним ляжем, или на пол, первый раз, что ли, нам с тобой маскироваться?
Что Гаврила ответил, он не услышал — зато слова Князя разобрал и на этот раз отлично.
— Я просто соскучился. Неделю не видел, не могу уже. Дай поцелую? Не видит же никто.
Снова какое-то ворчание — и тишина, и через застекленную дверь Шура увидел два слипшихся темных силуэта. У него полыхнули щеки. Шура выскочил на площадку и, как был, слетел вниз по лестнице.
Поручик стоял под козырьком и курил. Увидев Шуру, он достал из кармана сигареты, протянул ему вместе с зажигалкой.
— Не. Я ж бросил.
— А. — отозвался Пор и сунул все обратно в карман. — Ладно.
— Ты меня ждал, что ли? — напрямую спросил Балу.
— Не то чтобы тебя.
Шура помолчал, глядя в темный двор. Протянул руку и пошевелил пальцами. Поручик подал ему сигарету, помог прикурить... Дым был горький и привычный, от него саднило горло, и под ребрами саднило тоже, несильно. Как разбитые коленки.
— Мне не надо было писать про тебя это все в ЖЖ, — сказал он. — А тебе не надо было с Гордеем дружить, Саня.
— Если бы Горшок дружил с Гордеем, ты бы его так таскал на хуях, как меня? — Шура промолчал. — Ну вот и иди нахуй. У меня подарок для тебя.
— Откуда? — Шура чуть не подавился дымом.
— От верблюда, блядь. Закончил сегодня , а тут ты — судьба считай. На.
Пор залез в шуршащий пакет, который таскал с собой, и вынул оттуда серую вязаную шапку с длинными ушами, какие носят дети. Поверх нее торчали еще одни уши — кошачьи. Балу повертел подарок в руках, поднял глаза на Пора — издеваешься? Потом хмыкнул и надел. Пришлось идеально впору — не давило нигде, не болталось.
— Отлично, — констатировал Поручик и протянул ему еще одну сигарету.
До середины докурили молча, облокотившись на стену парадной. Потом Шура сказал:
— Хорошо, что у Князя с Гаврилой все нормально.
Поручик поглядел на него и вздохнул тяжко.
— Шур, вид не делай. Спят они вместе, ты ж понял.
— А вы?
— А мы что, мы изображаем что не в курсе. Хотя я так думаю иногда — надо было их в Америке у тебя тогда свести и поженить, сколько б нервов сэкономили. У вас же можно вроде?
— Можно... Ты подожди меня, я сейчас вещи заберу там и в гостиницу поеду — Гавриле явно неловко.
— Херни не говори, — поморщился Пор. — Ко мне поедешь. И это. Если можешь — дай им там как-нибудь понять, что ты в курсе. Тебя Горшок точно не убьет и гаситься будет меньше, а там, глядишь, и нам можно будет перестать идиотов изображать. Заебало — сил нет.
Шура кивнул и вошел обратно в парадную.
fin