Work Text:
— Ты не боишься, что рано или поздно все это дойдет до анафемы?
— Мне ли бояться отлучения, когда я никогда и не принадлежал этой церкви?
— Верно… верно. Как я могла забыть. Ты приходишь сюда из раза в раз, преклоняешь колени, а потом говоришь, что не имеешь к этому «фарсу» никакого отношения.
— Я не лукавлю: я действительно не имею отношения к тому, что ты зовешь латеранской верой. Я имею отношение лишь к тебе одной.
— Какой тогда смысл в твоих покаяниях, если в них нет страха перед Богом или искреннего сожаления?
— Потому что это то, что хочешь услышать ты сама. Это то, что мне необходимо сказать если не ради тебя, то ради себя самого. Это… не признак моей веры, но моего доверия.
— Бессмысленная глупость.
Лемуэн чиркнула спичкой и зажгла свечи возле алтаря. Сегодня не будет ни других послушников, ни других молящихся, только они вдвоем, но она продолжала следовать бессмысленно глупым ритуалам: и не видела в этом лицемерия. В конце концов, это действительно успокаивает и дает мыслям очиститься, так что в этом уже куда больше смысла, чем в еретических речах.
Но она все равно продолжала их слушать. Из раза в раз, не выдавая его ни священнику, ни самому Папе.
Может, она боится, что Господь действительно узнает обо всем? Может, она боится наказания, что ждет одного единственного отступника?
— Ты сегодня удивительно откровенен.
— Я скоро должен буду уйти. Так как мне некому будет исповедаться, то я решил выложить все карты на стол до того, как моя душа будет переполнена грехами.
— Поразительная прозорливость. И куда ты уйдешь?
— Пока не знаю.
— Видимо, я поспешила с похвалой.
— Я не знаю, какая будет конечная точка этого маршрута. Мы с… теми, кому нужна помощь, сначала отправимся в Иберию, потом, может быть, в другие страны. Может, даже дойдем до Казделя.
— Ты умрешь, стоит тебе переступить границы Казделя, Андоайн. Не будь самонадеянным глупцом хотя бы сейчас.
Лемуэн протирала все от пыли, вглядывалась в витражи или образы святых, но не в человека из плоти и крови, что продолжал сидеть на коленях неподалеку. Казалось, каждый взгляд на него вызывал в девушке физическую боль, вытерпеть которую сложнее, чем раскаленные инквизиторские кандалы.
Но стоило ей хотя бы на секунду зацепиться за его образ, то она уже не могла отстраниться.
— Ты боишься за меня?
— Конечно. Я боюсь и за твою душу, и за тебя самого. Твоя смерть, в конце концов, не принесет мне ничего, кроме боли и тоски.
— Ты можешь не сглаживать углы, Лемуэн. Ты не хуже меня знаешь, что моя смерть принесет тебе как минимум освобождение. Тайные встречи, какими бы легкими в организации они ни были, все еще весьма выматывающее мероприятие, с учетом… всех обстоятельств.
— Разумеется, я понимаю, что даже в такой ситуации есть плюсы. И они не самые маленькие. Но это не означает, что я хотела бы, чтобы ты стремился к моему освобождению, не спросив меня.
Андоайн слабо улыбнулся. В полумраке, освещаемом лишь свечами и лунным светом, улыбка эта была то ли скорбной, то ли радостной.
— Я пока не планировал отдавать Богу душу. У меня еще слишком много дел.
— Это звучит слишком горделиво.
Андоайн действительно не принадлежал этому месту: из монастыря он сбежал давным-давно, а церковь при нем стала для него всего лишь местом встреч, но не святая святых.
Андоайн помнил, как правильно молиться, но никогда не произносил Отче наш так, как его учили: забыл священные тексты, забыл содержание катехизисов, все, что не было от сердца было выброшено в бездну.
Андоайн верил сильнее, чем кто-либо, жаждал спасения для всех больше, чем любой из святых: и в стремлении своем был одинок.
— Зато я честен.
— Твою честность бы да в… благие намерения.
Лемуэн сделала несколько шагов к нему и коснулась пальцами его щеки. Она не имеет права отпускать ему грехи, она даже не имеет права прощать его предательство, ведь то было преступление против Бога — по крайней мере, ей рассказывали, что решение покинуть их было вызвано бесами. Наверное, это правда лишь наполовину.
— Как долго будет длиться твое путешествие?
— Возможно, всю жизнь. Пока я не найду ответы, я не могу остановиться на одном месте.
— Тогда… когда ты вернешься сюда?
Андоайн взял ее за руку. Первый и последний жест, который он может позволить себе как обычный, слабый человек.
— Не знаю. Одному Богу известно.
— Так спроси у него. Ты же обожаешь задавать вопросы, ответы на которые известны лишь Ему.
— Я спрошу. И как только услышу Его, то вернусь. Может быть, даже навсегда.
— Не тешь меня пустыми надеждами, я уже достаточно вытерпела, чтобы ты был ко мне хотя бы немного милосерден.
Они оба улыбались. Неизвестно, пытались они облегчить собственные страдания или закрепить их.
— Я не могу, Лемуэн. Я бы хотел, но не могу.
— Бог тебе судья, Андоайн. А я буду тебе свидетелем.
В молитве не было никакого смысла, ведь небеса глухи.
Стигматы давно зажили, священная кровь запеклась и превратилась в обычную краску.
Крест из дерева сгнил, а гвозди переплавили на подсвечники для позолоченного алтаря.
Они оба верили во что-то — и были одиноки в своей вере.