Work Text:
Первые похороны Винсента Эджуорта были громкими. Под не успевший стихнуть шум судебного процесса гроб погрузили в землю. На церемонию пришли люди абсолютно разных мастей: зеваки, наслышанные о деле с киборгами, активисты, вскидывавшие плакаты «долой Майерс» к самому небу, коллеги и знакомые, абсолютно шокированные произошедшим, и случайные прохожие, глазеющие на толпу, сгрудившуюся у входа на кладбище. Где-то слышались всхлипы, перекрикиваемые протестами. Протесты перекрывало тихое шуршание ветра. Где-то с исписанного чужим почерком листа читал речь сам Месье Майерс. Где-то играл оркестр.
Доказать это было совсем невозможно, но в мгновение, когда разноголосый хор затихал, все знали – в гробу нет ничего, кроме бережно сложенной туда не привыкшими к работе руками лжи. Шептались знавшие Эджуорта бедняги, кричали имеющие полное право на злость сторонники чести, стояла оглушительная тишина.
Потом шел дождь, размывший бесчисленную вереницу следов, расползшуюся темной паутиной вытоптанной травы по кладбищу. Смазались воспоминания общественности. Смазалась надпись на камне. В какой-то момент стихли протесты, люди сдались, забыли, переросли. Могилу лучшего адвоката G4 обступали иногда как настоящую достопримечательность, но никогда как памятник. «Был женат на профессии, с ней в обнимку и умер,» усмехались люди, проходя мимо. «И поделом ему. Есть в мире еще справедливость!» вторили им спутники. Когда погода была совсем спокойной, до кладбища доносился звон колоколов. Шагающим в такт мелодии мрачным пятном на умиротворенном пейзаже отпечатывался силуэт человека, убитого горем.
Во второй раз Винсента Эджуорта хоронят в полном безмолвии. Его гробом становится металлический каркас грудной клетки, развороченный неосторожной целеустремленностью. На этот раз читать речи некому: единственный участник процессии едва ли может выдавить из себя рваный вздох, что уж говорить о связных предложениях. Зато он заботится о том, чтобы изуродованному до неузнаваемости упрямцу Эджуорту не было повода возмутиться. Его надгробье становится первым на новом захоронении, упрятанном в тени прибрежного леса, чтобы ни единая душа не помешала его покою. Его не должен был потревожить ни звук, ничто не имело права выбиваться из туго сплетенного с судьбой шелеста ветвей. Размытый силуэт склонившегося над могилой человека сотрясался в слезах отчаянной мольбы. Винсент все равно нашел бы, к чему придраться, не так ли?
Вместе с последними, для кого имя на камне имело значение, уходят и силы. Совсем скоро у первой могилы появляется еще одна, поменьше, не такая ухоженная и аккуратная. Неназванная рука оставляет на ней ромашку, неназванная тень замирает на минуту там, где обычно стоит часами силуэт. Потом появляются еще три надгробья; они остаются без гравировки. Захоронение становится настоящим кладбищем, оглушающая тишина – немым криком.
Могильные камни имеют свойство коситься и трескаться, особенно камни, поставленные по указанию сердца, а не фактических данных. Камень Винсента Эджуорта по чистой случайности избегает этой участи. Он горделиво возвышается над сугробами, и, куда увереннее дорогого мрамора, выбранного Майерсом, справляется с мелкими испытаниями времени. Его раскапывают на утро, и из-под рыхлого снега показываются два небольших подснежника.
При жизни Винсент всегда ждал, что ему выстрелят в спину, поэтому держал ее прямой и расправленной. Смерть он встретил сначала напуганным и уставшим, потом исступленным и беспорядочным. Оба раза удар приходил оттуда, откуда он не ждал; Винсент смотрел смерти в глаза и не мог поверить своему отражению в них. Слишком было похоже на зеркало, а зеркала – отъявленные лгуны.
Его неустанный напрасный труд был погребен под двумя метрами земли и двумя бесконечностями амбиций. Прилежный ученик, первоклассный адвокат и самый лучший лицемер в одном обличие остались в непозволительно белом, окантованном золотом ящике с красной бархатной обивкой. На крышке была выгравирована монограмма компании, упрятавшей под землю свой главный актив. Внутри пахло деньгами и безнаказанностью.
Призрачные моменты спокойствия вились нитями судьбы между нежными проводами и шестеренками, пачкались в пыльной почве. Когда-то в волосах Винсента играл вольный ветер и молодое солнце. Теперь в его голове была лишь грязь и благостное бездумье. Процесс высчитывания потенциальных угроз и исходов остановился, на его месте начался новый: отсчет дней с момента, когда Винсент в последний раз был честен с собой. По крайней мере он умер не один: в тот же миг на его губах трагично погибла правда, годами сдерживаемая тщательно выстроенным фасадом.
Майерс славился щедростью на шансы. На исправление, на доказательство, на проявление себя. Винсент получил от него в кредит шанс на исполнение мечты ценой чести и убеждений. Еще Майерс славился своими методами прощения задолженностей, но об этом никогда не говорили вслух. Тени искупленных долгов блуждали по коридорам корпорации и отзывались стучанием компьютерных клавиш. Винсент всегда был исключительным. Его долги напомнили о себе в десяток раз громче: визжанием шин, панической истерикой гудка, взрывом стекол и ревом сирен. Кажется, Майерс позаботился о том, чтобы инкрустировать крышку гроба намеками на витраж, окошком в мир живых. Стекло было до ужаса мутным и не допускало ни свет, ни возможность взглянуть на погибшего адвоката.
Установленный ценник показался Майерсу недостаточным, и он лишил Эджуорта возможности мечтать. Но нормы и правила созданы для тех, кто не умеет принимать решений, а Винсент всегда был хорош в поиске лазеек в законе. Он перестроил перестроенное Майерсом тело, взрастил в себе жажду мести – крепче любой мечты и надежнее всякого праведного стремления – и отбросил ребяческое сомнение. В толстых корнях могучего дерева его неотмщенная плоть взывала к любому осмелившемуся подойти существу, заклеймленная, проклятая сгоревшими схемами.
И все же, в последние секунды Винсент мечтал оказаться в первой могиле. Лежать головой на мягкой алой обивке вместо холодного, залитого кровью пола корпорации Майерс. Иметь в легких чувство выполненного долга, а не совестливый скрежет разболтавшихся гаек. Быть тем, о ком говорят. Быть частью чего-то большего. Быть признанным обществом.
Единственный признавший его человек следил за подснежниками и смахивал с надгробья пыль, тщательно протирал каждую букву. Винсент уже давно так не сиял. Ему бы понравилось.
Ему бы понравилось и то, что на вторых похоронах он был человечнее, чем когда-либо. Неидеальным, сбросившим все маски, настоящим. Павшим ниже, чем когда-либо. Но о мертвых не говорят плохо, – к тому же, у него даже не осталось рук, чтобы искать на них бордовые пятна – а победителей не судят. Конфликт сделал мертвую петлю и вернулся в забытую точку отправления: с одной партией в могиле, а второй – в погоне за Майерсом.
Когда снег тает, говорят, первая могила совсем дает трещину. Забытая, заваленная прошлогодними листьями, не видевшая гостей уже долгие месяцы, она теряется среди сотен других надгробий как доказательство смерти. Люди проходят мимо, не всматриваясь в выведенные изящной рукой скульптора слова; другие и вовсе не обращают внимания на то, что находится у них под ногами.
Могила в лесу еще долгие годы остается ухоженной. Имя Винсента вновь купается в золотых лучах, пусть всего лишь солнечных, не в лучах славы. В его комнате все также царит уникальный порядок, дневники и записи лежат четко на своих местах. Его костюмы почти идеально выглажены и ждут своего часа. Не хватает только любимого галстука Винсента Эджуорта – но он, как свидетельство любви до гроба, согревает замершее металлическое сердце хозяина. До этой могилы не доносится мелодия колоколов, только лишь звонкой тишиной раздается пропущенный вдох неизменного и единственного гостя.
Однажды он не возвращается. Большое надгробье и четыре проваливающихся в землю камня в нетерпении переглядываются отражениями в лужах после грозы. Но так и не появляется ни темный силуэт, ни недостающая плита. Неназванная тень тоже больше не навещает их.
Винсент Эджуорт, лежащий в тени молодых крон деревьев, совсем не помнит своей смерти – она промелькнула вдавленной в пол педалью газа, подмигнула отражением скальпеля, окликнула звуком разорванной бумаги. Она меркнет, растворяется в памяти.
На могилу Винсента как-то слетаются соловьи, тянут свои сладкие трели, воспевают рассвет, улетают, оставляя после себя только безмятежную тишину. Потом природа берет свое, опутывает шершавый камень сочными стеблями трав, пробирается корнями между надломленных, почти-человечески ребер. Где-то подтверждением жизни раздается гудок корабля.
Винсент Эджуорт спокоен.