Chapter Text
– Сюда иди, слышь.
Петя ускоряет шаг – связываться неохота.
– Ты чё, э? Глухой, что ли? Подошёл, блядь.
Петя глубоко вдыхает. Выдыхает. Тренер запретил ему влезать в драки на улицах. И после этого Петя трижды уже нарушал запрет – не сдерживался.
Мать потом ходила разбираться в гимназию – настучали. Грозились отчислить. Мать говорила в истерике почти: «Мой сын – хороший мальчик, что вы несёте?! Он не мог!»
Оказалось, очередной мудак, решивший помериться хуями в уличной драке, учился тут же в гимназии, в десятом. А ещё – он был сыном какой-то тётки из районо, мерзкой, с трёхэтажной причёской над отёчным лицом. Петю тогда пришлось отмазывать отцу. Хотя Петя предпочёл бы отчисление... этому.
Лучше бы мать себя так защищала, конечно. Но в её жизни её всё устраивало. Предыдущий разговор на эту тему чуть больше года назад закончился первой попыткой.
Отец тогда уехал «в командировку» – а по факту с очередной блядью на Мальдивы. У Пети были все доказательства: фотки билетов, имя. Он их предъявил. Мать смотрела прозрачными глазами, полностью в отрицалове.
Петя честно спросил, тихо, едва сдерживая слёзы: «Мам, а чё ты с ним не разведёшься?»
А мать тогда ответила: «Петенька, он нас любит, у него просто работа тяжёлая».
Это было предательством. Петя сказал: «Понял-принял».
И через три дня украл таблетки матери. И вискарь из бара отца. Вместо музыкалки забрался на крышу соседнего дома, и.
Ему не повезло – его спалили какие-то бабки.
Так Петя понял, что для подобных мероприятий лучше выбирать более уединённые места. Не успел.
На плечо ложится рука.
Блядь.
– Слышь. Мелочь есть?
Мелочь у Пети есть. А вот настроения нет.
Петя аккуратно выворачивается из-под ладони и бьёт любителя мелочи в печень. Ногой.
Тот складывается пополам. Очень хочется любителю мелочи добавить, но.
– Ах ты су-у-ука, я тебя найду, слышь, мразь? У-у-у-у...
– На хуй вали, дебил.
Короткий путь из охуительно элитной гимназии до дома, чуть менее элитного, лежит через сквер, в котором Петя раз за разом встречается с неприятностями. Зато там можно спокойно покурить и подумать.
Не без издержек.
Петя поправляет рюкзак на плече и покидает любителя мелочи. Курить хочется, но в уединённости сквера оставаться небезопасно. Петя матерится сквозь зубы, смотрит на часы – до ужина у него ещё есть минут десять свободных. Мать после каждой драки говорит: «Петенька, я же просила тебя не ходить через сквер, мне что, с тобой ходить, что ли?»
Петя каждый раз обещает, что больше не будет, но у него не так уж много возможностей остаться в одиночестве хоть в каком-то виде.
Остаток пути до дома проходит без приключений.
Петя вваливается в квартиру. На кухне громко работает телик – мать смотрит свой вечерний сериал.
В прихожую выходит Буся, заглядывает в глаза. Петя, вздыхая, гладит Бусю по бровастой башке, берёт звенящий ошейник, застёгивает.
– Петенька, ты?
Нет, блядь, призраки.
– Я.
Мать выходит из кухни, в переднике, улыбается, осматривает-ощупывает взглядом.
– А шапка где?
Блядь.
Шапку Петя забыл надеть.
– Снял уже.
Мать поджимает губы.
– Петя.
– Да что? Ну тепло на улице.
– Петя.
– Я с собакой пошёл, короче.
– Шапку надень.
Петя вытаскивает из кармана шапку и демонстративно натягивает по самые брови. На мать не смотрит – сил нет.
Отец из своего кабинета так и не выходит, разумеется. Занят, конечно же.
С Бусей гуляют тут же во дворе.
Бусе в её семь лет многого уже не надо. Она не бегает – ходит важно. С другими собаками не скандалится. С Бусей не особо весело, но Петя её понимает.
Она взрослая.
Пете остро хочется покурить, но спалят.
И донесут.
Шапку Петя так и не снимает – мать сто процентов палит в окно. Башка потеет, Петя бесится.
Думает: ну, это же когда-то закончится?
***
Петя идёт через сквер из музыкалки. Времени девять почти – темно – и ужин он уже пропустил, можно не торопиться. На улице теперь по-настоящему холодно, уши мёрзнут, но шапку он из чистого упрямства так и не надевает.
После той недодраки две недели назад через сквер он ходить перестал на всякий. Чтобы покурить спокойно, приходилось делать крюк через гаражи – тоже не очень безопасно, конечно.
Но сегодня Петя слишком устал: прикинул вероятности и пошёл привычной дорогой.
– Слышь.
В этот раз Петя не игнорирует – ну серьёзно, блядь, заебали – оборачивается раздражённо.
Любитель уличных знакомств расплывается в похабной улыбке.
– Ну привет, сука.
Петя понимает, что это – тот же.
Но никакого страха нет, только злость.
– Тебе чё, не хватило в прошлый раз? На хуй иди.
Тот продолжает скалиться.
– А ты чё, дохуя каратист?
Петя ничего не отвечает. Не хочется, конечно. С другой стороны, может, до этого дебила дойдёт со второго раза.
– Лёха, ты чё там?
Из кустов вылезает ещё три тела. Можно попробовать убежать, конечно.
Не можно.
И Петя бьёт первым, уже понимая всю безнадёжность своего положения. Но если выпустить кровь, напугать, может, и свалят.
У него получается – кровь хлещет из разбитого носа Лёхи.
Но это всё, что у него получается: они не пугаются. Окружают, как собаки. Больше не смеются.
Они все выше него, размаха рук не хватает – Петя бьёт ногами.
Бьёт сильно – на соревнованиях за такое дисквалифицируют навсегда – но у него сейчас цель не очередная медалька, а тупо выжить.
Надеяться не на кого.
Его всё-таки роняют на землю. Всё, что Петя может – сгруппироваться. Удары сыплются один за другим, Петя визжит – а что ему ещё остаётся.
Эти только хохочут. Двое пинают, двое потрошат рюкзак, видимо.
Петя мог бы сказать: «Да у меня отец – мент. Я вас всех запомнил – вам пизда».
Нет, конечно. Ни за что.
Лучше сдохнуть.
– Эй, девчонки! Чё за праздник?
– А тебе чё, больше всех надо? Вали, блядь, не твоё дело.
– Да нет, девочки. Как раз моё.
Дальше происходит что-то. Петя не видит, может только дышать. Поднимается – садится – при первой же возможности: ещё один участник соревнований по уличному измерению хуёв как раз выкручивает последнему из тел запястье. Пете кажется, что он слышит хруст, тело взвывает.
– Вернул всё, блядь.
Тело судорожно хлопает себя по карманам свободной рукой, и что-то валится на землю.
– Вали, сука. Ещё раз увижу – урою на хуй.
Тело исчезает в темноте.
Петя так и сидит на земле, обняв колени. Болят рёбра, но судя по тому, что дышит он нормально, вроде не сломаны.
Этот что-то собирает с асфальта в темноте, до Пети только теперь доходит: содержимое его рюкзака.
Потом к Пете тянется рука. Петя, подумав секунду, берётся за неё.
– Ты как?
– Покатит.
Лица этого Петя видеть не может по двум причинам – во-первых, слишком темно, а во-вторых, левый глаз заплыл полностью, а правый видит процентов тридцать реальности.
Этот чиркает зажигалкой рядом с Петиным лицом. Говорит:
– Нормально они тебя... Как зовут-то?
– Петя.
– Живёшь далеко?
– Не, минут десять отсюда.
– Проводить?
– Не. Я сам. Спасибо.
Этот протягивает ему рюкзак, говорит:
– Проверь, что ли.
– Да похуй уже.
Пете реально в этот момент похуй. Хочется лечь и глаза закрыть. Петя облизывает губы. Спрашивает:
– Есть сигарета?
Этот хмыкает неопределённо, но лезет в карман и сигарету протягивает. Помогает прикурить.
– Спасибо.
Петя закидывает рюкзак – то, что от него осталось – на плечо, разворачивается и уходит.
Домой задерживается минут на десять.
Криво улыбаясь разбитыми губами, в лифте вытаскивает из кармана шапку и надевает, надеясь, что мать ничего не заметит.
– Петенька, ты?
– Я.
Телик всё так же веселится на кухне, слышно, как отец с кем-то говорит по телефону в своём кабинете.
Петя тянет с плеч куртку – плечи тоже болят.
Буся не выходит – спит уже, наверное, в гостиной, как всегда.
Свет Петя не включает.
Мать всё-таки выходит.
Ну, понеслась.
– Петенька...
– Всё нормально, я упал просто.
Мать всхлипывает. Разворачивается решительно.
– Юра!
Да за что, блядь. Ну вот просто за что?
Мать ломится в отцовский кабинет без стука – что-то новенькое. Такого не бывало примерно никогда.
– Там что, пожар? Я занят! Ты чего устроила?!
– Иди полюбуйся.
Петя так и стоит посреди прихожей. Пусть уже полюбуются, и можно будет идти умирать в ванную. В одиночестве.
Отец выходит из кабинета. Молчит некоторое время.
Петя просто ждёт.
– И где ты опять подрался?
Голос отца обманчиво спокойный. Он в бешенстве. Похуй уже.
– Нигде.
– Петенька...
– Тебя мать сколько раз просила через сквер не ходить, а? Ты что, тупой? Не понимаешь элементарных вещей?
Петя молчит.
– И не думай дома отлёживаться. Завтра на уроки пойдёшь, как обычно, понял?
– Юра, да он же...
– Что? Пусть учится нести ответственность за свои решения. Я не собираюсь его жопу в очередной раз прикрывать. Не может себя в руках держать – пусть идёт учиться в шарагу какую-нибудь к таким же отбросам. И ты ничего не будешь делать, поняла?
– Юра, он же...
– Всё, я сказал. Убрался в свою комнату.
Петя покорно уходит к себе. Хочется поплакать, как в детстве.
Отец с матерью ругаются за дверью. Петя не хочет разбирать, о чём – и так примерно понятно. Петя – единственное, из-за чего они ругаются. Когда дело касается Пети, мать готова отцу глотку перегрызть. Но как это использовать, Петя так и не придумал.
Мать приносит ему ужин через полчаса – Петя, так и не раздеваясь, лежит на своей кровати, отвернувшись к стене. Мать садится рядом, руку на плечо кладёт.
– Петя, никуда ты завтра не пойдёшь.
Пете всё равно.
– Я с папой поговорила, ты прости его – он тоже за тебя испугался.
Ага, щас.
– Мы завтра с тобой утром в больницу съездим – вдруг трещины где-то.
– Нет.
– Петенька, мне лучше знать. Не спорь.
У Пети сил нет, чтобы спорить. Он так и лежит, отвернувшись к стене, из правого глаза сама собой на подушку стекает слеза.
– Иди умойся сейчас, потом поешь и спать ложись.
Петя не шевелится. Мать вздыхает.
– Петя, мне кажется, тебе надо бросить это твоё каратэ. Одни проблемы от него.
Петя закрывает остатки правого глаза.
– Я сам разберусь.
Сам.