Work Text:
Подоконник в кухне засыпан трупиками мошек. Лето закончилось два дня назад. Игорь открывает окно — зеленая сетка висит на двух гвоздях, он так и не сподобился приколотить ее заново.
Он отгибает край, с улицы тут же врывается зудящий комар. Через несколько минут он укусит его за голое колено, но сейчас Игорю все равно.
Он сует сигарету в рот, чиркает спичкой, затягивается. Солнце давно село, и ночь кажется такой черной, что даже разгорающиеся фонари в парке не могут разогнать темноту.
Где-то в квартире ходит кот.
Паркет скрипит под мягкими лапами — или сам по себе. Игорь уже привык к этому скрипу; раньше он дергался и машинально прислушивался, как будто боялся, что кто-то вломился в их брежневку среди ночи и теперь шарится по комнатам, выискивая безмерные богатства среди старых пыльных книг и разбросанных вещей.
Лето кончилось два дня назад, и он выдыхает — вместе с дымом, — всю ту боль, которую оно принесло. Где-то в июле, кажется, он сказал — не слишком в это веря, — что если они доживут до конца лета, дальше все обязательно будет хорошо.
“Хуже не будет”, хотелось сказать ему на самом деле, но он сдержался, потому что, как известно, именно после этих слов все обычно и летит к чертям.
Темнота заползает в кухню вместе с ночным воздухом — сентябрю два дня, но холод уже пришел, он уже стоит на пороге и стучаться не собирается. Игорь выдыхает дым, затягивается снова, сигарета тянется так медленно, как будто он каждый раз раскуривает новую. Пепел падает на подоконник, там уже есть две или три подпалины; никого из них это не волнует. На них обоих подпалин гораздо больше.
Где-то этажом выше — или, может быть, ниже, он никогда не умел определять направление по звуку, - начинает тихо наигрывать какой-то знакомый мотив.
Хочется чаю, но он не помнит, купил ли кто-нибудь из них заварку. Впрочем, чай пьет он один — ему, наверное, и покупать.
Музыка становится громче, и он вдруг вспоминает, как однажды сказал: “Риткина бабушка умеет играть на гитаре. Давай как-нибудь сходим к ней в гости”.
Не то, чтобы Риткина бабушка звала их или ждала. Но в тот момент ему почему-то отчаянно захотелось услышать живую музыку, захотелось звона струн — и покричать до охрипшего голоса что угодно, хоть Цоя, хоть Шахрина, хоть дядю Юру, завыть, заорать, как летним теплым вечером у костра, когда тебе пятнадцать лет, и лето не приносит боли.
Музыка умолкает, он слышит голос, слишком хорошо поставленный, понимает, что соседи — кажется, все-таки снизу, — включили новости.
Паркет скрипит, Игорь не оборачивается. Сигарета наконец-то заканчивается, он тушит бычок о крышку банки из-под огурцов, которую давно пора выкинуть — окурки уже не влезают. Но все-таки с силой впихивает еще один, накрывает все той же крышкой — и выдыхает, уже не дым, уже только усталость.
Годы идут, он по-прежнему со смешком ловит себя на том, как один день — беспорядочно и беспричинно счастлив, а другой — чувствует вот эту странную тоску, которая наползает неизвестно откуда и заставляет его ощущать себя одновременно крошечным и огромным.
Как будто он поднимается в воздух высоко-высоко над землей, до тех пор, пока она не превращается сначала в желто-зелено-коричневое лоскутное одеяло, изрезанное голубыми нитями рек, а потом и вовсе — в синий шарик, кружащийся в ледяном черном безмолвии. И видит его со стороны, такой маленький и бессмысленный, и не видит уже ту крошечную точку, которую представляет из себя где-то там далеко-далеко внизу.
Звезды горят, но им не разогнать темноту там точно так же, как фонарям — здесь.
Новости обрываются, и снизу раздается молитвенный вой Шахрина.
Игорь закрывает окно и прижимается лбом к стеклу.
Сейчас со всей мочи завою с тоски
Никто не услы—
— Пойдем спать.
Валерка кладет руку ему на плечо. Где-то у ног вьется кот; надо бы положить ему на ночь поесть, чтобы не будил.
— Пойдем.
Ладонь у Валерки горячая и сухая, и кажется, будешь за нее держаться — никогда не сорвешься с обрыва.