Work Text:
Мать всегда говорила ему: жги полынь-траву, растирай в бледных пальцах, от ночи копти до зари. Тогда не придёт. Не заберёт. Не пробить ему дымный, терпко-горький заслон, не выйти из тени, не перешагнуть порог.
Чарльз кивает с улыбкой.
Чарльз растирает в пальцах иную траву, что манит, зовёт, Чарльз танцует при свете свечей, и в руках его поздние ягоды бузины.
Чарльз не боится. Чарльз сам — заберёт. Того, кто за ним из-за грани придёт.
Близится полночь, и пляшет пламя свечей; по стенам вверх мрак, в ушах хриплый шёпот — чей же ты, Чарльз, чей? Чарльз отвечает: “свой”, и темнота шипит, а он лишь смеётся, задирает голову вверх.
Мерцает в пламени мех, ровный ряд белых клыков, чужие глаза — малахит, антрацит, плавленное серебро, на дне чернильных зрачков — злоба, жажда и смерть. Чарльз мог бы в ответ не смотреть, но из тени шагает тень, но сплетаются искорки звёзд, но гаснет пламя свечей.
“Чей же ты, Чарльз?”. “Ничей”.
Бузина горчит на руках, не помогает полынь. По углам расползается гниль, и пахнет дымом и сном; надёжный каменный дом больше не может укрыть, лишь мглистая тьма кругом, тьма хочет его поглотить… Вот только Чарльз — быстрей.
Дверь, лестница, снова дверь, и тьма течёт по пятам, и дышит в затылок мрак, не чувствует, что не так, не ведает тьма: пред ней
не человек — чародей.
Свет обнимает кольцом. Крапива, полынь, девясил, мята, ель, чертополох… Пол под ногами как мох, вой для ушей точно мёд, корчится мрак и зовёт, корчится мрак и плюёт, выплёскивает на свет
не человека, нет.
Мех чёрен точно смоль, в глазах ледяная сталь, сизые пики рогов прозрачные как хрусталь; Чарльз тянет руку. Рывок — секунда, мгновение, миг, — кровь заливает паркет, но зверь головою поник. Чарльз касается. Шерсть
как поцелуй нежна, луна — синей ночи княжна — смотрит с прищуром в окно. Чарльзу уже всё одно, и мажет длинный язык руку его до локтя, по ране свежей скользя.
Чарльз же ласкает шерсть, и сизые пики рогов, и пальцы цепляют покров, и дёргают на себя.
Кровь яркая точно вино, и пуще кричит темнота.
Чарльз швыряет в неё полынь, и крапиву, и бузину, и мягкую тёмную мглу, что липнет к чужой спине. Мех, шуба, шкура, шерсть — под ней что-то — кто-то — есть.
Кожа серая будто зола; её высветлит не луна, не звёзды — скорый рассвет. Сколько долгих бессмысленных лет Чарльз этой встречи ждал? В ладони сияет кинжал, и тает ночь словно дым.
Мир проснётся уже другим; сегодня пройдена грань.
Идёт трещинами хрусталь, и падают вниз рога, разлетаются словно лёд. Чарльз тихую песню поёт и нежит зверя в руках.
Зверя ли? Он не прав.
Человек смотрит снизу вверх, и в глазах у него печаль. Он не говорит “мне жаль”, но им и не нужно слов — ведь они разделили кров, и слёзы, и пепел, и кровь. Сколько было прожито снов, сколько пройдено вместе дорог; отпустить разве Чарльз бы смог? Нет, не смог. Никогда б не смог.
Он целует недвижную грудь, и серебряные глаза, и под рёбрами дышит гроза, и касаются руки волос.
Теперь Эрик с ним. Навсегда.
Мягко вспыхивает рассвет; двое лежат на полу. Солнце кожу их золотит, и бьются два сердца в такт, где-то там, меж сплетения тел. Горько пахнет полынь; высыхает на коже ягодный сок. Палец чертит по коже узор — не когтём и не кровью. Чарльз спит. Чарльз видит во сне человеческие глаза в средоточии мрака, дыма и хрусталя — перец, соль, малахит, антрацит и зеркальное серебро.
Эрик смотрит и ждёт. Теперь Эрик умеет ждать. Не страшны ему больше ни тьма, ни огонь, ни вода, ни свет, ни полынь — колдовская трава. В груди — сердце. Сердце и темнота.
Но она не коснётся его .
…Говорили ему: жги полынь-траву, растирай между пальцев, в полночь дверь запирай. Говорили ему: собирай вовремя урожай, не купайся при полной луне, не танцуй по ночам при свечах. Говорили ему: он вернётся из ада, он с собою тебя заберёт. Говорили ему…
Слишком многое говорили.
Да не всё ли равно?