Chapter Text
Казалось бы неожиданные повороты в жизни небожителей сошли на нет, и теперь всё возвращалось к прежней рутине, будто ничего и не было, будто полтора года назад Небесная столица не была уничтожена бывшим Небесным Императором Цзюнь У, а некоторые небожители так никогда и не вернутся в новые чертоги. Все упорно делали вид, что их не беспокоят эти события, будто бы они были безумно далеко. Будто полтора года для бессмертных существ не являются совсем мелочью.
Мрачные мысли небожителей около года после всех событий окутывали каждого. В немом трауре оказались даже непоколебимые боги войны. Генерал Мингуан под предлогом охраны беглой преступницы Линвень не отходил от неё ни на шаг. Все знали, что дело вовсе не в том, что она наворотила делов, а в том, что Пэй Мин впервые за долгие годы испытал страх потерять близкого человека. После смерти Ши Уду он не показывал своего горя, но уход Линвень выбил почву из-под ног, и теперь, когда богиня литературы снова восседала во вновь отстроенном дворце, Пэй Мин не мог допустить, чтобы исчез его последний близкий друг. Сама Линвень явно не возражала против его компании, но не могла признаться в этом вслух, поэтому просто делала вид, что настолько погрязла в работе, что не замечает каждый визит северного генерала.
Когда пыль улеглась, а новые чертоги воспарили в небесах, все осознали, что места Небесного Императора и нескольких стихийных богов пустовали. Смерть Мин И, Ши Уду и низвержение Ши Цинсюаня остро ощутили, когда в сети духовного общения перестали слышать радостный и такой привычный всем голос бога ветра. Стало ясно, что пускай небожители и казались бессмертными, но ничто человеческое им не чуждо, в конце концов, они все сами когда-то были людьми.
Кое-что ещё беспокоило всех, но никто не решался высказывать свои мысли, оставляя всё между собой в личных сетях духовного общения, разнося сплетни даже быстрее, чем если бы это обсуждалось открыто. А точнее, беспокоил кое-то. После всех событий генерал Сюаньчжэнь ощущал на себе множество настороженных взглядов, но, естественно, все упорно делали вид, что всё нормально. Конечно, это раздражало и хотелось, как обычно, огрызнуться в ответ на эти красноречивые взгляды и невысказанные подозрения, но каждый раз он успевал себя одёрнуть, не делая ситуацию ещё хуже.
Новость о том, что генерал Сюаньчжэн был подговорён Цзюнь У и напал на генерала Наньяна во время общей суматохи, быстро разлетелась. Се Лянь и даже Фэнь Синь пытались убедить Му Цина, что стоит рассказать всем правду, рассказать о том, что случилось на горе Тунлу, чтобы снять с него все подозрения, но гордость Му Цина не позволяла этого. Ему не хотелось больше ни перед кем оправдываться, он не ждал, что ему поверят, и тем более не хотел, чтобы смущающие события того дня оказались на устах у других. Поэтому он стоически выдерживал каждый колкий взгляд и невысказанное подозрение, несмотря на тяжкие вздохи Се Ляня с его невозможно печальными глазами, смотрящими на Сюаньчжэня так, словно видят его душу, и тем более — на метающий молнии взгляд Фэн Синя. Каждый раз, когда поднималась эта тема, они ругались. Они ругались и восемьсот лет до этого, придумывая абсолютно нелепые причины, но теперь было иначе. Фэн Синя, кажется, очень задевало, что Му Цин закрывает глаза на такое несправедливое отношение к себе, на что тот лишь усмехался и следовал своему излюбленному и привычному за столько лет методу: лучшая защита — это нападение. Тем более, что подобное поведение генерала Наньяна казалось очередной насмешкой. Как будто не он сотни лет несправедливо обвинял Му Цина во всём, отказываясь даже попытаться послушать. Сюаньчжэнь давно осознал, что никому его оправдания не нужны, никто не примет правду. Никто, кроме Се Ляня. А Фэн Синь же своими действиями будто плевал в душу из раза в раз, вскрывая его раны на сердце.
Му Цин считал, что обострённое чувство справедливости Фэн Синя не имеет никакого смысла, так как, по сути, для самого Му Цина ничего сильно не поменялось. Он всегда знал, что к нему относятся иначе, он всё время ощущал на себе испытывающие взгляды. Кто-то с насмешкой, кто-то с недоверием, а кто-то и вовсе с презрением. Но раньше это было не сразу понятно, сейчас все просто перестали притворяться. Так ему казалось. Генерал Сюаньчжэн, по мнению многих, не заслуживал своего места и всех тех благодетелей, которые ежедневно получал от своих верующих.
Волновало ли это Му Цина? Внешне он оставался холоден и продолжал вести себя так, будто ничего не замечает, но в душе ему хотелось кричать, хотелось бить и разбивать вещи, выпустить, в конце концов, накопившиеся эмоции, но он не позволял себе даже простой колкости в ответ, подсознательно боясь усугубить ситуацию. Да, он был более дерзким в разговорах, чем раньше, но стоически делал вид, что не замечает яда во всëм, что касалось его репутации. Он так долго за неё боролся, так старательно по кирпичику выстраивал всë, но в один момент эта стена славы и почëта начала рушиться. А Се Лянь продолжал встревоженно смотреть на друга. Иногда казалось, что он действительно способен видеть души других.
Сам Се Лянь в то время редко покидал гору, терпеливо ожидая возвращения Собирателя цветов под кровавым дождём. Ни Фэн Синь, ни Му Цин не были в восторге от этого, им откровенно не нравился демон, но, несмотря на это, молча приняли решение Его Высочества. В душе же каждый из них клял демона и со злостью требовал его возвращения к Се Ляню, замечая, что чем больше демон отсутствует, тем печальнее с каждым днём становится принц. С неохотой оба бога войны приняли действительность, но от своих антипатий не отказались. Разве что с молчаливого согласия друг друга никак не высказывались в присутствии Се Ляня.
Фэн Синь чуть реже посещал мир смертных, помогая в столице вернуть течение жизни небожителей в прежнее русло, а Му Цин старался не появляться на публике, часто сидел во дворце, писал отчёты, а несложные задания поручал своим служащим, которые, к большому удивлению генерала, не изменили к нему своего отношения и продолжали смотреть всё так же преданно и почтительно, словно вовсе и не знали о случившемся. О том, что служащие просто всецело доверяли своему генералу даже в самые сложные времена, Му Цин и не думал.
Он раз в неделю посещал Се Ляня и проводил с ним немного времени. Первые два месяца Му Цин неловко молчал, пока принц рассказывал что-нибудь из своих многолетних странствий. Естественно, Му Цин понимал, что тот намеренно избегает плохих эпизодов, но продолжал слушать и не перебивал, внимая каждому слову, впитывая потерянные годы. Се Лянь же понимающе не настаивал на участии друга в разговоре, понимая, что тому нужно время. Казалось, что в этом мире никто, кроме Се Ляня и покойной матушки, был не способен понять Му Цина, и это по-странному ощущалось теплом в груди. Сначала Му Цин относился с недоверием, ожидал подвоха и удара в спину, ждал, что над ним посмеются и выгонят, вновь назовут предателем и выбросят, как ненужного котёнка, на улицу, но со временем визиты становились длиннее, а Се Лянь всё так же был рад его видеть. Му Цин потихоньку расслабился. Каждый визит ощущался, как глоток свежего воздуха и тихая гавань, где генерал Сюаньчжэнь мог просто отдохнуть и не ощущать себя лишним. Впервые за сотни лет ему не казалось, что от него хотят избавиться.
В какой-то момент Му Цин начал неуверенно отвечать принцу, задавал вопросы, а потом и вовсе начал рассказывать про себя. Рассказывал про задания, на которых был, даже про те, где они были с генералом Наньяном. Отпускал саркастические комментарии в адрес того и пересказывал ещё раз историю с путаницей иероглифов в звании Фэн Синя. Он тактично умолчал о ссорах с Наньяном и об их первой встрече с Собирателем цветов, чтобы лишний раз не тревожить и без того беспокоящегося о любимом демоне Се Ляня. Это было странно и ново, но всё же в этом Му Цин себе не врал. И после событий на горе Тунлу он не отступился от своих слов и делал всё, что в его силах, чтобы попытаться стать Се Ляню другом или подобием его. Хотя бы ненадолго, пока принцу не надоест.
А после, когда тысячи небесных фонариков взмыли в небо, освещая непроглядную ночь, словно маленькие солнца, Его Высочество наследный принц Сянлэ вновь стал счастливо улыбаться, а печаль, острыми иглами впивающаяся в сердце, словно он до сих пор советник Юнаня, которого заковали в гроб, пробив ему сердце, испарилась сотнями серебряных бабочек.
В день, когда на небесах узнали, что Собиратель цветов под кровавым дождëм вернулся, кое-кто ощутил странное чувство, будто давно забытая рана вновь дала о себе знать, изливаясь кровью, сотнями лет одиночества и запечатанных чувств.