Work Text:
Первое письмо приходит еще в Риме, и оно достаточно скромное. В простом белом конверте, что Мише передает консьерж, лежит листок всего с двумя строчками:
Я хочу стереть себе память и забыть этот кошмарный поцелуй.
Как ты мог?
Миша смотрит на лист бумаги, не зная, что с ним делать и как реагировать. Как он мог? Да очень просто, время было подходящее, атмосфера подходящая, их с Дженсеном обоих, кажется, вело от энергетики толпы и близости друг к другу. Как он не мог, если Дженсен сам раз за разом тянулся к нему с попытками инициировать поцелуй, как будто не знал, что это взорвет сначала целый зал, потом весь интернет; как будто не знал, что у Миши нет силы воли, когда это касается одного бесподобного мистера Эклза. И как будто не знал, что натяжение между ними, все эти случайные взгляды и неслучайные касания, сводит, черт побери всех фанаток с их картинками и слэш-фиками, Мишу с ума.
Нет, он не против ни картинок, ни фиков, ни — боже упаси — фанаток. Просто их неугасающий энтузиазм и спекулятивный блеск в глазах нехило подстегивают его собственное воображение, заставляют думать о возможностях, вероятностях.
И это опасные мысли. Опасные, если все это односторонне, если один только Миша всматривается так глубоко в их дружеские отношения и видит в них нечто большее. Ладно, он не один — с ним явно упомянутые уже фанатки, но они только наблюдают. Для Миши все по-настоящему. И если Дженсен его провоцирует и поощряет, а Миша не может удержаться, то это, на минуточку, вина в первую очередь Дженсена.
Он сурово смотрит на письмо, пытаясь донести до синих чернильных строк эту простую мысль. Серьезно, если кто-то из них двоих и должен получать неведомые смутно-угрожающие письма, то это точно не Миша. Не то чтобы он всерьез хоть кому-либо пожелал подобных писем, и тем более своим друзьям.
Пожав плечами, он сминает листок и кидает его куда-то в направлении стола с намерением выкинуть позже.
*
Джаред пьет что-то тягучее и сладкое и хитро улыбается, глазея на сцену между Мэттом и парочкой симпатичных девушек в другом углу бара. Миша делает ленивый глоток из собственного стакана и пытается прикинуть, могло ли утреннее письмо быть проделкой Джареда.
Опыт подсказывает ему, что все что угодно может в результате оказаться проделкой Джареда, даже если на первый взгляд Джареду от этого никакой выгоды. Здравый смысл подсказывает, что прибегать к письмам — не в стиле Джея. Он скорее закатил бы громкую сцену где-нибудь посреди холла, чтобы весь отель слышал, как он разочарован в Мише и гибели их вечной любви. Или, ухватив за горло, преувеличенно-сурово осведомился бы о его намерениях относительно Дженсена, что-нибудь такое. В общем, шумно, энергично и неэлегантно — Джареду нужна моментальная реакция, иначе он теряет интерес.
Из другого конца бара доносится шум и визг, и Миша оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мэтт задирает футболку, демонстрируя крепкий и стройный торс. Джаред рядом заливается смехом.
— Я сказал этим девчонкам, что Мэтт сегодня обещал стриптиз, и смотри! Так и знал, что им будет очень просто развести его, — наклоняясь к Мише, признается он, довольный сверх меры.
Миша чокается с ним стаканом и думает о том, что теорема доказана.
*
Когда приходит второе письмо — снова через консьержа, снова в таком же конверте и теми же чернилами — Миша не уверен, увеличивает это вероятность того, что это какой-то розыгрыш, или уменьшает. Когда он спрашивает, от кого письмо, работник отеля только пожимает плечами с неопределенным «от кого-то из публики».
Как проще мне было бы жить, если бы этот поцелуй просто никогда не случался.
Ненавижу тебя за то, что ты сделал.
Ненависть — сильное чувство. У Миши ощущение, будто кто-то забрался ему под кожу, дунул морозом на сердце. Нет, негатив — вещь для него уже обыденная, в его жизни объемы отрицательной энергии завистников и ненавистников такие, что он давно бы уже расстался с карьерой, если бы у него были менее крепкие нервы и более тонкая кожа.
И все-таки, и все-таки.
Невозможно привыкнуть к словам «я ненавижу тебя», когда ты получаешь их, делая что-то для других людей. Делая что-то, что приносит тебе искреннее удовольствие, не причиняя вреда другим.
— Какая нелепая трата времени и энергии, — фыркает Миша, назидательно стуча пальцем по бумаге. — Хочешь, чтобы жизнь была легче, займись чем-нибудь кроме концентрации на своей ненависти.
*
Он собирается выкинуть это новое письмо, но кое-что его останавливает. Миша не знает, как будут развиваться события, и у него предчувствие, что могут понадобиться улики. Он вкладывает конверт между страницами книги, которую брал с собой читать в самолете, и думает о том, что следует понаблюдать за поведением Дженсена на их совместной панели сегодня.
Он не хочет, чтобы это был Дженсен.
Он так ждал сегодняшнего дня. Ну, не так яростно, как некоторые фанатки, факт, но Рим — особенное место, Мишины воспоминания о предыдущих «Jus In Bello» отличаются особенной теплотой, и их с Дженсеном общие панели не последняя тому причина. Мысль о том, что полученные письма — неудачный розыгрыш с его стороны, сама по себе достаточно неприятная, но идея, что такими могут быть настоящие чувства Дженсена по поводу случившегося... пугает. Пусть лучше это будет кто-то из тех фанатов, что по неведомой причине невзлюбили Мишу так сильно. Он предпочтет негатив неизвестной серой массы разочарованию и неприязни Дженсена в любой день.
Но Дженсен ведь и не стал бы называть их поцелуй «кошмарным» и писать Мише «ненавижу».
Правда же?
*
Миша забывает о своем намерении присмотреться к поведению Дженсена еще до начала панели, едва встречает того в холле. Он прекрасно выглядит сегодня, хотя плохо выглядящий Дженсен — это в принципе очень нечастое и плохо изученное явление.
Дженсен хлопает его по плечу и спрашивает, как настрой.
— Сегодня обойдемся без поцелуев? — отвечает вопросом на вопрос Миша, старается звучать игриво и невзначай, надеясь в то же время, что голос не выдает его напряжения.
Дженсен не просто белозубо улыбается в ответ, он подмигивает, эта зеленоглазая шельма.
— Ничего не могу обещать.
Он на секунду крепче сжимает Мишино плечо, прежде чем отвлечься на подошедшую Даниэллу, а Миша впервые за утро вдыхает свободно.
Он наслаждается каждым мигом их совместной панели, и каждый раз, когда их с Дженсеном взгляды встречаются, что происходит до нелепого часто, он на девяносто девять процентов уверен, что в этом не одинок.
*
Миша находит третье письмо заткнутым за ручку двери своего номера, в последний день пребывания в Риме. Он разглаживает помятый конверт и только потом раскрывает его, являя миру очередное послание неизвестного.
Ты ужасный человек с ужасными наклонностями.
Надеюсь, ты будешь страдать так же сильно, как и я.
— Ты весьма эгоцентричное создание, не так ли? — бормочет Миша, ведя пальцем по строчкам. Почерк ему незнаком, и он вполне уверен, что подписывал достаточно плакатов, футболок и прочих вещей, не всегда предназначенных для подписывания, совместно с Джаредом и Дженсеном, чтобы не узнать, если писал кто-то из них. Но это не значит, что нельзя было привлечь кого-то постороннего к розыгрышу.
Если это розыгрыш.
С ужасными наклонностями. Слово оставляет терпкий неприятный привкус во рту, словно горчицы лизнул. Такое слово мог бы использовать разочарованный фанат-гомофоб, неприятно пораженный видом двух целующихся актеров-мужчин. Может быть, кто-то, кто боготворит Дина, слепо веря, что тот воплощение гетеросексуальной альфа-мужественности, с упорством барана игнорируя некоторые из наиболее спорных решений актерской игры Дженсена. Только логично в таком случае, что винят именно Мишу, не может же играющий Дина актер быть неидеальным?
Это приятная мысль. У Миши нет ни времени, ни желания потакать гетеронормативности и разбираться с чужими истериками и кризисами ориентации, это он может запросто игнорировать.
Черт, да он с удовольствием поцеловал бы Дженсена еще раз исключительно ради большего дискомфорта подобных представителей общества. И он даже не против получить потом еще пару писем в качестве доказательства, что план работает.
Он был бы не против поцеловать Дженсена и просто так, без всяких веских причин и целей. Но это мысль, на которой он не хочет останавливаться слишком надолго.
*
Четвертое письмо злее предыдущих и находит его уже дома, присланное в Эл-Эй по почте.
Я не могу смириться с твоей выходкой. Почему ТЫ думаешь, что можешь убежать?
Миша не делает большого секрета из своего домашнего адреса. Он как-то дал свой номер телефона миллиону человек в твиттере, чертей всех ради. Он считает себя медийным человеком и не верит в недосягаемость звезд. Звезд своего калибра, по крайней мере. И тем не менее тот факт, что у человека был его адрес — или он потратил достаточно усилий, чтобы разузнать его, — говорит о чем-то. Миша не уверен, о чем именно, но все-таки.
Отстраненно, он раздумывает о том, не пора ли начинать беспокоиться.
*
Продолжается период конвенций, продолжается череда перелетов. В Мишиной корреспонденции с римским анонимом наступает долгое затишье. Он не скучает по белым конвертам и синим строчкам с неясными посылами, их отсутствие влияет на его сон и аппетит в той же мере, в какой влияли на них они сами: абсолютно никакой.
И все же четыре аккуратно сложенных послания так и остаются лежать между страницами дешевой книжки в мягком переплете.
Иногда Мише кажется, что они хранят какую-то недосягаемую тайну, разгадка которой обошла его стороной.
Иногда желание выкинуть их вместе с книгой и забыть просто всеобъемлющее. Это было бы умным решением, абстрактно он понимает это. Но Миша никогда не славился принятием умных решений.
*
Пятое письмо становится переломным моментом. Даже не само письмо, а то, что ему предшествует.
Улицы Сан-Диего похожи на пестрый фейерверк в период комик-кона. Будто взорвалась огромная хлопушка, наполненная мультяшками всех калибров, супергероями в плащах и масках и суперзлодеями в обтягивающих трико.
Солнце радостно светит с безоблачного неба, жарко приветствуя гостей южного штата, и Миша щурится, широко улыбается ему в ответ — и заодно паре хоббитов, за которыми увязался энергичный Дэдпул. Гостеприимный калифорнийский город готов превратиться в нескончаемый праздник на ближайшие несколько дней, и немыслимо, что какой-то клочок бумаги в состоянии затмить все это веселье и радость.
Но силу печатного — да и рукописного тоже, в этом случае, — слова недооценивать не стоит, скоро убеждается Миша. Особенно когда слова эти представляют собой анонимную записку, а сжимает ее в руках лучший друг, неловко застывший у дверей твоего номера.
До Миши, если честно, не сразу доходит, что он застал Дженсена врасплох на месте преступления. Искренне недоумевая, задает вопрос:
— Дженсен? Ты чего тут забыл?
И только потом догадывается отвести взгляд от удивленного лица друга и раскрытых буквой «о» губ и успевает углядеть, как тот судорожно комкает в руке лист бумаги, который пытался пристроить за дверной ручкой.
Он однажды уже находил оставленное таким образом послание, вспоминает Миша.
А Дженсен вдруг вздыхает, примирительно поднимает руки и говорит спокойным тоном как ни в чем не бывало:
— Ладно, поймал меня. Может, хоть теперь соизволишь ответить наконец.
Миша пялится на него добрых полминуты. Молча качает головой и, потеснив Дженсена, идет открывать дверь, а потом протискивается в номер. Тот заваливается следом, осматривается, как будто впервые домой в гости пришел, и в конце концов усаживается в кресло возле письменного стола. Все так же невозмутимо спрашивает:
— А с лицом-то что? Неприятности какие-то?
«Неприятности». Мише хочется устроить неприятности ему — например, хорошенько заехав в рожу.
— Какого хрена, Дженсен? Нет, серьезно. Какого. Долбанного. Хрена?
Дженсен, святая простота, имеет наглость удивляться — словно шар из смятой бумаги, лежащий теперь на столе, не его рук дело. Тяжело ступая, Миша подходит, берет его, разворачивает.
Тот чертов поцелуй все еще жив в моей памяти.
Моя ненависть не знает предела.
Тот же почерк.
Он комкает обратно записку, закрывает глаза на секунду. Отходит. Сил смотреть на Дженсена нет, хватает только на то, чтобы выдавить:
— Так что, вот так ты в самом деле обо мне думаешь?
А тот вдруг взрывается. Вскакивает с кресла, подходит, руку зачем-то ко лбу прикладывает.
— Миш, ты чего? Долбанулся, что ли? На жарком мексиканском солнце перегрелся? — Заглядывает в глаза, сволочь проклятая, интересуется участливо: — Шутки уже совсем не в состоянии воспринимать, да?
— Шутки! — это уже Мишин черед взрываться. — И какому только дебилу может прийти в голову выдавать за шутки анонимное хейтерство?
Мнимое участие в глазах Дженсена сменяется вниманием. Несколько секунд он молчит, думает, потом уточняет:
— Так ты не понял, что они от меня, что ли?
— Ну да, отсутствие подписи может слегка затруднить установление личности автора, если что, — невесело смеется Миша. — А в почерках я, видимо, не эксперт — показалось, не похож на твой.
— Ну блин, все равно мог догадаться. Кто бы еще стал тебе слать все эти пассивно-агрессивные наезды? Явно же не всерьез, и из всего каста только мы с Джаредом вечно шутим, как ты нам не нравишься. И письма точно не в стиле Джея, так что он отпадает.
Вот тут Миша начинает смеяться по-настоящему.
— Что? — непонимающе смотрит Дженсен.
— «Из всего каста»... думаешь, мне фанаты сериала не пишут? Думаешь, этот их так называемый фандом — сплошные плюшевые пони и радуги с сердцами? Я на одном только твиттере такие кадры видел... — Миша взмахивает рукой, не желая перечислять дальше.
Дженсен выглядит ошеломленным, как бы удивительно это ни было.
— Что, серьезно в ненависти признаются? И на полном серьезе угрожают?
Хорошо, что у Дженсена твиттера пока нет, решает Миша. Рано ему еще на устрашающие просторы интернета. Пусть живет себе в радужном мире конвенций, где все гости — сплошь оголтелые фанаты, боготворящие кумиров.
— На полном, — устало отвечает он, трет пальцами виски. — Но это неважно. Даже если бы половина смотрящих спн меня ненавидела, любовь и поддержка тех, кто уже успел ее выразить, десятикратно затмит любую ненависть. Ты мне лучше объясни, чего ты добивался. Потому что если это была просто шутка ради шутки, то что-то она не особенно удалась.
— Да уж точно, — ворчливо соглашается Дженсен, хмуря лоб. — Я, честно говоря, надеялся, что ты сразу догадаешься, ответишь что-нибудь. У меня после той шалости с поцелуем детство в одном месте заиграло. Решил удариться в ребячество, думал, подурачимся, пообмениваемся записками с оскорблениями школьного уровня.
После признания он чуть смущенно трет шею, но Миша не отстает:
— И что, до сих пор играет, раз столько времени прошло, а ты все шаришься возле моих дверей с дурацкими анонимками?
— Да просто... да сам не знаю. Ты мне так и не ответил, и я вроде уже плюнул на эту затею, но как-то из чистого упрямства и по инерции продолжал писать.
— Измором взять решил, в общем? — насмешливо уточняет Миша.
— Вроде того, — решает не спорить Дженсен. Потом во взгляде его что-то меняется, и он продолжает тембром чуть ниже: — Ты сказал — была мысль, что почерк мой. И что, все равно думал, записка написана всерьез? Что я тебе буду настоящие полные ненависти письма слать?
Миша открывает рот и сразу закрывает. Если расказать правду, Дженсен точно не поймет. Придется объяснять про все свои страхи, надежды, идиотские мечты. А если соврать, то не факт, что получится убедительно. Но его замешки, судя по всему, и так достаточно, чтобы сделать правильные выводы, потому что Дженсен вдруг выругивается и топает к столу. Тянется через столешницу за листком белой бумаги, берет ручку и что-то размашисто пишет посередине. А потом возвращается и сует сложенную вдвое записку Мише в руки.
— На, читай. Это тебе еще одно анонимное послание. Будет последним в твоей коллекции.
Миша послушно разворачивает лист. Знакомым уже почерком записка гласит:
ТЫ ИДИОТ
А снизу приписка: «И я тоже».
— И на случай, если все-таки не дошло или остались какие-то сомнения, — вслух добавляет Дженсен, — официально заявляю: ничего из написанного я не имел в виду, а пытался донести в дошкольной форме прямо противоположное.
Противоположное, значит. После секундных раздумий Миша сминает записку в шар, кидает им в Дженсена (раз уж у них тут дошкольное поведение в ходу) и идет к своему чемодану. Где-то там на дне завалялась у него успевшая уже пообтрепаться книга...
Одна за одной, из книги выпадают четыре записки.
— Прямо противоположное, значит? — повторяет Миша свою мысль вслух и готовится зачитывать. Больше всего ему не терпится зачитать пассажи про «кошмарный поцелуй» и «ненавижу», так что с них он и начинает.
И заканчивает тоже ими, потому что дойти до остальных Дженсен ему не дает. Нагло вырвав бумажки из рук, он выкидывает их куда-то на пол прямо вместе с книгой.
— Все именно так, — говорит он. — И раз у нас такие проблемы с письменной коммуникацией, я лучше докажу это делом.
И, наклонившись к Мишиным губам, доказывает.