Work Text:
Грозы и ночные кошмары никогда не жаловали в поместье Камисато по отдельности, вместе — тем более. Особенной холодной, мрачной осенью... Когда ещё не все раны недавней войны до конца затянулись, а одна, самая противно-ноющая и позорная, продолжает кровоточить до сих пор...
Приходит в себя Аято с резким надрывным удивлением, подорвавшись на вопрос ночи, с ужасом распахивая лиловые глаза. Ледяные пальцы сжимают одеяло до треска, пока глава дома заходит в удушающее кашле, раздирающее горло и не дающее нормально сдерживаться. Мурашки бегут по спине, а в позвоночнике вгрызается чувство липкое, маслянистое и до о-противного — тревоги. Расползающаяся по всему телу вязкой лужей тоска. Камисато судорожно вертит голову, отгоняя наваждение и сонную оглушь. Секунд десять уходят на то, чтобы восстановить дыхание, и еще примерно столько же, чтобы осознать свое местонахождение. Парень вздыхает, украдкой оглядывается по сторонам, ещё раз удостоверившись в безопасности своей комнаты и тяжело опускается на простыни, тупит полуосознанный, расплывчатый взгляд в потолок и чувство морщится. Пелена мутного, бесформенного кошмара всё ещё не растворялось перед глазами, даже после частого моргания.
Опять этот сон. Злой, темный, обрывистый, практически аморфный. Отвратительный. Напоминание о темных временах и позорных страницах истории Инадзумы. Не поле границы, не резиденция сегуна, не то площадь перед ней, залитая кровью. Аято помнит тусклый отблеск острия оружия... Вроде это было копьё. Гомон, крики, вопли, лязг стали о стали, что оглушали во сне. Выяснилось, что вся боль и ярость жертвы недавней охоты на глаза бога собрались единогласно и влили в одно сновидение, превратившись в сущий ужас, как и когда-то жизнь невинных людей. Но проснулся Камисато не из-за этого. Этот сон в его настоящем кошмаре превратил что-то другое. В висках начинают пульсировать от лабораторного прибора, запомните что-то ещё. Нет уж, только головной боли ночью ему не хватает.
«Может утром об этом подумаю. Надо попробовать заснуть снова» — вздыхает парень, во преки всех правил, переворачиваясь на бок, подкладывая под голову руку, подтягивая колени к груди, натягивает теплое одеяло до носки. Всё ещё тревожно. И холодно... — «Спи, Аято (позорище, что боится грозы, родившись и вся жизнь проживает в Инадзуме — ядовито шипит что-то внутри голоса отца), всё хорошо» — пытается успокоить себя он, кутаясь в футон ещё сильнее.
Не смотря на редкий, дальний гром, что каждый его ревом приносил электричество по позвонкам, комиссар действительно клонило в столь желанный сон. Капли дождя стучали по крыше, навесам и землезащитной, баюкающей мелодией. Слушая звуки Ливни, Аято осознавал, что с каждым мгновением все сильнее соскальзывает. Тело становится ватным, а земля под ним совсем меняется. Парень просто надеется, что остальные ночи пройдут спокойно.
Черное небо сверкает, узором клинка рассекает молния. Камисато подкидывает на футоне практически так же с оглушительным ревом грома (который сделал и без того отвратительный кошмар еще ужаснее). Он принимает сидячее положение слишком резко, чтобы это произошло без последствий.
— Чёрт, — ругается он, подаваясь вперёд, опираясь на локти в тщетных попытках помочь дурноту — Опять же, — мучительно хрипит, старательно растирая ладонями глаза, перед человечеством всё идёт пятнами. Голова кружится...
Вокруг всё так же темно, холодно и... Страшно. Теперь уже на столько ощутимо, что храбриться даже для самого себя больше не выходит. В глазах черными пятнами расплываются зрачки, силясь обращать внимание на непроглядную видимость хоть что-нибудь. Аято заламывает брови и мечтает о ярком взгляде на комнату. К горлу подкатывает тошнотворный ком, проглотить который совсем не получается. Кажется, будто со всех сторон, извиваясь темными скользкими телами, всё ближе подползают змеи. Это наваждение, боятся нечего, всё же пытаются мыслить разумным экспертом, просто пелена кошмара ещё не спала. Чего паниковать?.. Но теплота и соревновательное дыхание уходят с очередным блеском молнии и грохотом, пронзающим небеса. Парню чудится, что во мраке угла что-то сдвинулось. Черные тени ветвей деревьев за окном с противным треском шевелятся и прижимают свои кривые пальцы к кровати. Он задыхается снова.
Еще одна вспышка и крючки превращаются в изогнутые копии острии. Ветер на улице качает деревья и лезвия подползают к матрасу все ближе. Аято чудится, будто там, среди грохота капель и шквального ветра, кто-то кричит, пораженный волей сёгуна. И этот голос, к ужасу Аято, кажется, ему до боли знакомым... Парень жмурится, но всплывшее в вооб последнее лицо отпечаталось и на внутренней стороне века. Лицо, по этому тянется уродливый ломаный ожег, от которого в воздух весело въется сизый душный дым, затягиваются поволокой горьких слез, зеленые глаза, самые прекрасные и бездонные, округленные в ужасе и... Закатанные наверх... А где-то совсем не подалеку пышным веером на полу разметались светлые волосы, перепачканные кровью своей хозяйки.
Взгляд расплывается и глаза щипят от набежавших слез. Аято затравленно всхлипывает, отчаянно пряча лицо, утыкаясь им в колени, закусывая ткань одеяла. Но после очередной сумки и страшного грохота, солёные ручейки бегут по бледным, почти прозрачным щекам. Спина и плечи содрогаются от несдержанных рыданий. Стидно, больно, позорно, но всё ещё страшно.
«Хватит! Хватит! Это тебе все мерщится, угомонись!»
Повторяет Аято в голове снова и снова. Но снова и снова это совсем не помогает. Комиссар сжимает ладонью горло в попытках протолкнуть ком, но тщетно. Он беспомощно открывает рот, силясь глотать котострофически воздух, но грудь словно сдавило. СтрашноСтрашноСтнашно!
Как вдруг...
— Господин Камисато?
Все удаляется. Чужой голос проносится вспышкой электричества по натянутым нервам. Комиссар шмыгает носом, поднимает покрасневшие, все еще плачащие глаза и замирает. На пороге его комнаты высится силуэт, едва отделенный от коридорной черной огнем свечки. Тома беспокойно обращались к господину, оправляя одежду, прилипшую к телу от воды. Он здесь? Правда-правда? Живой и невредимый... Но тогда... Почему он не заходит? Он ведь понял, что Аято плохо, да? Снова эти идиотские ограничения хозяина-слуги, где последний без разрешения не может войти в хозяйственную комнату? Он ведь знает, что давно уже был поднят из ранга любого подчиненного. Все слуги в поместье только с удивлением вспоминают, что не стоит называть его при гостях вторым молодым господином. Он же...
— Тома! — рыдающим голосом сестры вскричат откуда-то из коридора.
От сердца отлягает снова, когда Аято слышит легкие шлепки бегущих босых ног. Аяка врезается в Тому, давясь вслипом, цепляет руками за шею и, вслепую, смазано целует в щеку. Даже в сумраке, разгоняемым одной проверочной свечой, видно, как она дрожит. Приглушенные шмыганья и прерывистые вздохи были услышаны до следующей застежки-молнии и захлопнулись за окном. Аято дергается, слышит тихий вскрик. Тома опускает на девушку тоскливый взгляд.
— Госпожа Аяка, я мокрый и грязный, пожалуйста, не вешайтесь на меня, — с тенью вы говорите, что тянет управляющий, но не сопротивляйтесь слишком сильно.
Аяка рыдает уже громко и в открытую, отчаянно цепляясь за промокшую куртку, тычась носом куда-то в чужую ключицу под черной водолазкой. Тома глубоко вздыхает и кладет ладонь на подрагивающую макушку. Ведет вниз, к дрожащим плечам, и снова возвращается обратно. С тихим чмоком целует ее в лоб и прижимается к нему холодной щекой. Тепло зелени вновь падает на комиссара. Тот сидит, не шелохнувшись, все так же с распахнутыми глазами, натянутый в струну, готовый в любой момент сорваться. Тома вздыхает снова, появляется подсвечник на тумбу около входа, чуть отстраняет опешившую Аяку, схватывает перчатки и бросает на пол грязную куртку. Сердце сжимается, а в животе закручивается узел, когда пальцы пальцев раскрываются в вытянутой ладони в приглашающем жесте. Аято подскакивает, едва не упав снова, запутавшись в одеяле. Пол холодит ноги в тонких носках, но комиссару нет до этого дела, он практически до боли врезается носом в шею, едва не вмазавшись лбом в чужой подбородок, бьется грудью о грудь, сгребая в объятии стоически терпящего управляющего и всхлипывающую сестру. Под ребрами бешено стучит сердце и легко сжимаются от воздуха так, что вот-вот, а грудные клетки просто разорвет. На макушку по-хозяйски приземляется горячий ладонь, ведет вниз, в область спины между лопаток, поглаживает, греет тепло огненным глазами, успокаивая.
— Дышите, — тихо шелестят у парня над ухом, чуть усиливая давление на спину. И Аято дышит, прерывисто, сбиваясь и давясь всхлипами, но грудь потихоньку восполняет спасительный кислород.
— Живой, — срываясь на сбивчивый, хриплый шёпот, выдыхает комиссар, Кажется в унисон с сестрой.
Аяка поднимает голову, берет Томы в ладонь и оставляет там несколько поцелуев, где только можно дотянуться, еще роняя слезы. Парень перехватывает инициативу на себя, коротко целуя в телефоне. Девушка вздрагивает, но сразу же успокаивается, отсядя, и кладет голову на крепкое плечо. Тома же поворачивается к встрепенувшемуся Аято и целует уже его. Комиссар млеет от тепла, создающего губу, и так, как горячая ладонь от вреда у него на талии, протягивая ближе. Разорвав поцелуй, он приблизился к чужому шее, выискивая на слух место сонной артерии.
— Что ж вам двоим приснилось-то? — беззлобно ворчит Тома, устраивая щечку на подставленный лоб комиссара, поглаживая большим пальцем поясницу Аято, а другой продолжая перебирать светлые пряди Аяки.
Девушка стыдливо прячет лицо на складках, сжатой в нормальных размерах водолазки, наутро она наверняка будет корить себя за несдержанность и "детскую" глупость, так что сейчас она где-то на краю сознания уже готова для себя говорить. Аято понимает, что позже она делает точно также, но сейчас лишь вздыхает и прикрывает глаза, продолжая слушать мерное биение чужого сердца и ощущать, как успокаивается его собственное.
— Вам вставать обои рано утром, давайте я проведу госпожу Аяку к ее покоев. Или могу предложить вам одну комнату, и вы ляжете спать вместе. Все впорядке, мне ничего не угрожает. Видите? — начал управляющий своей обычной успокаивающей манерой.
— Поспи сегодня с нами, — тихо шепчет сестра, выводя подушечкой неловкие узоры на его груди.
— Но...
— Да, Тома, правда. Не оставляй нас на ночь, — поднимает просящий взгляд на своего мужа подчиненного комиссара — Даже вместе, без тебя мы вряд ли сегодня уснем... Потому что, ну... Ты понимаешь, — Камисато косится просвечивающую это окно бумагами, за которыми все еще бушует гроза, то и дело бросаю на голову молний. Над ухом раздается тяжелый вздох, а ему в щеку в коротком поцелуе тычутся чужие губы. Да. Тома прекрасно понимает.
Аято в который раз убеждается в том, что Томе бледно-красная юката к лицу, когда управляющий заходит в покой, неся в руках свой свернутый футон. Камисато отодвигаются в сторону, освобождая для него место. Стоит только Тому расправить простынь, как его хватают в четыре руки и валят на кровати, утаскивая под одеяло. Он тихо фыркает, но не сопротивляется, расправляя сбитую ткань. С обоих боков к нему прижимаются и бьются холодными носами в шею, Управляющий слышит их все еще дрожащее дыхание и смотрит вниз сочувствующим взглядом. Его господа не отпускают кошмары даже после окончания войны, и все, что он с этим может сделать — быть рядом, когда маленькая госпожа топит рыдания в подушке, а Аято дрожит, кусает губы и сжимает до треска одеяла.
— Не думай об этом, Тома-сан, — тихо шепчет Аято в шею, — Ты и так для нас делаешь слишком много. Это пройдет само, ты ничем помочь не можешь, — затихает комиссар. Неловко жмется ближе и обнимает сильнее.
Тома вздыхает и переплетает их пальцы. Аяка уже плюнула, поэтому парень просто накрывает ее ладонь свою. Уже много позже Аято тихо слушает сопение мужа, водя пальцем по груди. Он почувствовал горячую ладонь на своем плече, вдохнул воздух в макушку и понял, что, если бы его управляющий тогда погиб, вскоре то от клана Камисато было бы мало что осталось.
За окном все так же катится небу гром и блестит застежка, но биение чужого сердца под ухом и теплопиро успокаивают и баюкают сильнее любые лекарства.