Chapter Text
Поленья в печи трещат в унисон с унылым воем ветра снаружи. Где-то высоко в горах, среди огромных вековых сосен, скрипит заржавевший флюгер на крыше старого монастыря. Однако на крутую каменистую тропинку, ведущую к нему, уже очень давно не ступала нога человека. Кому же здесь топить печь?
Длинные вороньи крылья покоятся позади прямой, словно струна, спины. Тенгу — владыка и хранитель леса, сильнейший из ёкаев — в задумчивости сидит перед печью на коленях. На вид он молод, но живëт здесь уже несколько столетий: потому-то заброшенный горный монастырь и выглядит так ухоженно, потому-то он и скрыт от взгляда безумцев-путников, зашедших так глубоко в лес. Искры от углей поблёскивают на стёклах его очков, взгляд сосредоточен.
Меланхоличная задумчивость постепенно рассеивается: пора возвращаться к привычной рутине. Здесь, вдалеке от людей, нет времени расслабляться. С каждым днём всё холоднее, зима уже вот-вот наступит, поэтому список дел этого серьёзного ёкая никак не уменьшается. Нужно заготовить дрова и утеплить грядки, пока не выпал снег. Впрочем, это место не богато развлечениями: помимо работы, можно разве что читать книги, за которыми он несколько раз в год спускается в город у подножья. Там же однажды купил очки — странно, что даже у бессмертных существ могут появляться подобные изъяны.
Имя этого тенгу — Куникида Доппо, блуждающий идеалист, нашедший пристанище в холодных стенах этого монастыря много лет назад. Он предпочитает одиночество, даже имея возможность жить среди людей, спрятав крылья. Лишь иногда общается с другими ёкаями, но живых гостей его «дом» принимал лишь раз.
Последнее воскресенье месяца — день, когда он навещает старуху Ямаубу, горную ведьму-гадалку, живущую здесь куда дольше, чем он. С ней Куникиду не связывают дружеские чувства — это, скорее, дело привычки или дань уважения. Но главное — это некий контракт, согласно которому он должен охранять в глубине леса кое-что важное, а она взамен — не губить людей. Нет, суровый тенгу вовсе не альтруист, к этим слабым созданиям — людям — уважения не испытывает. Просто дурные слухи об этом лесе могут породить новых ёкаев. Ëкаи — это людские страхи, сказки без счастливого конца, старые как мир суеверия — создания человеческого разума. И будет неразумно допускать увеличения их количества, только и всего.
Последнее воскресенье ноября дождевыми тучами собирается над крышей. Гостинец для старой ведьмы стоит на кухонном столе в плетёной корзинке: кролик с овощами. Тенгу считает своим долгом приносить ей что-либо съедобное каждый раз, ведь Ямауба уже слишком стара, чтобы самостоятельно охотиться.
Куникида коротко вздыхает и поднимается с колен, разглаживая тёмно-зелёное кимоно. Всë равно, что сейчас его никто не видит: маленькие неидеальные детали вроде складок на рукавах или пятен золы на кончиках пальцев его нервируют. Он поправляет длинноносую маску на поясе, проходится гребнем по волосам и надевает шляпу. Под мышку берёт зонт, и не в его правилах говорить, что «на всякий случай».
Тучи сгущаются сильнее, когда тенгу уже в полëте. Холодный ветер неприятно обдувает лицо и развевает полы тёплого хаори, накинутого сверху. Конечно, пользоваться крыльями — это удобно, и ветер является единственным недостатком, когда пытается сдуть шляпу с его головы. Но за много лет воздушных путешествий можно привыкнуть.
Возле старой ведьминой избушки, давно уже вросшей в землю, царит необычная тишина. Даже птиц не слышно — зловеще. Словно здесь есть кто-то ещё, возможно, человек, но скорее ёкай — городской, из тех, кого Куникида раньше не встречал. Но судя по странной тишине, внутри точно происходит что-то неладное. На старуху напали? Но она точно в силах защититься. Неужели напала она?..
Второпях оставив зонт и корзину у полуразваленного порога — как же Доппо раздражает ветхость этого места, — он распахивает дверь, пару секунд пытаясь разглядеть силуэты в полутьме чужого дома, а в нос сразу же бьёт ядовито-кислый запах. Картина открывается страшная: на полу лежит юноша с тремя лисьими хвостами, из последних сил отбивающийся от ведьмы испачканными в крови руками. А волосы Ямаубы, словно в жуткой сказке, переплетаются и шипят клубком ядовитых змей. Пострадавший, судя по движениям, отравлен и вот-вот потеряет сознание. Тенгу приходит в себя, грозно взмахивает крыльями, поддавшись нарастающему чувству отвращения, сметает на пол пару склянок с ветхих полок, и теснит старуху дальше от жертвы.
— Ямауба-сан, разве мы не заключали договор? — метающий молнии взгляд и хрипловатый голос должны произвести на ведьму нужный эффект, — Что здесь вообще творится?
— Он — кицунэ, — она пытается защититься, но змеящиеся волосы вновь принимают вид седых паклей — хороший знак, — Сам смерти желал, я не сделала ничего дурного.
— Без разницы. Вы почти убили ëкая — разве не мерзко? Собирались его съесть? Да это даже хуже, чем съесть человека, — Куникида не кричит, он разговаривает чëтко, чеканя каждое слово. Его прерывает слабый болезненный стон. Тенгу оборачивается, отпуская растерянную старуху, и садится на корточки рядом с кицунэ. Три хвоста — не больше трёх веков, совсем ещё молодой по меркам нечисти.
— Как давно вы его ранили? Противоядие? — тон не терпит возражений. Ямауба раздосадованно вздыхает, присаживаясь рядом.
— Я выведу яд колдовством своим. Но до конца не выйдет, лихорадка его ударит. Собираешься вы́ходить? К чему тебе этот наглый лис?
— Лечите быстрее. Мне придётся нянчиться с ним? Сколько?
— Около недели, — ведьма бормочет какие-то заклинания, водит пальцами над грудью отравленного. Сначала он краснеет и дышит ещё чаще, но через несколько мгновений спокойно выдыхает, погружаясь в тяжёлый сон. Куникида изучает его взглядом: явно шёл издалека, на слишком лëгкой для наступающей зимы юкате пятна грязи, в белых хвостах репейник и жухлая трава. Тенгу, хоть и не показывает этого, в явном замешательстве — никогда ещё ему не приходилось ухаживать за больными, но оставить этого бродягу на произвол судьбы он никак не мог. Совесть и принципы не позволяют.
И… Как же он ненавидит, когда кто-то умирает на его глазах. Давние события, знаете ли.
— Я дам тебе травы, которые жар снимают, — старуха шамкает ещё тысячу наставлений по уходу за больным, пока Куникида поднимает его на руки. Совсем лëгкий, видимо, тощий донельзя. Он сухо прощается с Ямаубой, сообщает ей о принесённом угощении и торопится улетать: больному сейчас нужно спокойное тёплое место, а дом ведьмы никак не подходит.
Тенгу благодарит за травы, положив пучок в рукав своего кимоно, и вновь взлетает ввысь, к тёмным дождевым тучам. Пока холодные потоки хлещут лицо и отрезвляют разум, нужно составить план ухода за этим лисом. Ситуация складывается из ряда вон, и он, как ни стыдно признавать, совсем не представляет, что нужно делать. Но справиться с ситуацией обязан.
«Чëрт. Зонт забыл.»