Work Text:
— Люмин, пожалуйста, я не люблю танцевать и даже не умею.
— А мне какое дело? — Люмин ухмыляется ему, ведя за руку в самую гущу толпы. — Я же тебя не спрашиваю. Давай, звезда, пора учиться!
Она вальсирует от него, а затем поднимает руки вверх, ловит ритм, и музыка уносит её в другой мир, убаюкивая на своих волнах. Будто танцпол пуст и никто за ней не наблюдает — Люмин так уверенно чувствует себя, врожденная грация в её движениях выделяет её силуэт среди хаотично двигающихся тел. Уже через секунду её ловит Аяка и они смеются, склонившись друг к другу, обнимая за плечи, чтобы услышать хоть что-то сквозь басы музыки. Вместе они выглядят правильно. У Люмин глаза светятся совсем не от софитов, и Альбедо полностью понимает Аяку, которая не в силах оторвать свой взгляд от девушки напротив. Только подумать, как все было иначе ещё полгода назад.
Озираясь по сторонам, в толпе он наконец замечает Итэра. Не сделать этого тяжело — как и его сестра, он светится своей чужеземностью, будто звезды мерцают вокруг его фигуры. Взгляд Итэра блуждает поверх толпы, выискивает кого-то на диванах, у дальних стен, но безуспешно.
Цветные пятна пляшут на его лице. Альбедо засматривается, как даже самому яркому свету не удаётся забрать золотой оттенок его волос — красные, синие, фиолетовые блики растекаются, облизывают его скулы, и Итэр кажется таким неземным, что Альбедо вдруг совсем забывает, что вокруг них ещё с десяток танцующих тел. Написанный маслом, зацелованный светом прожекторов.
Как будто до этого Альбедо и не жил никогда. Он ждал, мирился, что угодно, но в шуме громкой музыки, в цветных лучах, все, что имеет значение — самый родной профиль лица, маленькая горбинка на носу и поджатые губы. Золотой отблеск вьющихся из челки волос. Янтарь радужки глаз, всегда смотрящих на него с немеренной нежностью, с большей, чем способно выдержать его сердце. Больше он его не потеряет.
Альбедо делает шаг, проскальзывая через группы людей, и когда до Итэра остаётся два шага, тот цепляет его удивленным взглядом, светляя в лице. Широко улыбаясь, Итэр, кажется, зовёт Альбедо по имени, пытаясь ему что-то сказать, но все это занятие крайне бесполезное и дело не только в музыке — даже в абсолютной тишине его стучащее в ушах сердце украло бы каждый звук его голоса, забрав навсегда себе.
Полностью игнорируя, что ему пытается донести Итэр, добравшись до него, Альбедо обхватывает его лицо ладонями и целует, как даже никогда не смел мечтать: пылко, сладко, прикусывая губы, чувствуя вибрацию от чужого несдержанного стона. Музыка укроет их ото всех. Итэр обхватывает ладонями его шею, притягивая к себе ближе, нетерпеливо проскальзывает языком меж тонких губ и отвечает так охотно, что у Альбедо вся та ядерная смесь из чувств, которым он никогда не сможет дать названия, взрываются в груди и греют, греют так глубоко и всеобъемлюще. Он жив. Здесь и сейчас. Он жив, когда горячие дыхание касается его уха.
— Идём отсюда.
Жив, пока Итэр тащит его коридорами в, кажется, технические помещения. Альбедо живет, пока его прижимают спиной к стене в темноте далёкой от всех комнаты, горячие ладони лезут под футболку, а губы снова ловят его, пока до них как сквозь толщу воды доносится приглушенная музыка.
Ничего на свете не может быть правильней. Опажаренный прикосновениями, пьяный от каждого тихого рычания из горла Итэра, от каждого прикусывания губ острыми зубами. Альбедо будто проживает те будоражущие сны, которые приходили к нему смазанными обрывками и пробуждениями посреди ночи. Когда-то они казались ему почти настоящими. Теперь они кажутся ему лишь выцвевшей фотографией, далекими от того, насколько это может быть хорошо.
Одновременно находясь посреди сновидения и ещё никогда не ощущения себя настолько реальным. Живым и настоящим.
Итэр мягко облизывает его рот, проглатывая сдавленный тихий стон. Держит себя в руках, но когда, отстраняется — всего на секунду, разделяя каждый вдох и выдох — глаза его тёмные, и голод на дне янтарной радужки пускает мурашки по спине Альбедо. Прохладные пальцы, скользящие по бокам обнажённой талии, вынуждают Итэра довольно прикрыть глаза и Альбедо любуется им — со смазанным карандашом для глаз на веках, размазанной помадой самого светлого оттенка, который они нашли у Люмин. Наверное, его лицо сейчас тоже в ней.
Крадя ещё один поцелуй, у Альбедо только одна мысль в голове бьёт набатом, подсвечивается прожекторами и бьёт ядовитым светом неоновых вывесок: нахуй всё, оно того стоило.