Work Text:
Он не думал, что человеческое тело может так работать. Он не представлял, что прикосновения могут ощущаться так отчётливо.
Он держит глаза закрытыми уже пять минут, он сводит поднятые брови до боли в мышцах, он старается дышать тихо и глубоко изо всех сил — и одно только, чёрт побери, о д н о касание к шее выбивает из лёгких шумный прерывистый вздох, за которым следует короткий, но внезапно очень слышимый стон. Кроули заливается краской до ушей. Открывает глаза.
— О? — кожу обдаёт горячий выдох. От поясницы по всей спине расходятся мурашки. Азирафаэль отстраняется немного, поднимает голову. Он звучит так невинно, чёрт побери, ещё и смотрит на него с таким искренне удивлённым выражением, хотя держит его в своих руках так крепко, что у Кроули на оголённом животе уже наверняка отпечатки пуговиц его застёгнутой рубашки остались; хотя сам он дышит неровно, и губы у него немного краснее обычного от поцелуев; хотя явно чувствует, какой Кроули — по природе хладнокровный — горячий; хотя отчётливо ощущает своей грудью, как у него бьётся сердце.
Это совершенно не мешает ему выглядеть ангельски целомудренным.
У Кроули от этого внизу живота сводит.
— Милый мой, что такое? — голос у него такой глубокий, такой ласковый и плавный, и жест, которым он заправляет ему за ухо выбившуюся прядь волос, такой мягкий, что Кроули краснеет и ушами тоже. Ему от интенсивности ощущений и от нетерпения хочется взвыть, у него колени дрожат так сильно, как земля при Потопе не дрожала, и он не понимает, как Азирафаэлю удаётся оставаться таким спокойным. Это просто непостижимо, какой у него чистейший ясный взгляд, и с какой непоколебимой уверенностью он действует.
— Ты... просто... — Кроули голоса своего не узнаёт и в отчаянии сводит брови, потому что звучит дрожащими полустонами, это даже отдалённо связную речь не напоминает — но Азирафаэль его слушает. И понимает. Брови у него приподнимаются ещё чуть повыше — он ждёт продолжения, и Кроули почти все оставшиеся силы бросает на то, чтобы облизнуть губы, вздохнуть кое-как и закончить фразу немного более слышимо:
— Я н-никогда не чувствовал так... ярко.
У Азирафаэля в одну секунду так загораются глаза, и грудь вздымается так тяжело, что Кроули чуть не откусывает свой длинный демонический язык от волнения. Вот что он сейчас скажет? Посмеётся? Поддразнит, мол, "о, я не верю, что первый на Земле искуситель такого никогда не испытывал"? Что вообще сейчас у него в голове, если он смотрит так, зачарованно и неверяще, как-то очень не по-ангельски голодно — он даже на того проклятого быка так не смотрел — очень...
Азирафаэль выдыхает так восхищённо, что скулы моментально сводит, и Кроули мельком отмечает, как же хорошо, что ему фактически не надо дышать — воздуха в лёгких просто не остаётся от вида такого восторга.
— О, мой дорогой мальчик, — Азирафаэль медленно ведёт носом по шее, от самой линии челюсти до ключиц, и там мягко прижимается губами к яремной впадине, целует аккуратно, нежно, но как же горячо. Причём невозможно разобрать, это Кроули так кажется от того, как у него самого пылает кожа, или губы у ангела действительно такие горячие. Тёплые ладони скользят с поясницы вверх, по бокам, бережно сжимают в крепкие объятия поперёк спины, мягкие пальцы одной руки ложатся на неприкрытое худое плечо, с которого давно сполз лонгслив. Смотрит Азирафаэль так, что Кроули забывает, обладает ли он вообще способностью разговаривать.
— Я вижу, как ты реагируешь, — подушечки пальцев ласково проходятся по плечу до выступающих лопаток, потом возвращаются и поднимаются по загривку, в одно лёгкое касание достигают места за ухом. Кроули до этого момента был уверен в том, что только шерстяным животным нравится, когда их гладят за ухом — но. Он подставляется под это прикосновение так охотно, так послушно вытягивает шею, чтобы Азирафаэлю было удобнее, что усомнился бы в том, что он вообще-то нешерстяной чешуйчатый змей, если бы не знал точно. — Смею предположить, что тебе нравится, — Кроули мелко вздрагивает, непроизвольно закрыв глаза на пару секунд, когда Азирафаэль оглаживает большим пальцем основание его челюсти. Конечно, ему нравится, чёрт побери, да, до дрожи, до мурашек, до этих ромкомовских бабочек в животе, до приятной тяжести внизу живота, он хоть умолять готов, если нужно — но ему так стыдно.
Он осторожно опускает глаза и чувствует, как они расширяются — перехваченный взгляд Азирафаэля по-странному понимающий, какой-то доверительный и успокаивающий. Он так смотрел на него не в первый раз и не первый месяц, не первый год, если задуматься — но к тому, как это выражение в его глазах каждый раз выбивало из колеи, Кроули привыкнуть не мог.
— Не бойся. Это нормально, — только восстановившееся дыхание спирает на полувдохе ещё больше, и всё тело покрывается неожиданно крупными мурашками, потому что Азирафаэль звучит так мягко. Кроули тает — чувствует это всем телом и ничего не делает, хотя ещё полгода назад он бы себя клял, винил в такой доверчивости, но не сейчас. Он ощущает, как напряжение в теле немного спадает, и не отводит от ангела взгляда, слушает. — Пожалуйста, не стесняйся себя, — он проводит самыми костяшками пальцев по щеке Кроули неторопливо, ласково, — я всем сердцем люблю то, как ты звучишь.
Жёлтая радужка моментально заполняет весь белок. Кроули настолько застигнут врасплох этой фразой, такой поощрительной, искренней, чуть хрипловатой, что даже выдохнуть не может, даже шевельнуться.
Азирафаэль тепло, так спокойно улыбается и прижимает ладонь к его щеке. Кроули чувствует одновременно и долгожданное облегчение, и предвкушение, заставляющее кровь постепенно закипать.
— Тебе нравится? — это срывается с языка неожиданно, но Кроули об этом думает уже минут двадцать, и слишком громко, чтобы продолжать держать это только в мыслях.
Азирафаэль склоняет голову немного набок, и Кроули изнутри пробирает от того, сколько в его взгляде нежности, принятия и л ю б в и.
— За всё своё существование я не слышал ничего лучше, мой дорогой, — Кроули не понимает, как ему удаётся вообще шевельнуться, но в ту же секунду он прижимается губами к губам Азирафаэля, обеими ладонями аккуратно придерживая его за шею с двух сторон, дыша прерывисто и слегка постанывая, когда на поцелуй ему отвечают.
Он не сдерживается. Не прячется. Не скрывает.
Потому что ему можно. Им можно. И теперь всегда будет можно.