Work Text:
— Сань Лан, — говорит однажды Се Лянь, — а что будет, когда меня не станет?
Он спрашивает об этом так легко, как будто интересуется, что сегодня приготовить на ужин: вонтоны или лапшу? Как ты думаешь, Сань Лан?
Хуа Чэн, откровенно говоря, в ужасе.
Потому что он восемьсот лет держался на мысли, что Его высочество жив: где-то там, далеко-далеко, возможно, в других странах, на других континентах, но — жив. Что он дышит, радуется или плачет, что он просто всё ещё существует в этом мире.
А тут вдруг — не станет.
— Знаешь, — продолжает Се Лянь, Его-Высочество-доведёт-меня-до-инфаркта-наследный-принц, — боги ведь не вечны. Мы существуем, пока люди нуждаются в нас, пока есть необходимость их защищать. Но что будет, когда последний дух будет упокоен, последняя нечисть изгнана? Что тогда?
Хуа Чэн пустым взглядом смотрит на воду. Созерцает её спокойную гладь. Слушает тишину.
Говорят, что когда резко накатывает страх, надо выполнить нехитрое упражнение: найди пять вещей, которые ты можешь увидеть, четыре — потрогать, три — услышать… На третьем пункте возникает проблема — вокруг полная, абсолютная тишина.
Как на кладбище, — нервно думает Хуа Чэн.
Сегодня они выбрались на озеро Гуйлинь. Се Лянь очень хотел посмотреть, Хуа Чэн очень не хотел отпускать его одного.
По нескромному мнению Собирателя цветов, на озере было скучно. Слишком тихо, слишком спокойно, оно как будто всё погрузилось в сон — приглушённые краски зелени, окутывающий деревья туман. Но Се Лянь был доволен, так что Хуа Чэн был рад.
Ну. До этого момента.
Теперь окружающая тишина из мирной превратилась в давящую, туман из сонного — в зловещий. Казалось, что всё вокруг намекало на не слишком хороший конец, на не слишком счастливый финал. На чужую правду.
Се Лянь как будто бы ничего не замечал.
Хуа Чэну очень хотелась прижать принца к себе и оскалить зубы на весь окружающий мир — только попробуйте, только подойдите…
— Сань Лан, — позвал Се Лянь, потому что, конечно же, он всё замечал, он всегда всё замечал, — эй, Сань Лан! Всё хорошо, слышишь? Я же не исчезну прямо сейчас. И в ближайшие лет сто — тоже.
Теперь хотелось выть. Потому что сто лет — жалкие сто лет, это же совсем-совсем ничего, совсем мало, совсем…
— И всё же, — мягко продолжал принц, и Хуа Чэн, как бы ему не хотелось заткнуть уши, продолжал его слушать и немножко умирать внутри, — я исчезну. Мы все когда-нибудь исчезнем — я, Пэй Мин, Линвень, Фэн Синь и Му Цин. Возможно, нам на смену придут новые боги… Не важно. Так вот.
Се Лянь попытался заглянуть Хуа Чэну в глаза. Хуа Чэн, в свою очередь, смотрел куда угодно, но не на Се Ляня — потому что знал, что в противном случае согласится со всем, что ему скажут. Не то чтобы он в принципе мог отказать своему принцу, но что-то ему подсказывало, что продолжение ему ой как не понравится.
В конце концов, он сдался, и с полной обречённостью во взгляде посмотрел в чужие глаза — вот он я, добей меня.
— Так вот, — повторил Се Лянь. — Я исчезну. Не важно, как и когда — это произойдёт. Пообещай, что ты не исчезнешь вслед за мной.
Чужие глаза горели решимостью. Что-то внутри Хуа Чэна опасно надломилось.
— Почему…
— Потому что, — резко перебил Се Лянь, — я вернусь. Через сто, двести, да даже тысячу лет — я найду способ переродиться и вернуться к тебе. Ты только дождись, ладно?
И улыбнулся.
Мой принц жесток, подумал Хуа Чэн, но я ждал восемьсот лет. Я ждал восемьсот лет — и я подожду ещё. Столько, сколько потребуется.
— Хорошо, гэгэ, — полным смирения голосом ответил Хуа Чэн, — Я буду тебя ждать — я всегда буду тебя ждать, ты только вернись ко мне.
— Конечно, — просиял Се Лянь, — именно это я и собираюсь сделать!
***
Пятьдесят лет. У них было жалких пятьдесят лет, прежде чем всё покатилось в пропасть.
Под руководством Его Высочества Небеса вели активную борьбу со злом — с каждым годом смертей становилось меньше, а люди жили спокойнее.
И смертные действительно были благодарны — они прилежно ходили в храмы, возносили молитвы, жгли благовония.
А потом перестали.
Потому что зачем молиться Богу войны, если в том нет нужды? В окрестностях мирно, люди не пропадают, скот не воруют. Не лучше ли в таком случае помолиться той же Повелительнице дождя?
Зачем молиться простому солдату, если так будет делать каждый из его войска — и из войска противника тоже, потому что все они живут на одной земле? Каковы шансы, что взгляд небожителей падёт именно на него? Не лучше ли сохранить еду, а деньги отправить больной матери?
Люди перестали молиться — и боги стали исчезать.
Кто-то медленно — силы утекали день за днём в течении многих лет.
Кто-то быстро — сгорали в один миг, сегодня есть — а завтра уже нет.
Се Лянь держался долго — всё же он был Небесным Императором, его почитали сотни тысяч людей. Он оплакал Фэн Синя и Му Цина, проводил Пэй Мина. А потом просто растворился.
Заснул в Монастыре водных каштанов, а когда Хуа Чэн вернулся, чтобы проверить — его уже не было. Осталась только Жое, тоскливо свернувшаяся на лежанке.
И в этот момент что-то в Хуа Чэне сломалось. С громким, отчаянным хрустом упало, сложилось как карточный домик.
Се Ляня больше нет.
Хах.
Его действительно больше нет.
Хуа Чэн рассмеялся. Сначала легко, весело, как будто услышал хорошую шутку. Потом тихо, слегка истерично. Потом — упал на колени.
И завыл.
Как пёс, оставшийся без хозяина и оплакивающий его. Как верующий, оставшийся без своего бога.
Как человек, у которого вся жизнь рассыпалась в руках.
***
Пообещай, что ты не исчезнешь вслед за мной.
Хуа Чэн пообещал и своё обещание сдержит. В отличие от небожителей ему нет дела до людей — Градоначальнику Призрачного города абсолютно плевать, молятся ему или нет.
Но он же не обещал не сходить с ума, правда?
В окрестностях горы Тунлу есть пещера десяти тысяч божеств.
Ну, весело думает Хуа Чэн, самое время организовать комнату десяти тысяч портретов.
***
Не получается.
У него совсем, совсем не получается!
Сколько бы раз он не пытался, сколько бы не пробовал — у него не получалось написать портрет. С десятков листов и полотен на него смотрели знакомые черты, знакомые глаза… И при этом абсолютно чужие. Как будто он в один момент разучился рисовать своего гэгэ.
Хотя, рассеяно думал Хуа Чэн, лениво наблюдая за догорающей бумагой, дело ведь совсем не в этом.
Правда в том, что все эти рисунки могли быть идеально точными, но всё равно были хуже наброска, сделанного впопыхах, буквально на коленке. Потому что с наброска — кривые линии, неряшливые росчерки — смотрел почти живой Се Лянь — смеющийся, слегка прикрывающий рот рукой, с выбивающимися из пучка волосами.
С портрета на него смотрел Небесный Император — холодный, величественный, он всё ещё был прекрасен, но он совсем-совсем не был Се Лянем.
Что ж, решил Хуа Чэн, тогда я нарисую тысячи картин, чтобы гэгэ увидел то, что видел я.
И комната наполнилась красками — сакуры в цвету, заснеженные поля, жаркие пески чужих стран.
Портретов больше не было.
Последнее изображение Наследного принца Сяньлэ — кусочек счастья, нарисованный углëм.
***
Однажды, где-то между первым столетием и последним тысячелетием этого мира, Хуа Чэн слышит фразу:
— Возможно, наш Бог бросил эту планету, раз происходят такие ужасные вещи.
И его охватила такая сильная, такая беспросветная ярость, что в пору было ужаснуться.
Нет, зло думает Хуа Чэн, он не бросал вас — это вы бросили его.
***
— Изображение неизвестного художника датируется тысяча девяносто первым годом нашей эры. В отличии от характерной живописи того периода…
Хуа Чэн краем уха слушал экскурсовода. Домыслы по поводу своих же картин ему надоели примерно в первые сто лет — потому что все они были однотипны и скучны — что-то про нехарактерную, почти фотографическую живопись и ещё очень, очень много умных слов. На самом деле, их больше всего смущало то, что подобных художников было несколько — и ровно по одному в каждом столетии. Хуа Сэ, Син Лэнь, Бин Су… Они появлялись из ниоткуда и также бесследно исчезали, оставляя после себя детальнейшие изображения своего времени.
Интересно, весело думает Хуа Чэн, что, если бы они узнали, что мне попросту надоело таскать их с собой?
Потому что картин было множество — начиная от роскошных дворцов и садов, заканчивая цветком у дороги, их количество уже давно перевалило за тысячу. Тогда он и решил, что проще всего оставлять их другим — потом он просто отведëт гэгэ посмотреть на них.
Если отведёт.
Спустя полторы тысячи с хвостиком лет надежда начала умирать.
— Расступитесь!
Резкий, слегка визгливый голос резанул по ушам. Хуа Чэн слегка поморщился и повернулся в сторону нарушителя спокойствия. В былые времена от него бы уже осталась лужица крови, но сейчас это означает проблемы с полицией, смена имени, перелёт в другую страну… Нет, слишком много чести руки марать об этого жалкого червя.
Или не такого уж жалкого.
Потому что сквозь толпу, распихивая всех локтями, абсолютно точно пробирался Ци Жун. Даже спустя одну чужую смерть и полторы тысячи лет он умудрялся оставаться орущим тараканом, который портил жизнь окружающим.
Возможно, суд меня оправдает. И даже поблагодарит. Такого паразита прихлопну, — лениво размышлял Хуа Чэн. Ци Жуна он и в прошлой жизни не уважал.
— Тише, тише… Ой, простите, прошу прощения, извините нас, хаха…
И этот мягкий, мелодичный голос Хуа Чэн не перепутает ни с чем на этом свете — Се Лянь пробирался через толпу вслед за своим непутёвым кузеном, попутно извиняясь перед всеми пострадавшими, распиханными и обруганными людьми. Его волосы теперь были коротко острижены и лежали в лёгком беспорядке, но одежда всё ещё оставалась белой, как первый снег. Он улыбался и словно подсвечивался изнутри мягким светом.
На секунду Хуа Чэн даже залюбовался.
А потом решительно тряхнул головой и начал протискиваться сквозь толпу — потому что он ждал своего принца полторы тысячи лет и не намерен ждать ни секундой дольше.