Work Text:
— О брат мой вечный, стоило ли нам сюда являться под покровом ночи?
С их последней встречи прошло немало лет. Они больше не знают и не слышат друг друга, они словно незнакомцы. Зирохцесс признаёт свою ошибку, знает, что был не прав, сбежав, исчезнув без единого слова, и сейчас… вероятно, поступил бы так же. И Алмагот не изменил бы своего решения. Они оба поступили, как было должно, согласно своим пониманиям об обязательствах, и это привело их сюда. Одного — с клеймом предателя, другого — с тяжёлой ношей главы.
Свет и Тьма, то, чему были посвящены помыслы многих магов. Только Алмагот хотел превосходства одной из сторон, а Зирохцесс — всего лишь баланса. Они не хотели войны, никто из них, но так вышло и… что теперь вспоминать? Только звенящие обвинения всё равно взлетают к потолку, воскрешая события прошедших лет, нарушая благословенное спокойствие. Пускай не в смертельной схватке, но они по разные стороны. И это не изменить.
— К убийству невинных пропал интерес!
Алмагот смеётся, и к щекам Зирохцесса приливает давно забытый детский румянец. Аргумент — такое себе, он согласен, но слова сорвались рефлекторно, как заученная истина, как учение светлых. Вся пропасть между ними — именно в них, в этой торопливой фразе. Не в еë прямом смысле, ничуть нет, но в том, что таится за ней. В долгих годах разлуки и противоположных сторонах. В ссорах и неприятии, в вечной вражде Света и Тьмы, что превратила некогда дружных братьев в непримиримых врагов.
И Зирохцесс пытается понять, увидеть, услышать и дозваться, но будто бьётся об искажённое зеркало, что выворачивает все его слова — и Алмагот так странно, так по-чужому, кривит лицо в презрительной гримасе. Они спорят, но весь разговор вновь и вновь скатывается к одному вопросу. Зирохцесс не уверен, что знает на него ответ.
— Ужели ты светел? Едва ли. Не вместе ли мы воевали?
В речах Алмагота больше нет смеха, давно исчезла из них любовь и та забота, коей он, как старший и преданный брат, делился без раздумий. Зирохцесс безумно скучает, но разве имеет он право говорить об этом? И вновь, и вновь, и вновь всë сворачивает на замкнутый круг. Им надо спасать избранных, детей, — эта мысль пробивается сквозь мучительный водоворот сомнений, — и нельзя опоздать. Но горькая обида Алмагота цепляет, острым кинжалом режет душу, и новая попытка дозваться разбивается о подставленный щит насмешек.
Может, Зирохцесс лжёт самому себе, может, он в самом деле неспособен… но он готов хотя бы попробовать увидеть сквозь различия сторон. Только непроницаемая стена, выставленная Алмаготом, не даёт и шанса. Как глупый мотылёк, что бьётся о керосиновую лампу, стремясь к опаляющему огню, он повторяет вновь и вновь, пытаясь рассказать, пояснить, может, даже оправдаться. Сделать что угодно, лишь бы его поняли и услышали.
— Зачем же ты злишься? Простишь ли? Тогда я был просто мальчишкой!
Зирохцесс нашёл свой покой в Свете, уютное место, но не дом. Его дом остался там, рядом с братом. И двадцать лет назад он мог бы вернуться, мог бы сбежать вновь, в ужасе оставляя мглу в самом сердце света. Но остался. Остался, пытаясь найти баланс и вовне, и внутри. Нашёл, уловил ту тонкую нить, что была ему нужна. И он бы рассказал, объяснил бы, надеясь, что его поймут. Но разве можно передать словами то, что не складывается в них? Что идёт на том глубинном уровне, где остаются одни ощущения.
Сторона — Свет то или Тьма — это не маги, не учение, ничто из этого. Зирохцесс не может подобрать подходящего слова, но это нечто большее и меньшее одновременно. То, что он нашёл, и чем не мог поделиться с другими. То, что можно было почувствовать лишь самостоятельно, самому найти нужный ответ, написать его для себя, ни для кого иного. Осознать, понять, прочувствовать. Но у Алмагота иное видение. Иные приоритеты.
— Светел я теперь — такова цена!
Хотя нет. Цена — потерянная семья, презрение и искрящаяся ненависть в глазах тёмных. Фобариз — он никогда не отличался сдержанностью нрава, а тут и причина немалая. По спине до сих пор проходит дрожь при воспоминании о сверкающем молниями хлысте. Прешвирра — совсем ещё юная девочка, перед которой Зирохцесс чувствует вину. Ей пришлось занять его место, стать мастером слишком рано, чтобы это было легко, но её огню пагубная яркая страсть пошла на пользу. Церонор — вот с кем точно не хотелось бы оказаться за одним столом после нанесённого тьме оскорбления. С ним всегда стоит быть настороже, а уж сейчас и подавно.
Алмагот. Брат — Зирохцесс удивлён, что ещё слышит из его уст подобное обращение, и ещё больше удивлён тому, что его не пытаются за то же самое убить. Они всё ещё братья, но любая надежда на исправление отношений гаснет, стоит увидеть в чёрных глазах смесь жалости и ярости. Те единственно верные эмоции, что могут быть направлены в сторону предателя, Алмагот не имеет права быть другим — он же глава тёмного учения.
— Послушай меня, о мой брат…
Сколько раз звучат просьбы услышать? Сколько они перебивают друг друга, чуть не срываясь на крик, как вспыльчивые юнцы? Зирохцесс мотает головой и вновь зовёт: им не нужна новая война, пожалуйста, брат. Свет и Тьма, то, что сталкивается из века в век, почему они должны снова сходиться в поединке за власть? Он надеется, мечтает, что его кто-нибудь поймёт, но нет. Его не слышал Тивериус, его не слышит и Алмагот. Только у двоих он видел понимание — по несчастливому стечению обстоятельств именно этим двоим и начинать войну.
Бессмысленный, бесполезный спор готов закипеть с новой силой, продолжиться, как сотни раз до того, но звенящее имя — два, но Зирохцессу стыдно признаться, что о своём подопечном он заботится меньше, чем о тёмной девушке, что ненадолго стала его ученицей — заставляет забыть обо всëм: о споре, о Книге, о Тьме и Свете. Страх удушливой волной сворачивается в груди, и он с неясной надеждой подаётся вперёд, хватает брата за рукав — как в далёком детстве, когда Алмагот был защитой от любой напасти, от ночного кошмара или неудачных чар.
— Ингвэр? Ингвэр сбереги! Алмагот… Я молю!
Ноги подгибаются, и Зирохцесс не падает на колени лишь потому, что крепкая рука поддерживает под локоть. Давно прошли те времена, когда он понимал мотивы брата и читал его, как открытую книгу, теперь его намерения — неведомый лабиринт, в котором не найти входа и выхода. И всë-таки Зирохцесс надеется, что ему не показалось сочувствие, мелькнувшее в глубине зрачков, он безнадёжно верит, что, пускай согласно своим планам и замыслам, но Алмагот не обманет, дав обещание. И покорно сжимает в ладони протянутый пузырёк с зельем.
Имеет ли значение Тьма и Свет, когда сердце отбивает неровный сбивчивый ритм, и перед глазами вновь встаёт усталый вид Избранной и напуганное лицо Избранного. Он сам был старше, даже Прешвирре, когда началась война, было не двадцать лет. Зирохцесс вновь чувствует себя предателем, когда молит спасти лишь Ингвэр, но эгоистичная просьба уже прозвучала. Лерий… Он ведь выучил его достаточно, чтобы дать шанс выжить? Ответ неизвестен.
— А сейчас просто доверься, считай, я её уже спас.