Work Text:
Удар. Нос обжигает болью. Кровь неприятно горячая, липкая пачкает верхнюю губу. Удар. Скулу простреливает болью. Наверняка уже начинает проявляться синяк. Удар. Из лёгких выбивают весь воздух. Удар. Кожа на руке обдирается об асфальт. От падения больно.
Закрыть голову руками. Спрятаться.
Иногда кажется, что раньше – когда было осязаемо, физически, больно – было проще. Можно было просто закрыть голову руками, сжаться в комок, чтобы избежать наиболее болезненных ударов. К тому же, было точное знание, что эти уроды не перейдут какую-то грань, потому что трусы. И отступят.
Та боль всегда заканчивалась. Ту боль Ноа в итоге и сам научился причинять, хотя и выбирал чаще просто избегать её, полагаясь на быстроту ног.
А вот что делать с совершенно иной болью, поймавшей его в свои лапы в уже вполне взрослом (как ему кажется) возрасте, Ноа не знает.
Нет никакого удара. Невозможно подготовиться к чужому замаху. Потому что бьёт он себя сам, уничтожая изнутри день за днём.
Слабый. Неприятное чувство обжигает грудь. Бесполезный. Чья-то фантомная рука со всей силы вцепляется в горло, и становится нечем дышать. Ни на что не способный. Пальцы беспомощно царапают по горлу короткими ногтями в попытках вдохнуть хоть немного воздуха. Никому не нужный. Сдавленный хрип всё-таки срывается с обветренных и искусанных губ, теряясь в шуме улицы.
Ноа жмурится до выступивших в уголках глаз слёз. Внутренний голос ненадолго отступает, но толком вдохнуть всё ещё не получается. Приходится давиться жалкими порциями воздуха, проталкиваемого через пережатое беззвучным криком горло.
«Лучше бы били», - слабо вспыхивает в голове.
Когда ты делаешь самый первый шаг к исполнению своей мечты, тебе ещё хочется скалить неокрепшие клыки и сражаться с целым миром в попытках доказать, что ты имеешь право тоже быть счастливым. Но спустя какое-то время, когда ты осознаёшь себя вымотанным и измученным посреди грёбанной пустоты, у тебя уже нет ни уверенности в том, что ты всё делаешь правильно, ни сил делать хоть что-нибудь. Хочется просто сесть посреди всё той же пустоты, закрыть лицо руками и спрятаться в этой глупой и такой детской защите от мира.
Я тебя не вижу – ты меня не видишь.
Жалко, что детские присказки не работают во взрослом мире.
Ноа идёт по улице среди людей и, чтобы отвлечься от всё глубже пробирающихся к душе холодных пальцев, вглядывается в чужие лица. Он видит улыбки, слышит смех, видит и пустые, бесцельно смотрящие в никуда глаза (интересно, у него сейчас такие же?..). Кто-то раздражённо ругается по телефону, кто-то высматривает в толпе знакомых. Люди живут. Каждый своей жизнью. И во всех этих жизнях никому нет дела друг до друга.
От этого осознания пробирает дрожью. Кажется, попытка отвлечься сработала в противоположную сторону, и его внутреннее нечто прямо сейчас ликующе держит в своих ледяных руках его сердце. Ноа ёжится, хотя на улице не так уж и холодно для осени. Только серо. И тоскливо. Уже второй день на небе одни лишь тучи, и даже дождик ни разу не пролился, чтобы хоть немного разнообразить давящую атмосферу глухой безысходности.
Ноа чувствует, как в кармане кофты вибрирует уведомлением телефон и автоматически тянет к нему руку. «Я, похоже, теперь вообще всё так делаю. Автоматически», - думает он, и его рука замирает, так и не коснувшись корпуса телефона.
Он идёт дальше, больше не глядя на людей. Асфальт под ногами всё-таки успокаивает чуточку лучше, хотя мысли и сбегают на свободу, радостно заводя свою любимую песню: «Ну и чего ты добился своим бунтарством? Кому что смог доказать? Ты до сих пор никто, тебя не знают, ты не нужен, твои тексты не слушают, не понимают. Каждый, кто наносил тебе удар, был прав – ты слабое ничтожество. Был и останешься».
Ноа уже не пытается как-то протестовать. Он знает, что это бесполезно. Он знает, что эта осень его точно убьёт.
Ноги несут его сами, и он им за это благодарен. Сил нет уже давно абсолютно ни на что, а уж на продумывание маршрута – тем более. Они несут его к съёмной однушке, в которой он остался один, потому что умудрился разосраться просто со всеми людьми, которые его поддерживали. Приставь сейчас к его голове дуло пистолета – Ноа и тогда не вспомнит, что наговорил им в порыве злости. Он много раз за прошедшую неделю хотел позвонить и извиниться, но… голос всегда останавливал. «Что ты им дашь?», - скучающе вопрошал он. – «Очередные свои срывы? Они талантливы, пусть идут». И Ноа вспоминал ошарашенные и помутнённые болью от его слов глаза Винсента, Ника и Джолли и не смел позвонить.
Николаса тогда в квартире не было. Его вообще в штате не было, потому что он уехал, срочно сорвавшись по каким-то семейным делам. «Сейчас, наверное, ребята уже ему всё рассказали. Он хотел вернуться как раз к этому времени», - вяло думает Ноа, поднимаясь по лестнице к своей квартире.
Что ж, теперь он точно может называть её своей. Он остался полностью и целиком один. Хозяин своей бесполезной, никчёмной жизни.
Когда Ноа вставляет ключ в дверь, поворот сделать не удаётся, и он замирает, недоумённо хмурясь. Он забыл запереть дверь? Кто-то забрался в квартиру и ограбил? Но он не успевает додумать ни один из этих вопросов – дверь распахивается, и на пороге появляется встревоженный, почти взбешенный, Николас.
- Что так сложно было ответить? – спрашивает он, пытаясь говорить зло, но голос слишком дрожит, выдавая ощутимо душащую истерику.
А Ноа смотрит на него и ничего не понимает. Что он тут делает? Зачем он пришёл? Ребята не предупредили его? Почему он так волновался за него? Телефон?..
Ноа вспоминает про жужжание уведомления и, привычно автоматически, тянется за телефоном.
> Ноа, где ты? Я приехал, нам надо поговорить.
> Ноа, я переживаю, ребята мне слишком много какой-то херни рассказали.
> Ноа, мать твою возьми трубку!
И пять пропущенных. Последний, судя по времени, как раз звучал в тот момент, когда Ноа поднимался по лестнице.
Ноа снова поднимает взгляд на Ника, но смотрит всё так же бессмысленно. В голове только одно: «Почему он здесь?». Ник же сверлит его взглядом, всё крепче сжимая в руке несчастный телефон. Не выдержав, отбрасывает тот на тумбочку и резко опускает ладони Ноа на плечи, затаскивая в квартиру. Тянется, быстро закрывая дверь, и снова возникает перед Ноа. Встряхивает того со всей силы:
- Ты что творишь?! – кричит, пытаясь хоть как-то расшевелить. – Решил похерить всё, к чему так долго стремился?!
А Ноа и сам не знает, что он творит. Кажется, чужая злость должна пробудить в нём что-то – хоть что-то! – но он ничего не чувствует. Внезапно промелькнувшее в голове: «Не хочу, чтобы он убирал руки», пугает. Ноа вздрагивает, отступая на шаг назад и упираясь спиной в дверь.
- Да посмотри же ты на меня.
У Ника голос резко меняется с кричащего на почти умоляющий. Ноа не понимает. Хрипит едва слышно:
- Я смотрю.
- Ты смотришь куда угодно, но не на меня, - в интонациях остаётся одни лишь усталость. – Блять, Ноа, что ты с собой натворил?..
Ноа правда пытается сформулировать какой-нибудь адекватный ответ, но Ник внезапно подаётся вперёд, обнимая и потянув на себя. У Ника горячие ладони, Ноа чувствует это даже сквозь плотную ткань кофты. Это настолько пугает после недельного холода, что Ноа пытается отшатнуться, но эти же ладони его не пускают, прижимая крепче. У Ника от волос пахнет знакомым шампунем, которым тот пользуется ещё со школы, и это так режет по душе болезненной ностальгией и спокойствием чего-то привычного, стабильного, что хочется потерянно заскулить от такого количества забытых чувств. Не зная, куда себя деть, Ноа упирается лбом в чужое плечо, рефлекторно вскидывает руки, обнимая в ответ и прижимаясь крепче.
- Дыши, - негромко просит Ник, ласково проводя ладонью по спине вдоль вечно напряжённого в последнее время позвоночника. – Давай, Ноа, вдохни.
Ноа только сейчас ловит себя на том, что всё так же часто и мелко хватает мелкие вдохи. На лёгких всё ещё чужая рука.
- Не могу, - давит он, прикусывая губу.
«Почему мне хочется плакать?», - растерянно думает он, теряясь в тепле человека рядом и холоде своего подсознания.
- Можешь, - мягко возражает Ник. Осторожно накрывает ладонью заднюю часть шеи, не проминая позвонки, а просто грея.
Этот жест должен напугать – слишком близко, слишком уязвимо – но Ноа вдруг чувствует, как чужая рука отпускает. От неожиданности он с громким хрипом хватает ртом воздух и едва им же не давится. Кажется, будто он теряет власть над телом. Ноги подгибаются, но упасть ему не даёт Николас, крепко перехвативший его и потащивший в сторону кровати.
- Вот так, давай, ты же молодец. Дыши, - бормочет тот, опуская Ноа на покрывало. – Эй, Ноа, слышишь меня? Всё хорошо.
Ноа слышит. И ему страшно. Страшно, что сейчас всё вернётся, не успев до конца исчезнуть.
- Мне страшно, - выпаливает он, прежде чем голос в голове орёт: «Не смей снова признаваться в том, насколько ты слабый!».
- Я вижу, - тихо отзывается Ник, звуком своего голоса возвращая обратно в реальность.
Ник ложится рядом и протягивает руки. Ноа тут же сжимается в клубок и утыкается лицом ему в грудь. Пальцы сами неосознанно комкают чужую футболку, но Ник ничего не говорит против.
Спрятаться.
Ноа прячется в чужих руках, теряется в тепле родного человека. Кажется, он может уже не только нормально дышать, но и думать. Кажется, тело снова подчиняется ему. Кажется, он всё ещё не может найти ответа на один вопрос.
- Почему ты здесь? – спрашивает он и жмурится, вцепляясь в Ника крепче, будто боится, что сейчас оттолкнут.
- Потому что все остальные ребята боялись, что подберут неправильные слова и сделают только хуже. А я никак не мог улететь назад, когда они рассказали мне о твоём срыве – кошмар, а не авикомпании… Ну а чаты ты все игнорировал…
Это правда, хотя сейчас Ноа в жизни не сможет вспомнить, как смахивал все входящие сообщения и звонки.
- Я слабый, я… я не нужен вам. Я вас всех только на дно утяну…
- Ноа, - устало зовёт Ник, прерывая его самоуничижительную тираду. – Посмотри на меня.
Ник убирает руки, чуть отстраняясь, но Ноа не поднимает головы. Почему-то снова становится страшно. Тёплые пальцы осторожно цепляют его за подбородок, вынуждая всё-таки поднять голову. Когда Ноа испуганно пересекается взглядом с чужими, искрящимися мягкими переливами радужками, он видит, как Ник улыбается уголком губ:
- Ну вот, теперь ты хотя бы смотришь на меня. Значит, вернулся в наш бренный мир из своей головы.
- Вернулся, - соглашается Ноа. Голос действительно бесится где-то на самых задворках сознания, но больше не может управлять и парализовывать.
- Тогда слушай, - Ник легко вплетает пальцы в чуть спутавшиеся пряди Ноа, прочёсывая и отводя мягкие волосы назад. – Ты очень талантливый человек, который просто сорвался. Ребята тебя любят. Я тебя люблю. Мы вместе делаем классную музыку. Ты нужен нам всем. Пожалуйста, возвращайся к нам. И не пугай так больше.
В эти слова слишком сложно поверить. И страшно. Банально страшно проснуться.
- А сейчас тебе нужно поспать. Ты выглядишь так, словно за последнюю неделю спал максимум часов пять в сумме.
- Нет, я…, - начинает Ноа, но замолкает. Он не помнит, сколько спал. Он вообще ничего не помнит.
Ник только улыбается на его растерянное выражение лица. Приподнимается, вытягивая из-под них одеяло и укутывая Ноа.
- А ты?..
- Спи. Я никуда не уйду, - Ник успокаивающе гладит его по волосам. – Мне просто надо написать ребятам, что всё в порядке. И уладить кое-какие свои дела. Я буду тут. Только буду копаться в телефоне.
- Прости. Что заставил переживать. Я не хотел…
- Я знаю. Спи.
Ноа сворачивается в клубок и сонно тычется носом Нику в плечо. Тот фыркает и говорит, что Ноа напоминает ему котёнка-переростка, ворчит на тему «свет от телефона ведь в глаза бить будет». Но на свет Ноа искренне наплевать. Ему впервые за эту проклятую неделю так спокойно. Голос в голове затыкается.