Work Text:
Возможность провести рождественскую вечеринку его семьи вместе с Акито — лучший подарок на Рождество, о котором Тойя только мог попросить.
Для него это подарок как и от его отца (способ проявить принятие по отношению к мальчику, который сбил Тойю с пути, пустив его в свой дом), так и от его парня (который знает, насколько это важно для Тойи — присутствовать на этом семейном празднике, даже при том, что у Акито, вероятно, нет желания быть там).
Честно говоря, Тойя не хотел, чтобы Акито принял приглашение от его отца, когда Харумичи сказал, что этот мальчик тоже может прийти, если захочет. От рождественской вечеринки в доме Аояги одно название: всё, что они делают, это собираются за столом ради изысканной еды, приготовленной матерью Тойи, избегая любых содержательных разговоров во время еды, и упоминают братьев Тойи, которые в этом году снова были слишком заняты, чтобы приехать из заграницы домой. После чего, отец Тойи уходит в свою комнату, в то время как остальные двое моют посуду. Эти вечеринки жёсткие и не богатые событиями, поэтому кому-то вроде Акито они, скорее всего, покажутся скучными.
Тем не менее, Акито, будучи упрямым парнем, отказался говорить «нет».
— Это было бы равносильно побегу, чувак, — объяснил он, и Тойя не сказал бы, что ответ был неожиданным, но от этого он не становился менее приятным.
Итак, теперь Акито сидит рядом с Тойей, одетый в одежду, по которой нельзя было бы сказать, что он чересчур разоделся, но всё равно его образ был более элегантным, чем обычно. Хоть Тойя и сказал Акито, что повседневная одежда подойдёт, но он догадывался, что его парень не захочет произвести плохое впечатление на отца Тойи, и поэтому решит немного нарядиться. Его чёрная водолазка, должно быть, новая, потому что Тойя никогда раньше не видел, чтобы Акито надевал её. Он выглядит хорошо, поэтому Тойя наслаждается той версией своего партнёра, к которой он не привык.
— Все блюда очень вкусные, — Акито делает комплимент матери Тойи своим вежливый голосом, и она нежно улыбается. Тойя может сказать, что Акито уже ей нравится. Тойя полагает, что он понравился ей задолго до их знакомства, просто слушая, как о нём говорит её сын; но, в любом случае, рыжеволосый легко её покорил. — Вы отлично готовите.
Все блюда западной кухни; Семья Тойи в принципе очень любит западную кухню, и его мать любит пробовать новые рецепты. В этом году она экспериментировала с рецептом пюре из каштанов, и Тойя нашёл его очень вкусным. Это довольно сладко, поэтому он думает, что Акито должно понравиться.
— Не стесняйся угощаться ещё, если захочешь добавки, — говорит она, подталкивая к нему тарелку с пюре.
Его отец отрывает взгляд от своей тарелки, и Тойя сглатывает. Судя по тому, как Харумичи хмурится, Тойя почти ожидает услышать от него что-то недоброе, не то чтобы грубое, но уж точно не такое вежливое, каким оно должно быть. Но тут отец Тойи спрашивает: «Как проходят Рождественские ужины в вашей семье, Акито-кун?»
Вопрос довольно банальный, поэтому Тойя не должен быть удивлён. Конечно же Харумичи не собирается оскорблять его парня прямо посреди ужина. Тем не менее, он задает вопрос Акито, как будто он каким-то образом интересуется им. Сам Акито, кажется, немного испугался этого вопроса, судя по тому, как расширились его глаза.
— Мы едим вместе с моими родителями и сестрой в канун Рождества, — отвечает он всё тем же фальшиво-вежливым тоном, который он использовал с того самого момента, когда зашёл в дом Тойи. — Ничего особенного. Моя мама иногда покупает Рождественское полено, потому что мы все любим сладкое.
— О! Я готовила его несколько лет назад, — мама Тойи отвечает, начиная воодушевлённо рассказывать о том, как она это сделала, и Акито слушает её с неподдельным интересом, потому что любит говорить о сладостях, даже если он не готовит их самостоятельно.
Тойя и его отец обмениваются взглядами. С тех самых пор, как братья Тойи улетели в Германию, ни один из их рождественских ужинов не был столь оживлённым. Акито — глоток свежего воздуха, освобождающий его от оков; говорить становится проще, даже если Тойя всё ещё старается держать рот на замке. Он не уверен, что в нём достаточно смелости, чтобы поддержать разговор прямо сейчас.
Харумичи снова поворачивает голову к Акито — и Акито снова на долю секунды напрягается, и этот небольшой момент колебания выдаёт давление, которое Акито, должно быть, ощущает прямо сейчас.
— Я слышал, что ты пишешь свои собственные песни, Акито-кун.
Это определённо не нейтральный вопрос, и вся напускная уверенность Акито моментально пропадает с его лица.
— Да, это так, — говорит он, на этот раз осторожно, но всё же с оттенком гордости в его голосе. — Половина песен, с которыми мы выступаем, написаны мной. И публика каждый раз сходит с ума, когда мы выступаем с ними.
Харумичи смотрит на Акито.
— Я понял, — говорит он, и Тойя не имеет ни малейшего понятия, о чём сейчас думает его отец. Лицо его совершенно невыразительно, голос пустой; он изо всех сил старается держать свои мысли при себе. И именно это выводит Тойю из себя — он никогда не может понять, что на уме у его отца, несмотря на его попытки угадать. — Это довольно впечатляюще в твоём возрасте.
— Спасибо, — Акито щурится.
— Скажи мне, Акито-кун, какие чувства ты вкладываешь в свою музыку?
Он тоже, должно быть, заметил то, насколько необычной была атмосфера. Это было похоже на то, что происходит, когда шестерёнки смазывают маслом: что-то, что не работало раньше, теперь исправлено. Это всё ещё хрупкая конструкция, которая может сломаться в любую секунду, и она не будет столь же хорошей, как и новая, не после того, как однажды это уже было сломано; но в этом и вся прелесть. Что-то было починено, благодаря Акито.
Вот почему Харумичи делает музыку темой разговора — это единственная тема, которой они всё это время избегали, чтобы устроить мирный Рождественский ужин.
— Вы когда-нибудь слышали нашу музыку, сэр?
Харумичи неохотно кивает.
— Возможно, один или два раза, — он не может притвориться, что никогда не слышал музыку Vivid BAD SQUAD, так как был на одном из их концертов, даже если Тойя не увидел его в зале, он всё равно был там. И после этого выступления Тойя увидел перемены: Харумичи стал меньше жаловаться на то, что Тойя возвращается домой спустя большое количество времени с момента наступления темноты, и он больше никогда не говорил, что Тойя зря расстраивает своё время и талант.
— Тогда, думаю, вы можете понять, какие чувства я вложил в каждую из своих песен, если просто послушаете их, — Акито отвечает не совсем осторожно, но всё же не невежливо. — Тойя говорил мне, что вы проводите большое количество времени на изучение всего, что только можно узнать о композиторе, прежде чем выступить с каким-либо произведением. Вы можете сделать то же самое со мной, и попробовать понять, каково моё видение музыки.
Это дерзко и провокационно — короче говоря, типичное поведение Акито. И теперь настала очередь Харумичи выглядеть ошеломлённым.
Тойя задерживает дыхание.
— В этом нет необходимости, — выражение лица Харумичи смягчается. — Я уже понял, почему ты любишь музыку.
То, что Аояги Харумичи понял это — вероятно, и есть причина, по которой отношения между ним и его сыном начали меняться. Тойя хочет верить, что он наконец-то осознал ценность музыки, которую создаёт его сын.
☽
Тем не менее, Тойя не может не испытывать облегчения, когда они добираются до его спальни — единственной комнаты в этом доме, где он свободен от влияния отца.
Он глубоко вздыхает. Со временем становится легче не чувствовать себя лишним среди своей семьи и верить, что для него всё ещё есть место здесь, даже если он выбрал другой путь. Это легче, но он не может не чувствовать, что всё его тело тяжелее, чем обычно — ну, по крайней мере сейчас он просто напряжён, а не боится или стыдится.
Он осторожно закрывает дверь, прекрасно понимая, что закрытая, но незапертая дверь не помешает его родителям войти внутрь, если они действительно этого захотят. Тем не менее, так Тойя чувствует себя в безопасности, и существование Акито — человека, который не является его семьей, но которому он доверяет больше, чем своим родственникам, является причиной, по которой он больше не боится находиться дома.
Акито тоже вздыхает с облегчением.
— Чёрт, это было страшнее, чем я думал, — признается он, наконец-то сбрасывая с себя всю ту напускную вежливость, которой он придерживался на протяжении всего ужина. — Твоя мама хорошая, но я действительно думал, что твой отец вышвырнет меня из дома, если я скажу что-то не то.
Ну, он не ошибается — в своё время Харумичи определённо мог бы это сделать. Если бы Акито появился на пару месяцев раньше, до того, как отец Тойи более или менее смирился с тем фактом, что уличная музыка стала новой страстью его сына, Харумичи, вероятно, вообще не впустил бы его. По его мнению, Акито — причина, по которой Тойя перестал играть классическую музыку, хоть Тойя и потерял желание ещё задолго до того, как встретил Акито, и Акито не сделал ничего особенного, кроме как помог Тойе разжечь огонь, который горел где-то в глубине его сердца.
— Ты мог просто быть самим собой, — отмечает Тойя. — Он уже думает, что ты оказываешь на меня плохое влияние.
Акито смотрит ему в глаза.
— Ох, Тойя, ты даже не представляешь, что я бы хотел сказать твоему отцу, если бы это не было ради тебя.
Тойя улыбается — он ценит стремление своего парня быть вежливым. Он знает, что Акито вёл себя наилучшим образом, потому что знает, что Тойя хотел, чтобы ужин прошел хорошо. Тойя решил дать своему отцу шанс, чтобы исправиться, и даже если Акито не одобрит его решение, он поддержит Тойю, потому что, в конце концов, это всё для его же благополучия.
— Спасибо, Акито.
— За что? — Акито смотрит на него, явно не понимая, почему Тойя благодарит его.
Тойя снова улыбается: это будет тяжело — рассказать обо всём, за что он благодарен всему партнёру, и он не уверен, что Акито готов это услышать. В конце концов, у его парня есть и свои собственные проблемы, с которыми ему предстоит разобраться.
— За всё.
— Ерунда, — небольшой румянец появляется на щеках Акито.
И потом, его взгляд падает на фортепиано, накрытое голубым чехлом.
Тойя почти ожидает, что он что-нибудь скажет, но Акито молчит. Его взгляд задерживается на инструменте на какое-то время.
Даже когда Тойя прекратил играть на фортепиано, он не избавился от него. Несмотря на все воспоминания из его детства, он всегда дорожил им. Это не вина инструмента, если Тойю заставляли играть, несмотря на боль в пальцах, и не вина классической музыки, если Тойя не мог выступать с ней без чувства, будто он убивает часть себя.
Фортепиано накрыто чехлом — но не потому, что Тойя больше никогда к нему не прикоснётся, а потому, что он слишком дорожит им, чтобы позволять ему покрываться пылью. Он всё так же время от времени заботится об инструменте, проверяя, правильно ли он настроен и чист, на тот случай, если вдруг он захочет попробовать что-то сыграть. Этого никогда не происходит — ему достаточно просто послушать исполнение талантливых музыкантов. Он наслаждается и выступлениями своего отца, которые в прошлом были для него источником стресса, далёкой целью, которую, как он знал, он должен достичь, даже если не был уверен, что хочет этого. Но теперь, когда он свободен от давления своего отца, он может отдать ему должное — его выступления великолепны.
Аояги Харумичи потрясающий человек, и Тойя действительно счастлив, что его отец столь талантлив и предан музыке, и что именно он был тем, кто дал ему знания, необходимые для осуществления собственной мечты.
— Скажи, Акито. Ты хочешь, чтобы я сыграл что-нибудь на фортепиано для тебя?
— Ты бы сделал это? — Акито смотрит с удивлением.
Тойя кивает.
— Я бы не предлагал, если бы не был серьёзен. Мне бы хотелось сыграть для тебя, Акито.
Не так давно Тойя погрузился в фрагмент Секай, который, по его мнению, ему и принадлежал. Он помнит разрушенное место, окутанные светом фортепиано и скрипку, и голос Мику, которая призывала его выпустить наружу его собственные чувства. Это место во многом напоминало Тойю: разбитое, но всё ещё хранящее в себе нечто ценное. Это напомнило ему о его любви к этим инструментам, о том, как сильно он дорожил музыкой, от которой так старательно убегал. Чувства, конечно, сложны, думает Тоя, глядя на Акито, сидящего на его кровати: когда он видит этого парня, у него появляется так много потребностей и желаний, так много мыслей, о которых он никогда раньше не думал. Мысли и потребности, переплетённые с музыкой, до такой степени, что он не может не влюбиться в Акито, не влюбившись также и в исполнителя — исполнителя, который поёт от всего сердца, чтобы показать себя всему миру.
Итак, Тойя хочет вернуться к своей самой первой любви — чувству, как музыка, рождающаяся под его пальцами, резонирует по всему его телу. Даже если его интерпретация не совпадает с той, которую задумал композитор (даже если его отец не одобрял бы его версию), он хочет вдохнуть жизнь в музыку, которую играет, хочет оставить свой след в мелодии, доказать, что он освободился от сковывающих его чувств, даже если его музыка станет диссонирующей и непривлекательной.
Акито всё ещё смотрит. Сердце Тойи бьётся единожды, дважды.
— Окей, чувак. Позволь мне услышать твою музыку.
Музыку Тойи, не их музыку — часть, которая принадлежит только Тойе, та, которую Акито не может понять. Тойя чувствует, как напряжение уходит, и на его губах расцветает улыбка от облегчения; это похоже на принятие, на безусловную любовь – то, чего ему не дал его собственный отец.
Тойя убирает голубой чехол и садится за фортепиано. Его пальцы дрожат, когда он открывает клап. Клавиши уже не такие белые, как раньше, но Тойя по-прежнему находит их красивыми. Фортепиано правильно настроено; он сделал это пару дней назад. Он проводит пальцами по клавишам, оценивая произвольные звуки, которые он получает от своего любимого инструмента; и когда он понимает, что готов, он начинает играть пьесу, которую знал наизусть, надеясь, что его руки тоже помнят, как играть эту мелодию.
Акито сидит у него за спиной, поэтому Тойя не видит его реакции, но слышит, как у него перехватывает дыхание при первых же нотах.
Играть эту музыку одновременно и проще, и сложнее, чем он помнит. Тойя посвятил так много времени своему фортепиано, он отдал часть своего сердца классической музыке, и все эти жертвы проявляются прямо сейчас.
Играть так же приятно, как и раньше — нет, стало даже лучше. Он больше не раздавлен тяжестью чрезмерного давления; ему позволено развлекаться, как ребёнку, ударяющему по клавишам по своему желанию, совершенно не заботясь о красоте мелодии, которая получается.
И, конечно же, Тойя допускает пару ошибок, играя знакомую пьесу. Он слышит их, но не позволяет этому беспокоить себя; кроме того, его слушатель этого не заметит. Акито ему не отец, и даже если он заметит , то ничего не скажет. Его парень, возможно, из тех, кто не допускает никаких ошибок, когда они поют вместе, но это совсем другое — это Тойя обнажает перед ним всю свою душу. Тойя, который отказывается снова убегать от того, что он всё ещё любит.
Мику сказала, что ей хотелось бы, чтоб он думал о том, что любит классическую музыку и уважает своего отца. Прямо сейчас его мысли могут быть очень близки к этому простому утверждению; ему действительно нравится классическая музыка, ему нравится играть эту пьесу на фортепиано для своего парня, и даже мысль о том, что его отец может слышать его игру в своей комнате (хоть Тойя и перестал это делать, просто назло ему), кажется ему прекрасной.
Когда Тойя заканчивает играть, тишина, наполняющая комнату, становится лёгкой и уютной. Он поворачивает голову к своему парню, желая узнать, понравилось ли ему, как он сыграл.
Акито выглядит изумлённым. Тойя уже знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он не из тех, кто слушает классическую музыку, какой бы потрясающей она ни была. Для Акито даже самые динамичные произведения скучны. И всё же он смотрит на Тойю, сидящего перед пианино, как будто он только что стал свидетелем одного из самых замечательных музыкальных представлений за всю историю – что-то вроде RAD WEEKEND, хотя Тойя не думает, что его выступление было таким же впечатляющим, как то легендарное событие.
— Как называется это произведение? — Акито спрашивает, почти запыхавшись, словно именно он сейчас играл на фортепиано.
— Clair de Lune. В переводе это обозначает лунный свет, — он умалчивает о том, что несмотря на то, как просто эта пьеса звучит, исполнять её было довольно сложно. Не самое сложное, что Тойя мог бы сыграть, но одно из тех произведений, что он любит больше всего. Он также хранит молчание обо всех попытках понять чувства Дебюсси, когда он писал произведение, или о том, как интерпретации его отца помогли ему построить и свои собственные. Акито не поймёт, и Тойя не возражает. Он просто счастлив, что смог поделиться с парнем, которого любит, частью себя – той частью, которой он очень долго пренебрегал.
— Чувак, ты потрясающий, — наконец говорит Акито. — Меня даже трясло от твоей игры.
Тойя улыбнулся комплименту.
— Ерунда. Но тебе стоит послушать, как играет мой отец. Он на совершенно другом уровне.
Акито качает головой, будучи явно не в восторге от мысли услышать игру отца Тойи, хотя Тойя не уверен, потому ли это, что он всё ещё в некоторой степени обижен на Харумичи, или же он не верит, что чьё-то исполнение на фортепиано может превзойти то, что он только что услышал.
— Нет, спасибо, обойдусь.
— Знаешь, если ты хочешь, чтобы тебя приняла семья Аояги, то тебе придётся посетить некоторые концерты моего отца, — Тойя не из тех, кто любит шутить, и Акито это знает. Так что это лишь полуправда: посещение концертов Аояги Харумичи не является обязательным, но если отказаться, то вы наверняка подвергнетесь остракизму. Это не то, чего Тойя желает для Акито, особенно тогда, когда его отец, наконец, кажется, согласен с существованием его партнера — он, возможно, не всем сердцем одобряет их отношения, но он, по крайней мере, признаёт, что этот парень делает его сына счастливым.
Акито сжимает подушку в руках ещё крепче.
— Знаешь, Тойя, я бы встречался с тобой, даже если бы твой отец запретил, — эти слова Акито греют сердце Тойи. В конце концов, именно поэтому он любит Акито: его партнер такой прямолинейный и уверенный в себе, и он никогда не отступает, когда действительно чего-то хочет. Без него Тойя не нашёл бы в себе сил отстоять свою позицию и стать тем человеком, которым он является сейчас. — Поэтому мне всё равно, примет меня твоя семья или нет. Но если ты этого захочешь, я пойду.
Лицо Акито немного покраснело, когда он это сказал, но у Тойи не хватило духу его поддразнить. Его собственные щёки тоже горят.
— Спасибо, Акито.
☽
Тойя не знает, что заставило его проснуться — ласка лунного света, проникающего сквозь шторы, или же тепло любимого тела рядом с ним. Нежность ночи словно укутывает его в кокон — впервые за долгое время он чувствует умиротворение, находясь в своей постели.
Тело Акито прижимается к нему, он крепко спит, его грудь медленно поднимается и опускается. Тойе нравится выражение комфорта на лице его парня; Акито имеет тенденцию постоянно делать серьёзные выражения лица, и даже когда он улыбается, можно сказать, что он не позволяет себе расслабиться. И он, конечно, вряд ли расслабится перед семьёй Тойи — сам Тойя тоже не сможет расслабиться перед отцом Акито, известным художником, чей талант признан во всём мире. Вот почему он не против бодрствовать прямо сейчас: наблюдать за спящим человеком, о котором он больше всего заботится, зная, что он позволяет ему видеть себя в самом уязвимом состоянии, потому что доверяет. Этого достаточно, чтобы сделать его счастливым.
И он мог бы провести так всю ночь, не заботясь ни о чём, кроме другого парня, который делит с ним одну постель, — но затем звук падения чего-то где-то в доме нарушает ночную тишину, и спокойствие рушится.
Тойя решает встать и посмотреть, что вызвало шум. Это может быть что-то пустяковое, а может быть, просто что-то, что он или его родители положили на край стола, и оно упало без всякой причины. Тем не менее, выходя из комнаты, он замечает свет, исходящий снизу.
Он идёт на кухню, и затем видит своего отца в ночной одежде, ставящего на стойку стакан воды. Харумичи поворачивает голову и замечает своего сына. Несмотря на включённый свет, Тойе тяжело разобрать выражение его лица. Его отец, возможно, такой же, как и Акито, — всегда настолько осторожный, что было невозможно угадать его истинные чувства. Должно быть, поэтому и сам Тойя плохо проявляет свои эмоции — его отец никогда не показывал ему, как правильно это делается.
— Этот шум, — спрашивает Тойя, указывая, что пришёл он сюда не ради отца. — Это был ты?
Харумичи кивает.
— Я уронил ложку, — он не извиняется за это, он никогда не извиняется. Тойя и не ожидает от него оправданий. Признание — возможно, смирение — может быть. Возможно, они больше не живут одной и той же целью, но даже если их пути на данный момент разошлись, Тойя хочет верить, что они всё ещё идут рядом друг с другом — по параллельным дорогам, которые не предназначены для пересечения, но всё же позволяющим им увидеть друг друга, если им захочется.
— Я понял. Спокойной ночи, папа, — он взглянул в сторону отца; ему и не нужно делать большего. Он может быть сыном своего отца и всегда будет этим гордиться, но ему выгодна эта дистанция между ними.
И он уже был готов вернуться в кровать, к своему партнёру, когда говорит что-то, что заставляет его остановиться как вкопанный.
— Ты играл Clair de Lune, — замечает Харумичи.
Тойя смотрит на отца. Выражение лица мужчины словно мягче, чем обычно. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз слышал игру его сына на фортепиано, и Тойя знает, что это то, чего он хотел. Он хотел увидеть, как Тойя снова играет классическую музыку, не растрачивая зря свои навыки и талант. Ему должно быть приятно, что Тойя снова решился сыграть на фортепиано, хоть это решение и не имеет к нему никакого отношения. Это не рождественский подарок для Аояги Харумичи.
Тойя перестал играть назло своему отцу, когда тот не мог смириться с тем, что его сын хочет заняться чем-то другим в своей жизни. Он смирился с тем, что искренне восхищается своим отцом; ему больше не нужно его одобрение.
— Да, — отвечает Тойя. — Для Акито.
Харумичи кивает. Похоже, его не сильно волнуют истинные мотивы Тойи.
— Ты немного потерял сноровку, — добавляет он. Он не может не указать на ошибки Тойи, в конце концов старые привычки умирают с трудом. — Но ты сыграл хорошо.
Тойя изумлён. Он не ожидал такой реакции от своего отца.
Аояги Харумичи может не быть самым лучшим родителем в мире. То, как он относился к Тойе, когда тот был ребёнком, невозможно стереть; раны остались, приняв форму шрамов, которые Тойя носит до сих пор. Но перед Тойей стоит выбор — простить своего отца, или нет. С тех пор, как он встретил Акито, он решил, что больше не позволит своему прошлому сковывать его.
Он всегда будет уважать своего отца как пианиста, и будет очень рад, если человек с таким талантом оценит его игру. Но также он и не позволит ему контролировать его жизнь, и его не будет волновать, если он не одобрит выбора Тойи.
— Спасибо, — говорит он. И он не даёт никаких обещаний, что поработает над этим произведением, чтобы сыграть его так же гладко, как и раньше; если он когда-нибудь это и сделает, то только для себя или только для Акито.
Харумичи, похоже, это устраивает. Тойя понимает, что он тоже меняется. Он тоже не не может стереть свои собственные ошибки из прошлого, но эта партитура под названием жизнь далека от завершения. Поэтому он, возможно, захочет попытаться стать лучше — ради своего сына, не ради его прощения.
Тойе становится легче, когда он снова говорит: «Ещё раз спокойной ночи, папа».