Chapter Text
На дне — мутного пойла на два пальца, всё, что осталось от целого ящика; Олег плещет остатки на руки, растирает предплечья и взмокшую шею. Спирт испаряется быстро, остужает тело. Морда, правда, чёрная — дубовый пигмент въелся в кожу, но это ничего, переживёт. Удобства — хрена с два, душ последний раз принимали недели полторы назад, песок на зубах — вместо ужина. Коньяк, вот, — мера гигиены. Ко всему привыкаешь.
К тоске только — нет. Ночью в Пальмире дышится легче; скучается — тяжелее. У Олега ноют два пулевых и одно ножевое, зудят ожоги на опалённой взрывной волной спине; ещё — душа, но это вторично. Вот повязку сменить — да, стоило бы, только Нина спит — зачем будить, пусть девочка отдыхает, ей ещё Вадика штопать. Он, конечно, кабан здоровый, его так просто не возьмёшь, не по зубам, но всё же.
Олег устало трёт лицо, тяжело вздыхает, ненароком касается груди — там, под подкладкой, ближе к сердцу, фотография. Обуглилась немного, это ничего, главное — целая, главное — не с его стороны. Олег её почти не достаёт, лишь изредка совсем, когда никто не видит, когда совсем невмоготу; когда от жары, песка и боли бледнеют воспоминания и миражи становятся второй реальностью. Она — не талисман и не билет обратно, она, в общем-то, делает больнее, но расстаться с ней сложнее, чем умереть. Олег пытался — ничего путного не вышло, провалялся неделю в медсанчасти в полубреду, едва выходили, а как очнулся — спросил, где куртка, там, знаете, вещь очень важная. Рычал сквозь стиснутые зубы, лаялся, пока Нина, выбив пощёчиной из него дерьмо, не кинула в лицо куртку — прожжённую, потрёпанную, воняющую гарью; зато карман — целёхонький. Как отвело. Олег смеялся и плакал, прижимая к лицу уцелевший карман; Нина смотрела печально и понимающе. Как на больного. Душевно. Олег, наверное, таким и был. Потому что душа болела сильнее пулевых.
Олег обещал, что придёт в себя за три дня. Нина ещё раз выбила из него дерьмо и сказала — приказала — не геройствовать. С Ниной спорить не получалось, но Олег для себя всё решил; если пролежит здесь дольше — сдохнет, потому что ночью, в зыбком липком полусне, воскресали ощущения, запахи, звуки. Воскресала жалкая мальчишеская тоска.
Из Алеппо, как и обещал, Олег выбрался через три дня; к вечеру на служебном УАЗе с пополнением выгрузились в Пальмире. Нина позакатывала глаза, всплеснула пару раз руками, но быстро сдулась; Вадик поржал и похлопал по обожжённой спине. Олег стыдливо отводил взгляд: почти впервые за два года хотелось домой, в Питер. Фотография под подкладкой жалила как-то зло и безнадёжно; губы горели невысказанным.
«Ну и к чёрту», — думал Олег. К чёрту.
Ночью снились разметавшиеся по подушке кудри — мягкие, невесомые, пахнущие детским мылом и солнцем. В них было приятно зарываться пальцами. Их можно было ласково перебирать, зачесывать пятернёй, оттягивать — до сладостного хрипа, до судорожного вздоха. Смешные колечки оборачивались вокруг пальцев как-то правильно; Олег целовал взмокшие виски, зарывался носом во всклоченные волосы на макушке. Дышалось легко.
Утром Нина сказала, что Олег бредил. Сказала, шептал чьё-то имя. Олег надеялся, она не поняла чьё.
На четвёртую ночь в дежурство пошёл добровольно — невыспавшийся и злой. Колька испуганно шарахнулся, когда Олег, вздрогнув от внезапно застигшей сонливости, гортанно прорычал и растёр дрожащими ладонями лицо. Спать хотелось невыносимо. Невыносимо хотелось в Питер.
Хотелось туда, где его никто не ждал.
На Колькиной смене — после полуночи — Олег провалился в поверхностную противную дрёму.
На рассвете Колька спросил, что ещё за гром; Олег огрызнулся: белорусская фамилия.
В голове было до звона, блаженно пусто; Олег прикрыл глаза, и под веками вспыхнули воспоминанием призывно вскинутые крепкие бёдра, тёмная дорожка вниз по животу, поджавшиеся пальцы ног. Разведённые колени; контрастом — смуглые, грубые руки Олега на них; печатью — жадные прикосновения, поцелуи по внутренней стороне бедра, рассыпанные на подвздошных косточках синяки.
Через неделю Нина, изучая его покрасневшие белки с лопнувшими капиллярами, спрашивала, что случилось. Олег дёрнул плечом: да ничего, не высыпается просто.
Просто слишком сильно скучает.
Просто всё чаще снится Игорь.
***
Спустя полтора года Питер плюёт в лицо осенней хмарью и холодной противной мзгой. Олег не удивлён и даже как-то рад: раздражённую песком и жарой кожу щиплет, потеет шея в вороте бадлона, неистово колотится сердце, во внутреннем кармане всё так же жжётся фотография — это вроде позволяет чувствовать себя живым. В Пулково неожиданно полупусто, ожидаемо никто не встречает; Олег без проволочек проходит таможенный контроль, ждёт подхуднувшую сумку у багажной карусели, ныряет из душного аэропорта в живительную питерскую морось. В ожидающем неподалёку такси накурено, играет на грани слышимости современная попса. Олег вместе с сумкой устраивается на заднем, до Гатчинской — около часа, Вознесенка или Московский могут стоять, вздремнуть в дороге кажется здравым решением. Может, надо было заехать в отель, побриться, привести себя в порядок, чтобы как-то что-то, но какая разница, как он будет выглядеть, если Гром всё равно его пошлёт.
Фотография прожигает дыру под рёбрами; Олег устало хмыкает: от живой плоти надо отдирать быстро, не по кускам. А он, дурак, всё тянул. Надеялся. На-те, дотянулся.
На подъезде к Парку Победы Олег всё же проваливается в тяжёлую, удушливую дремоту — и просыпается, когда водитель басит цену.
Расплачивается, выходит, теряется. Аллейка облетевшая, печальная, продрогше-нагая — Олег помнит её цветущей, пахнущей мёдом и весной, помнит, как Игорь щурился на солнце и ниже натягивал на глаза свою бестолковую кепку. У висков завивались кудряшки. Игорь ворчал, фыркал и обещался состричь. Наверное, теперь-то у него дошли руки.
Олег ныряет в дворовую арку, распугивает откормленных местных голубей, проскальзывает в парадную после вышедшей во двор мамочки с коляской. До девятого этажа добирается пешком — потому что, во-первых, сломан лифт, во-вторых, надо остудить голову.
У Игоря квартира без номерного — он внутри. Перевесили по приколу ещё тогда, когда… ну. Зато дверной звонок новёхонький — Олег по привычке стучится. В воскресенье Игорь однозначно должен быть дома, но спустя три, шесть, девять минут никто не открывает; Олег хмурится и садится на ступеньки, оставив сумку на подоконнике. Можно было бы зайти в квартиру, дождаться там, но это кажется нечестным. Не заслужил. Он вообще не заслужил возвращаться. Серого, вон, бросил — как он там? хоть написать надо, — Игоря оставил. Мог бы остаться сам.
Не мог.
Игорь тогда ужалил словами так, что и сейчас болит. Он, вообще-то, защищался, имел на это право, но Олег подумал: всё. И сделал — всё. Пожалел быстро, но думать ни времени, ни сил не было — вокруг огрызалась, стонала, визжала война. Глушила мысли, глушила чувства — на том спасибо. Думал писать письма, но сжигать было проще.
Олег кемарит, привалившись плечом к холодной стене, пока его не будит ритмичный глухой стук и торопливые шаги. Между штрихов полуопущенных ресниц вылепляется высокая фигура. Олег просыпается мгновенно, подскакивает на ноги; Игорь смотрит на него снизу, с лестничного пролёта, в одной руке — теннисный мяч, в другой — полупрозрачный пакет-майка с булкой, бутылкой молока и кефира.
— Желудок посадишь, — сипит Олег. Глупее фразы для встречи не придумаешь, для встречи с Игорем — тем более. Игорь не отвечает — дёргает уголком губ, хмурится, опускает глаза. Ресницы у него трепещут; мгновение колышет воспоминания и стирает реальность. У Олега в голове вариантов развития событий — уйма: от «ты зачем вернулся» до «лучше бы не возвращался», благоприятных исходов — меньше, чем нисколько. Наверное, надо что-то сказать, но нет сил оправдываться. Игорь этого не любит. Поэтому и стоят, как два барана: Олег — пялится на Игоря, Игорь — в никуда, только сжимает дрожащими пальцами теннисный мяч; пакет-майка шуршит от едва заметного сквозняка. Ну вот и всё, без слов тоже понятно: не ждал, зачем явился. Олегу муторно и тошно. Хочется домой, но дом — здесь, даже не Питер, не квартира — Игорь. Больше возвращаться некуда. К Серому заехать — это как в гости, или на работу, или; он, конечно, свой, но по-другому свой. А Игоря он через карман пришил к сердцу. И теперь не знает, как распороть.
Олег дёргает плечом; Игорь отмирает и делает шаг вперёд. Между ними — тринадцать ступенек; Олег перестаёт дышать на девятой, на десятой — готовится получить в нос, на одиннадцатой — упасть к ногам Игоря. У Грома взгляд непонятный, пробирающий до костей; врежет, пошлёт или пройдёт мимо — просчитать невозможно.
Игорь притормаживает на двенадцатой, равняется, смотрит прямо в глаза. На тринадцатой — обессиленно утыкается лицом в плечо Олега; Олег цепляется за него непослушными пальцами, тычется губами в макушку, содрав дурацкую кепку, дышит.
От Игоря пахнет железом, одиночеством, кирпичной крошкой. Волосы подстрижены коротко, больше не завиваются умилительно у висков; Олег ворошит дыханием сбившуюся чёлку и не позволяет Игорю отстраниться.
Говорить не хочется, не хочется думать; хочется держать Грома в объятиях и не шевелиться, но у Олега губы печёт невысказанное, горькое, мучительное, царапает в горле, сворачивается егозой в груди, под сердцем…
— Знаешь, я так соскучился.
Игорь зарывается носом в ворот бадлона.
Знает. Конечно знает.