Work Text:
Питер рассеянно улыбается, приобнимая за талию Лиз. Ладонь едва касается теплой даже сквозь блузку кожи — Лиз прижимается бедром и счастливо улыбается в камеру. Её волосы щекочут Питеру шею.
Они, вроде как, вместе.
Они, вроде как, встречаются.
— Мы так хорошо смотримся, Питер! — Лиз клацает ноготочками по экрану телефона, заливая в инсту новое селфи и вбивая хэштеги. Возле губ надувается розовый жвачный пузырь и лопается с громким хлопком.
Питер кивает, хотя она и не смотрит, и оглядывается. Теперь у них есть фотография на фоне белой стены с каким-то плющом с мелкими розовыми цветочками. Или кустарником, растущим по ту сторону и дотянувшимся побегами на эту — Питер не разбирается.
Теперь у них есть, наверное, сотая фотография за последний месяц. Быть может и больше, чем сотая — Питер никогда не считает.
Все считают их парой. Питер не знает — так ли это.
Они были парой на выпускном; выпускной отшумел две недели назад, и теперь они видятся — почти каждый день и переписываются — каждый. Иногда держатся за руки. Иногда Лиз обнимает Питера.
Питер отходит купить мороженое — ванильное себе, вишнёвое — Лиз. Когда Питер отдаёт мороженое Лиз, она выныривает из телефона, она удивлённо приподнимает брови — «когда ты успел?», она улыбается — «спасибо».
Питер ощущает себя ведомым — и это неправильно.
Питер не знает, должен ли что-то делать — взять инициативу ли на себя, поговорить, обсудить.
Питер не уверен, что хочет.
В животе всё сжимается в тугой узел от мыслей, что всё должно быть не так.
Питер спрашивает:
— Куда пойдём?
Лиз наугад указывает рукой — вдоль по улице, к городскому парку. И тычет Питеру в лицо телефон:
— Боже, ты только глянь…
***
Питер раскачивается на крутом повороте, цепляется за паутину — мышцы рук тянет от напряжения, в животе сжимается всё сладким восторгом полёта.
Питер летит; сменяются быстро картинки перед глазами, мелькают улицы, окна, столбы. Прохожие снизу сменяются чередой цветных точек.
Жизнь сменяется также быстро. Вчерашний школьник, завтрашний студент, а сегодня — что-то неясное, промежуточное. Питер не чувствует себя уверенным в чём-либо, не знает, куда несёт время, куда несёт ветер, подгоняющий в спину, свистящий в ушах.
Питер зависает на крыше старенькой многоэтажки в одном из окраинных районов города. Устраивает себе передышку: открывает рюкзак, достаёт газировку, усевшись на самом краю.
Жизнь сменяется стремительно, быстро. Незаметно для себя самого Питер вклинился в новую жизнь, в новый мир, втесался в удивительную рутину течения жизни внутри штаба Мстителей. Затерялся восторженно среди всяких технологичных штук, прописался в крутых тренировочных залах, зависая с боевыми дронами с сотнями режимов.
И, что уж говорить, влюбился в плазму и стереосистему в общей комнате отдыха.
Иногда Питеру кажется, что стоит уйти — и в штабе замирает даже время; эхом разносятся шаги вдоль светлых коридоров, и наткнуться на кого-то живого — почти что редкость.
Питеру, определённо, везёт: не всегда — но часто — Питер натыкается на мистера Старка. Мельком улавливает его тень в коридорах, выцепляет на кухне, днём или вечером, с привычной уже чашкой кофе, реже — с бокалом чего покрепче. Пару раз даже напрашивается в мастерскую — и едва не хлопается в обморок от восторга, получает уколы насмешки — не злой, не обидной — и от этого стыд и смущение выжигают щёки.
Питер с наслаждением вспоминает, перекатывает сотни образов, отпечатанных в памяти.
У мистера Старка глаза карие — правильно-карие, глубокие, умные — и почти всегда усталые; иногда устало-насмешливые, иногда — по-странному тёмные.
Питеру легко рядом с ним — ну, большую часть времени.
Питеру интересно рядом с ним — абсолютно всегда.
Питер надеется, что это хотя бы на половину процента взаимно.
Питер надеется, что это хотя бы на половину процента взаимно — не стал бы ведь сам Тони Старк терпеть чужого мальчишку по несколько часов в неделю, не будь ему самому это хоть сколько-нибудь интересно?
Рядом с ним Питер почти не ощущает себя неправильным. Почти — потому что навязчивые образы набиваются в сознание, невесть откуда взявшиеся, странные, смутные — и до того яркие, что едва не перекрывают собой реальность.
Вот мистер Старк пьёт кофе, говорит — тихо, спокойно, шутит в своей саркастичной манере. Питер не перебивает, Питер впитывает его голос, замирает, словно завороженный. Питер смотрит, взглядом прилипнув к чужим пальцам, обхватывающим почти пустую кофейную чашку — и внезапно почти видит, словно со стороны, как берёт мистера Старка за руку, подносит руку к лицу и прижимается губами к тыльной стороне ладони.
Жгучее ощущение стыда жаром облизывает щёки и выбрасывает из непонятной, внезапной фантазии — раньше, чем Питер успевает вообразить реакцию мистера Старка.
В тот раз Питер сбежал, сбежал, едва не забыв брошенный в углу кухни рюкзак, сбежал нервозно и наверняка прослыл в глазах мистера Старка последней истеричкой: ни одного мало-мальски убедительного повода для побега не было.
В другой раз говорит уже Питер; говорит сбивчиво, эмоционально, едва не проглатывая окончания, делится случаем с последнего патруля. Мистер Старк почти не перебивает, лишь изредка вставляет комментарии, смотрит — внимательно, словно с хитринкой, и всё равно — устало.
Питер не помнит, о чём говорил. Питер смутно помнит, что, кажется, шутя обещал слать фото котят, спасённых с деревьев (что абсурдно — на кой-они мистеру Старку?), обещал доставать фотографиями котят каждый день (что не реально — за всё время патрулей котята на деревьях попадались лишь дважды).
Питер не помнит точно, что говорил — Питер помнит, что впервые услышал смех мистера Старка. Смех был тихим из-за поднесённого бокала к губам, смех был тихим, вибрирующим.
Питер залип.
Питер залип, сбившись, забыв, что хотел рассказать ещё.
Непонятное смущение теплом разлилось внутри, скользнуло горячим в солнечном сплетении, спутало все ощущения в непонятное нечто.
Мистер Старк, конечно, заметил.
Мистер Старк бровь изогнул вопросительно, мистер Старк посмотрел насмешливо — и Питер вконец смутился.
В тёплом карем плескалось что-то, похожее на довольство.
В тёплом карем плескалось что-то довольное, тяжёлое, гипнотическое.
Питер отвёл взгляд первым, неловко цепляясь пальцами за кофейную чашку.
***
Любое обычное утро каникул начинается в обед.
Солнце настойчиво лезет в комнату, сочится сквозь щели в плотных шторах и мажет по стенам светлые линии. Телефон на столе коротко вибрирует оповещением. За утро накопилось семнадцать непрочитанных сообщений, и все — от Неда.
Лето тянется медленно, растягивается пожёванной резинкой, затекает в вены густым ожиданием неизвестно чего; мешается там внутри с сумрачным ощущением тревоги и привычной почти болезненной тяжести в голове.
Питер чистит зубы, тщательно щёткой скользит по эмали, по дёснам, почти до крови царапая, и сплёвывает пасту в раковину. Взгляд упирается в зеркало, в отражение собственных глаз: светлый карий, с неидеальными крапинками зелёного и желтоватого — не тот оттенок, что хотелось бы видеть с утра.
Питер морщится и суёт голову под кран, остужая мысли.
Питер морщится и отфыркивается от воды, затекающей в рот и нос.
Питер морщится и перекрывает вентили, невидяще пялясь в крошечный водоворот у слива раковины.
Путь на кухню изгибается кривой линией через спальню — забрать телефон. С мокрых волос противно капает вода, впитываясь в футболку. В квартире тихо: Мэй на работе, а сам Питер не может создать достаточно фонового шума, чтобы ощущать себя не одиноким. Да и не хочет, на самом деле.
Хлопья в висящей тишине дома громко ссыпаются в миску, булькает следом молоко, разливаясь почти до краёв. Ножки стула со скрипом царапают пол.
Питер набирает полную ложку хлопьев, подносит ко рту, свайпая по экрану телефона. Шестнадцать сообщений от Неда, и все — о еде. Шестнадцать сообщений, чтобы высказать восторг от местного — настоящего — фахитас. Питер фыркает, читая, и самую малость завидует.
Родители Неда взяли спонтанный отпуск и утащили его с собой в Мексику — гулять, наслаждаться солнцем и местной едой. Он и наслаждается, то скопом засыпая Питера сообщениями (дорвавшись, видимо, до вай-фая), то пропадая почти на сутки.
Итак, шестнадцать сообщений о местной еде.
А в семнадцатом — фото шляпы. Ярко-красной, с какими-то висяшками.
Питер улыбается, набирая ответ.
Зелёный кружок рядом с аватаркой Лиз показывает, что она в сети — Питер пишет и ей, спрашивая о планах на день.
Питер листает ленту — сплошь пляжные фото и фото гостиничной еды — ха, как весело, видимо, тянется его лето, по сравнению с остальными. Он успевает доесть хлопья и ставит тарелку в мойку, когда приходит ответ от Лиз.
«Сегодня никак».
Питер не чувствует себя расстроенным — наверное, должен бы.
Питер не чувствует себя расстроенным — домывает посуду, неспешно вытирает полотенцем руки, и, наконец, отвечает:
«Ок».
Он решает завалиться на базу и до отказа мучить тренировочных дронов — почему бы и нет, если у него в запасе есть целый день и призрачный шанс пересечься с кем-нибудь из Мстителей.
С кем-нибудь конкретным, по имени Тони Старк.
Питер ставит тарелку в сушилку и идёт собираться. Незаполненные формы документов для университетов, оставленные на столе ещё неделю назад, смотрят с упрёком.
***
— Ты уже решил, куда будешь подавать документы? — спрашивает Мэй, ловко помешивая кусочки курицы в сковороде. — У тебя неплохие баллы с экзаменов, и рекомендации…
Питер согласно кивает.
Питер согласно кивает и хочет побиться головой об стол.
Питер согласно кивает и засовывает в рот печеньку — целую, чтобы не пришлось отвечать прямо сейчас.
— Я думаю, с твоими баллами ты можешь подать документы в МТИ, — Мэй мельком бросает тёплый взгляд через плечо, тут же отворачиваясь к плите. Курица пригорает и пахнет жжёным.
— Да, я… Да, думаю, что могу, — Питер сжимает пальцами переносицу, жмурится, пытаясь собраться в кучу.
Сбоку что-то чпокает.
— Я открыла тебе сок, будешь? — Мэй тянет банановый сок с мякотью в детской упаковке.
Трубочка торчит красным флагом, тянется вверх, как поражение всей взрощенной самостоятельности. Питер вытирает губы от крошек:
— Спасибо.
Кусает трубочку, втягивая сок:
— Я заполню их сегодня. Обещаю.
Мэй улыбается.
***
В один из следующих скучных вечеров телефон мягко вибрирует и подмигивает светящимся экраном.
Одно новое сообщение.
Одно новое сообщение от Лиз.
Питер сглатывает смутную вязкую тревожность вместе со слюной и свайпает экран вбок.
«Хэй»
Он не отвечает, блокирует телефон и уставляется в пыльное окно. Небо тянется акварельной линией и чуть розовеет с запада — день тянется к вечеру. Второе сообщение приходит почти сразу — словно Лиз не выпускала телефон из рук:
«Питер»
Спустя мгновение — может, чуть больше — телефон звонит, вибрирует гулко и катится к краю стола. Питер отвечает на звонок.
— Привет, не занят? — голос из динамика весёлым щебетом впивается в висок.
Питер прочищает горло, прогоняя хрипоту от долгого молчания:
— Нет-нет, — голос падает в динамик, как в чёрную дыру, — что такое?
— Сходим завтра в кино? Я афишу полистала, там…
Питер не слушает.
Питеру жгуче стыдно, опаляюще неприятно. Питеру плевать — и это ужасно.
Он говорит: «Да, конечно».
Он говорит: «Тогда завтра в пять?»
Он говорит: «До встречи».
Его тошнит.
Питер встречает Лиз у входа в кинотеатр, простояв на ступеньках почти полчаса.
Лиз лезет в объятия, весело выдыхает «привет» рядом с ухом и нежно целует в щёку. Питер смущается, неловко придерживая за талию, когда она отстраняется, и обводит взглядом бледно-розовый сарафан, открывающий голые коленки и острые плечи.
Питер говорит, что она красивая — говорит и чувствует острый укол вины в солнечном сплетении. Лиз улыбается и за руку тащит к кассам.
Перед фильмом Лиз фотографирует билеты на фоне уже начинающегося фильма, и Питер думает, не должны ли контролёры забрать у неё телефон — но фото уже сделаны и залиты в инстаграм.
Они смотрят какую-то комедию, которую выбрала Лиз. Едят вишнёвый попкорн (тоже выбранный Лиз), сталкиваются руками, сталкиваются коленями. Она смеётся, и смех у неё чистый, звонкий, девчачий.
Питер вспоминает смех мистера Старка. Вспоминает его тихий смех, едва слышный, и по затылку вновь бьют мурашки. Он ёрзает весь фильм, путается в сюжете и диалогах, проверяет время на телефоне. Тёплую ладошку на своём колене замечает не сразу, а, заметив, давится неловким смешком и накрывает сверху своей рукой, сплетая пальцы.
Питер кусает губы — обкусанные губы саднят, но остановиться не получается. Сердце тревожно стучит — всё неправильно, всё не так; вина снова спицами вонзается в мысли, и Питер чувствует себя последним предателем. Всё не так, всё должно быть иначе.
Вот только иначе — как?
Солнце на улице слишком яркое после мрачного кинозала, обжигает глаза, и Питер промаргивается, жмурится, пытаясь привыкнуть. Лиз рукой пролазит под локоть, прижимается вновь тёплым боком и просит проводить её до остановки. Щебечет довольно, вроде бы, о просмотренном фильме, что-то подчёркивает, на чем-то смеётся.
— Ты меня совсем не слушаешь, да, Питер?
Питер вздрагивает едва ощутимо, выныривая из омута собственных мыслей, смотрит виновато, растерянно:
— Я… Извини.
— Ничего, — улыбается понимающе, мягко.
Действительно — ничего. Огромное такое ничего чёрной дырой разверзается в сердце.
Автобус подъезжает почти сразу; Лиз чмокает в щёку, прощаясь, и легко взлетает по ступенькам — розовая юбка пеной взметается на мгновение — и исчезает в салоне.
Питер не смотрит вслед.
***
Питер спасает девушку от новых трат — успевает подхватить падающий телефон и всунуть ей в руку прежде, чем она что-то поймёт.
Питер спасает молодого парнишку от тюрьмы — вовремя забрав незаряженный пистолет и отговорив грабить аптеку, у входа которой тот нервозно замирает, так и не решившись.
Питер спасает ребёнка — подхватывает невесомое тельце, крепко сжимая, отводит в сторону от беды в виде падающего дорожного знака — и передаёт шокированным родителям.
Питер спасает, спасает, спасает — не в силах спасти себя; не в силах уберечь от отравляющих мыслей, мыслей душащих, неправильных, едких.
Питер взмывает на паутине и думает, что не должен вспоминать Тони Старка на свидании со своей девушкой; не должен мысленно таскать Тони Старка повсюду, дорисовывая образы, которые никогда не посмеет воплотить в реальность, не должен, не должен…
Какой-то парень на мопеде выхватывает сумочку у старушки, и Питер мчится за ним, цепляется паутиной, резко слетает в сторону на повороте — и летит спиной прямо в овощной открытый киоск. Больно в спину впиваются ящики с фруктами, ломаются щепками под его весом. На голову с верхнего ящика падают зелёные яблоки, обидно ударяя в макушку и лоб.
Питер, с досадой, стонет, пытаясь выбраться.
Так больше продолжаться не может.
***
Питер мнётся на крыльце, собираясь с мыслями, и тянется нажать на звонок. Дверь открывается раньше, чем он успевает, и на мгновение он нелепо зависает с протянутой вверх рукой.
Лиз встречает Питера смазанным поцелуем в губы и вкусом сладкой помады.
Лиз впечатывается упругими губами в губы и затягивает в дом — картинно, как в девчачьем кино, вцепляется в футболку на груди и тянет внутрь. Улыбается, отстраняясь — смущение розовым бликом скользит по щекам, но карие глаза блестят от довольства.
Питер зависает, сбитый с толку, вытряхивает себя из ступора и улыбается в ответ — улыбка выходит жалкой; жалом в затылок вбивается тема предстоящего разговора. Лиз ещё не знает — радостно щебечет, вспархивает бабочкой вверх по ступенькам, зовёт за собой лёгким взмахом руки.
Внутри гудит роем, жалится, стрекочет колючими крылышками — всё неправильно.
В комнате у Лиз персиковые обои и светлая мебель: укромный уголок из света, нежности и очаровательной девчачьей наивности. Взгляд бесцельно скользит по мелочам в разных углах, по деталькам, частичкам, из которых соткан образ владелицы комнаты. На комоде в дальнем углу ассорти из пудрениц, палеток, кистей, каких-то склянок и тюбиков, и всё расставлено слишком ровно — словно по линеечке отмеряли, переставляли, собирая композицию.
Рабочий стол почти пуст, если не считать нескольких канцелярских мелочей, а над столом на скотч прилеплен рисунок: цветок, акварельно-прозрачный, розоватый, начерченный поверх простого альбомного листа. Всё вокруг слишком розово, слишком приторно, душно — не выдохнуть, хотя окно распахнуто настежь. Ветер с улицы надувает парусом светлые тюлевые занавески.
Питер ощущает себя чудовищем в кукольном домике. Питер ненавидит себя за то, что скажет. Питер пялится на нарисованный цветок и представляет, как он открывается и вылетает в окно, сдуваемый сквозняком.
— Я уже выбрала нам фильм, — Лиз усаживается на кровать, придерживая тонкий белый ноутбук на коленях, хлопает рукой рядом с собой, улыбается мило. — Выбрала фильм и заказала пиццу.
В висках гудит ноющей болью, в груди гудит и ноет чувство вины — так больше нельзя.
Так неправильно.
Питер напротив Лиз.
Питер напротив Лиз, смотрит в её лицо — милое, доброе, красивое.
Питер говорит, что им нужно расстаться — припечатывает словами, и из комнаты враз испаряются звуки.
Рот с бледно-розовой помадой удивлённо открывается, и Питер не слышит — читает с губ:
«Что?»
Он говорит, что не может так больше.
— Не можешь как, Питер? Что случилось?
— Я… Дело во мне, ты замечательная, ты просто…
Лиз морщится горько, словно съела что-то кислое, а с губ падает злое: «да пошёл ты».
С губ падает злое, а глаза блестят подступающими слезами. Она зажимается, пальцами впиваясь в плечи, не встаёт, не кричит — только смотрит.
Карие глаза блестят «не уходи».
Карие глаза блестят «объясни, что происходит».
Карие глаза в обрамлении пушистых ресниц и острых стрелок блестят «почему?»
Питер не выдерживает и шепчет: «Прости»; шепчет, выдавливает из себя звуки, искренне, с надрывом.
Питер задыхается чувством вины и облегчения. И вновь вины — за то, что чувствует облегчение.
Ступеньки мелькают одна за одной — спроси Питера позже, и он никогда не смог бы вспомнить, как выскочил из её дома. Кажется, он слетел с лестницы, едва не споткнувшись; кажется, он едва не врезался — или всё же врезался — в стоявшего в дверях курьера. Коробки с пиццами посыпались на порог, открываясь.
Питер дорывается до свежего воздуха и жадно дышит, прислонившись плечом к кирпичной стене многоэтажки. Адрес на доме указывает, что он пробежал не меньше квартала. Солнце совсем скрылось за крышами.
Питер бьёт кулаком в кирпич и скулит от боли — в разбитой руке и разбитых мыслях.
***
Мэй суетится, собираясь на дежурство.
Мэй суетится, собираясь на дежурство, в третий раз проверяет, взяла ли ключи, в четвёртый раз напоминает, что ужин в холодильнике.
Мэй суетится и, кажется, не хочет уходить.
Питер вышел её проводить, стоит в коридоре, плечом подпирая стену, в третий раз говорит про ключи, в четвёртый раз обещает, что не забудет поужинать.
— Милый, у тебя всё в порядке?
Голос у Мэй грустный, голос заботливый. Она нежно треплет его по волосам, неловко замирая рядом:
— Ты выглядишь расстроенным.
Питер улыбается (выходит слишком натянуто, кисло) и мягко отстраняется от лезущей к волосам руки:
— Я в порядке, честно.
— Честно-честно? Ты всегда можешь мне всё рассказать…
Питер перебивает, добавляя в голос весёлых ноток:
— Ага. Просто маюсь со скуки, и всё.
Мэй не выглядит убеждённой, но руки, наконец, убирает, вцепляясь в сумочку:
— Что ж… Завтра у меня выходной, можем погулять или посмотреть что-нибудь, как тебе?
— Да, да, отлично.