Work Text:
Когда Цингэ видит его впервые, тот стоит у дверей постоялого двора, один, оглядываясь по сторонам, словно ищет кого-то. Он кутается в меха, и на них мелкими искрами оседает летящий с неба снег, сияет, обрамляя тонкое лицо. Они встречаются взглядами — и тот вдруг улыбается Цингэ.
Юноше нечего даже делать на дороге одному, без жениха, и уж тем более — улыбаться чужим мужчинам, это дело слуг, готовых за лишнюю монету согреть постель гостя, или цветов из борделей. Цингэ хорошо это знает и вместе с тем понимает — он ни то, и ни другое. Дело даже не в дорогой, изящной одежде — просто ни слуги, ни шлюхи не улыбаются так безыскусно-доверчиво, у него улыбка юноши, которого всегда и все любили, который еще не успел выучить, как нужно вести себя с чужими, и некому ему подсказать.
Такие, как он, не покидают родительский дом в одиночку, и не стоят на улице вдали от мужа.
Цингэ приостанавливается, конь, которого он ведет в поводу, фыркает.
— Я прошу прощения, если вмешиваюсь не в свое дело, — говорит он. — Может быть, вам нужно помочь?
Тот растерянно взмахивает ресницами — такими длинными, что снежинки оседают и на них — застенчиво улыбается снова.
— Я жду слугу, — признается он. — Он куда-то подевался, мне сказали, что он, кажется, пошел в сторону конюшни... но я уже собирался пойти его поискать.
— Если позволите, я послал бы своего слугу его поискать, — предлагает Цингэ.
— Да, благодарю вас! — радостно отвечает тот.
Вот так они и узнают, что слуга удрал — с его деньгами, с его лошадью и даже с его перчатками.
Тот, услышав от этом, бледнеет так, что кажется — сейчас упадет в обморок в снег.
— Такое случается, — говорит Цингэ быстро, надеясь вернуть немного краски этому лицу, — поверьте, случается и с людьми, опытнее вас. Достаточно будет написать вашим родным, и…
— Я не могу написать моим родным! — почти выкрикивает он.
Прижимает ладони к лицу, озябшие, покрасневшие от мороза пальцы.
— Простите, — говорит с усилием. — Пожалуйста, простите меня. Я не сдержался. Разумеется, я что-то придумаю. Разумеется, ничего ужасного.
— Куда вы едете? — спрашивает Цингэ вместо ответа.
Тот улыбается снова — в этот раз жалко, слабо, последнее усилие удержаться в рамках приличий.
— Я… к брату, в столицу. Мой брат живет там с супругом. Но ведь осталось уже немного? — добавляет он наивно. — Наверное, кто-нибудь согласится… у меня есть шпильки, и браслет, как вы полагаете?..
Цингэ окидывает его взглядом — домашнего, как котенок, прижившийся на кухне, у огня, растерянного, Цингэ знает почти наверняка — его обманут снова, а то и вовсе убьют — за эти шпильки и браслет, за нежное красивое лицо, за то, что защитить его некому, а сам он даже не понимает, чего нужно бояться.
— Хотите поехать в столицу со мной?
Тот взмахивает на него ресницами снова, смотрит с надеждой.
— Вы могли бы меня проводить?
— Я сам туда направляюсь, — Цингэ усмехается. — Шпилек и браслета мне, разумеется, не нужно.
Цингэ получает в награду еще одну улыбку — ослепительно яркую, от нее зима словно обращается цветущим летом.
— О да, пожалуйста! — говорит тот и делает шаг к нему в тот же миг. А потом спрашивает: — Мы могли бы только ехать быстро, пожалуйста? Если это не очень трудно?
***
Его историю Цингэ узнает тем же вечером, на еще одном постоялом дворе. Он сидит у огня, протягивая к нему руки. Свои меха он снял, и Цингэ глядит, как отсветы пламени от очага и свечей играют на густых черных волосах, расплескавшихся по его плечам. Строго говоря, чудовищно непристойно даже то, что они сидят в одной комнате, но тот не выразил никакого протеста, когда об этом зашла речь, и Цингэ не показалось, чтобы он был чем-то обеспокоен. Да и нет здесь никого, кроме них и слуги, а Цингэ в любом случае уйдет к себе сразу после ужина.
Они весь день и так ехали бок о бок.
Снаружи что-то с грохотом падает. Слуга, что ли, уронил поднос…
Он взвивается на ноги в тот же миг, хватается за кочергу у очага. Миг они с Цингэ глядят друг на друга.
— От кого мы с вами убегаем? — спрашивает Цингэ буднично.
Тот роняет кочергу. Нервно смеется, прижимает руку ко лбу.
Так Цингэ узнает о его женихе. Хорошем, богатом и красивом женихе, который очень нравится его родителям. Таком хорошем женихе, от которого он убегает к брату, в столицу, и хватает кочергу, чтобы от него отбиться.
Его зовут Ло Бинхэ, и тот виновато объясняет: он сам не знает, почему так не хочет этого брака, просто… просто ему совсем не нравится Ло Бинхэ, а он хотел бы жениха, которого сможет любить... Он заглядывает Цингэ в лицо и прибавляет: он, наверное, говорит глупости? Но его брат очень любит своего супруга… разве это так уж дурно, что он не хочет выходить замуж за Ло Бинхэ?
Наверное, тот поедет следом, ему так жаль, что он втягивает в это других людей, так жаль! Если нужно, он продолжит путь один, он все понимает…
— Перестаньте, — беспечно говорит Цингэ. — Если нужно — будем бить вашего жениха кочергой вместе.
Тот смотрит на него широко распахнутыми глазами, а потом вдруг хохочет звонко и радостно, зажимает рукой рот. Цингэ невольно улыбается в ответ.
— Вы уверены, что ваш брат вас ждет?
— Да, Цзю-гэ всегда меня ждет, — отвечает он без тени сомнений. — В доме Цзю-гэ мне место найдется всегда.
Цингэ кивает.
— Мы будем в столице послезавтра днем.
Он улыбается и признается:
— Я давно не видел Цзю-гэ. С тех пор, как он вышел замуж. Знаете, супруг моего мужа служит при дворе, у него очень много дел. Мы с Цзю-гэ думали, что я приеду его навестить этим летом, когда дороги очистятся, и тогда же мы попробуем отыскать мне мужа…
— А что же ваши родители? Ведь они, вероятно, понимают — столичный жених был бы более выгоден, чем…
— Но Ло Бинхэ из столицы! Он видел меня в доме брата в прошлом году. Он очень богатый, и у него хорошие перспективы, — он вздыхает. — Наверное, я просто дурак, да? Вы тоже так считаете? У меня никаких особенных перспектив нет, я понимаю. Я не такой красивый, как мой брат, у меня нет большого приданого, и я не смогу порадовать своего супруга тонким знанием искусств. Наверное, мне стоило бы выйти за него и быть благодарным.
Он кусает губы, перебирает кончики волос и прибавляет тихо и почти робко:
— Мне показалось — он не добрый. Но это ведь не так важно, да? И он не старый, он очень красивый, и у него нет родителей, он сирота, я был бы хозяином в его доме. Мне очень повезло, я понимаю.
— Но вы не хотите, — заканчивает Цингэ, и тот снова поднимает на него глаза, быстро мотает головой.
— Нет.
— Тогда и не нужно.
— Я… да?
Цингэ пожимает плечами.
— У меня есть младший брат. Если бы к нему хоть император посватался, а он сказал, что не хочет, я нашел бы способ избежать этого брака.
Он принужденно смеется.
— Все мне говорят, что я просто глуп, если хочу отказаться.
— А что скажет ваш брат?
— Скажет «Не хочешь — и не надо, найдем тебе жениха в десять тысяч раз лучше, А-Юань».
— Вот его и слушайте.
Тот улыбается ему в ответ.
***
Его зовут А-Юань, и он убегает от жениха к старшему брату — вот и все, стало быть, что знает о нем Цингэ. Большего он и не спрашивает, и тот, кажется, этим вполне доволен. Сам он тоже ни о чем не спрашивает Цингэ.
Дорога на следующий день дается им трудно — поднимается метель, пока еще не слишком сильная и вдвоем со слугой Цингэ еще проехал бы благополучно, но А-Юань к такой погоде не привычен, и, хоть он ни на что не жалуется, Цингэ видит, что ему плохо. Он покачивается в седле и едва не соскальзывает под копыта лошади от особенно сильного порыва ветра, снежная крошка сечет его по лицу, Цингэ то и дело оглядывается на него, чтобы убедиться, что он еще держится, и постоялый двор впереди становится настоящим облегчением.
А-Юань, дрожащий и заледенелый, не сразу спускается с седла, Цингэ помогает ему, и тот слабо улыбается белыми губами.
— Пойдемте в тепло, — говорит Цингэ, распахивает перед ним дверь, А-Юань шагает внутрь — и отскакивает, едва не врезается лопатками в его грудь.
Цингэ понимает, что он увидел, еще до того, как отстраняет его. Высокий красивый молодой мужчина идет к ним через зал, как стрела, летящая в мишень.
— Пришлось за тобой побегать, А-Юань, — говорит он. — Кто это с тобой?
И — вздох, удар сердца — А-Юань звонко отвечает:
— Это мой муж!
Наступает тишина, в которой Цингэ слышит только его испуганное дыхание и шагает в сторону, заслоняет его плечом. Миг они меряются взглядами с Ло Бинхэ.
— Видимо, произошла ошибка, — цедит тот. — А-Юань — мой жених.
— Никакой ошибки. А-Юань — мой муж. Мы совершили три поклона вчера днем, — отвечает Цингэ. Оборачивается, берет А-Юаня за руку, ведет мимо. Великоватая ему перчатка облеплена снегом и тает в ладони Цингэ, капает на пол. Он на ходу снимает ее с руки А-Юаня, тот послушно протягивает и вторую.
Ло Бинхэ делает шаг следом, Цингэ роняет, не оглядываясь:
— Мой муж замерз и устал. Если вам есть, что сказать нам, придется подождать, пока я не устрою его в комнате.
— У меня есть, что сказать ему!
Цингэ глядит через плечо, поджав губы.
— Вы полагаете, — спрашивает он высокомерно, — что я позволю своему мужу остаться наедине с другим мужчиной? Вы стыд потеряли или не имели никогда?
Слышал бы его сейчас собственный брат Цингэ, которому позволялось перецеловаться со всеми ухажерами, ищущими его руки, кто только ему нравился, и надевать даже те наряды, которые сочли бы непристойными в обществе — смеялся бы до слез. Но если Цингэ не поступает как правильно — это еще не значит, что он не знает.
Они поднимаются наверх. Цингэ на ходу требует ванну, горячего вина и ужин, за ними закрывается дверь, он выпускает узкую, нежную руку А-Юаня — и тот разворачивается к нему.
— Вы были великолепны! — сообщает с восторгом. — Простите меня, я очень испугался, поэтому такое сказал!
Цингэ смеется и говорит:
— Давайте, я вам помогу шубу снять.
А-Юань кивает. Пока Цингэ выпутывает его из заледенелых, заснеженных мехов, он щебечет, как птица:
— Сперва я хотел сказать, что мы с вами разделяли ложе, я подумал, что он тогда меня все равно не захочет, а вас это даже ни к чему не обязывает, но потом я решил, что будет лучше, если я скажу, что вы мой муж, ведь иначе он все равно мог бы увезти меня к родителям, а у мужа никто не может меня забрать, поэтому я сказал так… вы не сердитесь?
— Не сержусь. Но вы понимаете, что безнадежно испортили ту часть своей репутации, которую еще не погубила эта поездка?
— Цзю-гэ все исправит! — живо возражает А-Юань. — Цзю-гэ может заставить черное быть белым, даже если бы я жил среди полевых цветов — Цзю-гэ бы все исправил. А это просто слова.
— Ваш брат — очень талантливый человек, — мягко говорит Цингэ, и А-Юань кивает.
— Очень! И Ци-гэ меня тоже любит… это муж моего брата! Он тоже очень талантливый и очень хороший, не беспокойтесь за меня! Но… — он запинается, — может быть, это я случайно навредил вам? Наверное, если новости дойдут до вашего супруга и ваших родных…
— Я не женат. У меня есть только несносный младший брат, он ведет себя еще хуже, чем вы, и я надеялся, что это слегка умерит число его женихов, но они откуда-то берутся новые все время, — усмехается Цингэ. — Муж вашего брата — это не Юэ Цинъюань ли?
— Да! Откуда вы знаете?
— Это единственный известный мне Ци-гэ, который живет в столице, служит при дворе и женился прошлым летом, — с юмором отзывается Цингэ.
— Так вы его знаете!
— Мы вместе сдавали экзамены. Правда, его супруга я еще не имел чести видеть, я долгое время не был в столице. О его свадьбе мне писали. Сядьте у огня, пока нам не натаскали горячей воды… значит, ваша фамилия — Шэнь?
— Шэнь Юань, — охотно соглашается А-Юань. Устраивается у огня, поглядывает искоса на Цингэ. — Нам ведь придется сегодня переночевать вместе…
— Ванну примете за ширмой, — отмахивается Цингэ, — постель я вам уступлю, естественно. Ничего страшного. Предположим, на постоялом дворе просто нет мест.
А-Юань принимается вынимать шпильки из волос. Кажется, он считает, что если Цингэ знаком с мужем его брата, то смущаться ему уже и нечего. Цингэ стоило бы его остановить и сказать, что такое уж ему следовало бы делать только перед настоящим своим мужем, но он ведет себя недостойно — и просто глядит, как А-Юань их освобождает, следит за длинными, плавными движениями его рук, за тем, как рассыпается его сложная, крепко сколотая прическа.
Наступает тишина.
В дверь стучат, и А-Юань поворачивает к ней голову, но не пытается вскакивать с места и хвататься за кочергу.
Это всего лишь слуги с горячей водой, они же устанавливают ширму, и А-Юань вспархивает с места. Цингэ, не оборачиваясь, слышит шелест его одежды, потом — плеск воды и тихий вздох блаженства.
Улыбается.
Снаружи в окна бьется метель, она нарастает с каждой минутой, и Цингэ слышит вой ветра из-за сомкнутых ставней. А-Юаня не слышит почти совсем, очень уж тихо тот себя ведет.
— Скажите, — говорит он, — а как вы себе представляете человека, за которого вы хотели бы выйти замуж? Я уже понял, он должен быть добр к вам и ладить с вашим братом, это, по-видимому, очень важно. А что еще?
Снова плещет вода.
— Я, по правде говоря… — А-Юань вздыхает. — А почему вы спрашиваете?
Цингэ хмыкает.
— Я хотел бы просить вас стать моим мужем и в действительности.
За ширмой все замирает. Потом А-Юань говорит испуганно:
— Нет, да нет же! Честное слово, вам не нужно этого делать! Цзю-гэ все исправит! Вам совсем не нужно этого делать! Вы ничем мне не обязаны, наоборот! Вы так мне помогли!
— Я собирался просить вас об этом не потому что считаю, что обязан. Юэ Цинъюань и в самом деле смог бы исправить вашу репутацию, не слишком затрудняясь. Я собирался просить вас об этом, потому что я этого хочу. Но если вы считаете это лишним, то прошу вас забыть об этом разговоре.
А-Юань долго молчит.
— Хотите? — осторожно спрашивает он потом. — Но… почему? Я ведь понимаю, я вел себя глупо и дурно. Конечно, брат даст за мной хорошее приданое, все так, но я не думаю, что вам нужны деньги… вам нужны?
— Нет. Если захотите, оставьте ваше приданое вашему брату.
— Ну, это уж нет! — А-Юань смеется. — Что же я, нищий? Но тогда почему?
— Потому что вы прекрасны, — твердо говорит Цингэ. — Я не о вашей красоте, хотя вы очень красивы.
Он слышит в голосе А-Юаня улыбку, когда тот спрашивает:
— О моей взбалмошности?
— Я бы назвал это решительностью и смелостью.
— О моей глупости?
— О вашем доверии к людям.
— О моей беспомощности?
— О том, как хорошо вы сегодня держались, даже когда вам было трудно.
— О том, как нелепо я поступаю?
— О вашей находчивости, — улыбается Цингэ.
За ширмой — новый тихий вздох. Слабо плещет вода.
— Неужели вы правда этого хотите? — недоверчиво спрашивает А-Юань. — Вы ведь видели все. Вы не боитесь, что однажды я стукну кочергой вас и сбегу?
Цингэ, не сдержавшись, смеется в голос.
— Надеюсь ничем не заслужить такой немилости.
А-Юань тихонько фыркает.
— А если все же заслужите?
— Придется просить у вас прощения за то, что я довел вас до такой крайности.
— О…
А-Юань молчит, потом осторожно говорит:
— Можно мне немного подумать, пожалуйста? Вы не обижаетесь, что я не соглашаюсь сразу?
— Нет. Вы не обязаны становиться моим мужем.
— Вы столько для меня сделали…
— И это не обязывает вас ни к чему.
— Тогда я немного подумаю. Я отвечу вам в столице, хорошо? Можно?
— Когда сочтете нужным.
А-Юань затихает.
В дверь стучат снова, в этот раз это ужин, и Цингэ, дождавшись, пока накроют на стол, окликает:
— Идите, поешьте, пока все горячее.
— Уже иду! — весело отзывается А-Юань.
Цингэ слышит, как он шуршит одеждой, ойкает, что-то у него падает, звенит шпилька, снова шелестит ткань, и, наконец, за спиной Цингэ раздаются легкие быстрые шаги. Он оборачивается.
— Я очень хочу есть, — говорит А-Юань, влажные волосы у него туго скручены полосой ткани, он раскраснелся от горячей воды, отогрелся, глаза у него сияют, и он выглядит невероятно домашним и уютным, — я знаю, что не должен, что при мужчине нельзя хотеть есть, нужно вести себя деликатно, но я думаю, вы ведь и так уже все видели, правда? И, раз уж вы предложили мне стать вашим мужем, то будет честно…
— Неужели вы думаете, что я считаю, что вам есть не надо? — смеется Цингэ и подвигает к нему чашку. — Я же сказал — у меня есть младший брат, и это не младший брат, а саранча. Особенно когда дело доходит до тушеного мяса.
— Я тоже саранча! — радостно сообщает А-Юань.
— Здоровее будете, — отмахивается Цингэ. — После дня на холоде горячая еда необходима. Я бы встревожился, если бы вы начали деликатно клевать по зернышку после таких приключений.
А-Юань смеется.
— Знаете, — оживленно говорит он, — я вообще не думал, что мне когда-нибудь кто-нибудь предложит на мне жениться, если только не из-за приданого, или, может быть, если мы с кем-нибудь когда-нибудь друг друга полюбим, но это ведь не так часто встречается, да? А так — я не думал даже об этом! Поэтому, конечно, я не знал, каким должен быть мой муж!
Кажется, предложение Цингэ не выходит у него из головы, и А-Юань обсуждает его так же свободно, как и все остальное. Цингэ его и не думает останавливать.
— А вы могли бы меня поцеловать? — спрашивает А-Юань, и Цингэ замирает с куском мяса в палочках.
— Сейчас?
— После ужина! Понимаете, это важно — Цзю-гэ мне рассказывал, что ему очень нравилось целовать Ци-гэ и когда Ци-гэ целовал его, еще до свадьбы, — А-Юань заливается краской, — и однажды меня поцеловал Ло Бинхэ, и я… как я могу решить, хочу ли я видеть вас своим мужем, если я не знаю, хочу ли я, чтобы вы меня целовали?!
Цингэ молчит, и он тихонько спрашивает:
— Вы думаете, что я совсем бесстыдный, да?
— Нет, не то… — Цингэ усмехается. — Я только что понял, почему мой брат перецеловался со всеми своими возможными женихами. Такой мотив мне не приходил в голову, я думал — ему просто нравится целоваться. Нет, я не думаю, что вы бесстыдный. И я вас с радостью поцелую после ужина.
А-Юань ослепительно ему улыбается и склоняется над едой.
— Меня раньше только Ло Бинхэ целовал, — доверчиво говорит он. — И вы поцелуете. Больше никто. Это правда!
— Я верю.
А-Юань стреляет на Цингэ быстрым взглядом из-под ресниц.
***
А-Юань тихонько вздыхает и не поднимает глаз на Цингэ. Они покончили с ужином и вместе уселись у огня, а теперь за окном ревет снежная буря, и А-Юань не поднимает глаз, только на его губах бродит странная улыбка, то ли мечтательная, то ли застенчивая. Он выпил за ужином слишком много, и Цингэ узнает это во всех его повадках — он много раз видел, как его брату тоже случалось выпить лишнего. Он пьян от тепла, от еды и от вина, целовать его сейчас — едва ли честно.
Цингэ протягивает руку к его лицу, поправляет влажную мягкую прядь, выскользнувшую на свободу. А-Юань тихонько вздыхает снова, не отстраняется.
Цингэ перегибается к нему и губами касается его скулы — уголка рта — полураскрытых, как цветочные лепестки, губ, которые замирают под этим прикосновением, а потом слабо двигаются навстречу. Цингэ целует А-Юаня, и чувствует, как узкие ладони невесомо ложатся ему на плечи, тот запрокидывает лицо, подставляя губы для новых поцелуев.
Когда Цингэ осторожно обнимает его за талию, привлекая к себе, А-Юань подается навстречу сам, смыкает руки у него на шее. Позволяет поцеловать себя снова, и снова, и снова, краснеет волной, а потом вдруг опускает голову и прячет лицо на груди Цингэ.
Тот гладит его по лопаткам, слушает его прерывистое дыхание, чувствует лихорадочный стук его сердца, дышит запахом его волос, все еще чувствует вкус его губ, их прикосновение. Если бы Цингэ мог целовать его каждое утро, просыпаясь, каждый вечер — перед тем, как закрыть глаза…
А-Юань очень медленно сдвигается в его руках, в первый миг Цингэ думает, что он пытается высвободиться, но тот, напротив, подползает ближе, прижимается к его груди.
— Значит, вы хотите, чтобы я вас целовал, — говорит он волосам А-Юаня, с которых безнадежно съехала полоса ткани.
— Да, — отвечает тот еле слышно. — А вы еще хотите целовать меня?
— Больше, чем раньше.
А-Юань стискивает руки, обвивающие его шею.
— Я слышал от Цзю-гэ, — шепчет он, — что все остальное тоже бывает приятным. Все, что следует за поцелуями. Если…
— Нет, — говорит Цингэ. — Это уже лишнее.
А-Юань поднимает на него темные, чернее ночи глаза.
— Я вам больше не нравлюсь? — спрашивает с наивной обидой, от которой у Цингэ разбивается сердце.
Он наклоняется и легко целует губы А-Юаня.
— Именно потому что вы очень мне нравитесь, я не стану ничего с вами делать здесь и сейчас. — Цингэ, примерившись, поднимает его с пола, и А-Юань испуганно ахает, вцепляется в него. — И лучшее, что я могу сейчас сделать — уложить вас спать.
— Да я спать совсем не хочу! — протестует А-Юань. — Я же не маленький!
— Вы очень взрослый и разумный, — серьезно соглашается Цингэ. — Именно поэтому вы должны понимать, что завтра у нас долгий тяжелый путь, нужно выспаться. Правда?
А-Юань хлопает на него ресницами, Цингэ отчетливо видит, как он пытается найти подвох, но не может.
— Перед тяжелой дорогой всегда нужно набраться сил, — говорит Цингэ, опуская его на постель. Мягко снимает со своей шеи его руки. — Ведь так?
— Да… — бормочет А-Юань. Пытается протянуть их снова, но Цингэ ловит одну, целует в ладонь и отстраняет, и так же поступает со второй. — Да, но…
— Но что? — спрашивает Цингэ, уже натягивая на него одеяло.
А-Юань кусает нижнюю губу, Цингэ следит взглядом за бледным следом от зубов, и, не пытаясь и удержаться, склоняется, целует его. А-Юань вздыхает ему в губы с тихим, томным удовольствием, от которого у Цингэ по спине бегут мурашки.
— Вы меня обманываете, а я не понимаю, как! — жалуется он. Певучий, капризный голос балованного ребенка, и Цингэ улыбается этому тону. У него сердце сжимается от нежности, когда он его слышит — такой.
— Даже и не думал, — уверяет он. Пытается подняться, но кончики пальцев А-Юаня скользят по его локтю, дальше — к кисти. Слабо цепляются за нее.
— Вам совсем не обязательно уходить, — бормочет он уже сонно. — Я никому не скажу…
Он засыпает, едва опустив ресницы, его пальцы на руке Цингэ беспомощно разжимаются, и тот осторожно убирает его руку под одеяло, укутывает его получше. Касается губами его виска, гладит волосы.
Отстраняется.
Остатки вина Цингэ допивает сам, сидя у огня, глядя на А-Юаня, утопающего в тенях, укутанного в одеяло едва не с головой. Если у Цингэ есть хоть крохотный шанс — однажды он будет так же спать в его доме, в его спальне — и тогда Цингэ, закончив дела, ляжет рядом и обнимет его.
Этой ночью он ложится на полу, но не чувствует холода.
***
Когда утром они спускаются по лестнице в общий зал, Цингэ ждет неприятностей и даже передвигает поближе рукоять меча. А-Юань крепко держится за его руку, но пальцы у него теплые и не дрожат, и эта его уверенность в помощи Цингэ словно ложится на плечи сверкающей броней храмового благословения.
Словно они не просто успели совершить там три поклона, но и обычно молчаливый алтарь отозвался, сплетя их судьбы в этой и других жизнях алой нитью.
Ло Бинхэ действительно в зале, Цингэ находит его взглядом без труда и радуется, что бывшего жениха еще не видит А-Юань: пусть останется спокойным еще немного. Ло Бинхэ чувствует его взгляд, как зверь или охотник, в нем отражается предвкушение — но он не пытается приблизиться.
Это странно. А любая странность сейчас опасна.
А-Юань рядом крутит головой, оглядывается куда-то за спину и вниз и в зал и не смотрит, заинтересованный невнятным шумом из кухни. Там летят проклятия, звенит посуда, и в зал вдруг вылетает спиной и как-то боком невысокий мужчина — простоволосый, в растрепанных одеждах перепелки из ивового дома.
— Не могли найти шлюху почище?! — визжит, выходя следом, толстый старик в вульгарно роскошных одеждах. На плечах у него — мех белой норки, подкрашенный черными пятнышками под разрешенного лишь императорской семье горностая. — Обещали, что этому не больше пятнадцати!
Шлюха на полу съеживается, неловко держится за лицо с пятнами дурной болезни, ему и впрямь не больше шестнадцати, и Цингэ, морщась, раздумывает, не увести ли А-Юаня наверх от такого зрелища.
Потом происходит сразу два события: толстяк подходит ближе, уже примеряясь, чтобы пнуть мальчишку в бок, а у того вдруг затапливает черной тушью зрачки, белки, черные вены тянутся от глаз к волосам, пальцы скрючиваются когтями, и перепелка бросается к горлу обидчика, во мгновение ока обернувшись хищной птицей.
Цингэ одновременно выдергивает из ножен кинжал и дергает А-Юаня назад, себе за спину.
И промахивается. Оказывается, его ладонь пуста.
Оказывается, А-Юань проскользнул мимо стремительной птицей и что-то требовательно говорит на ходу.
Нет, не говорит, понимает Цингэ.
А-Юань поет. А-Юань поет, и в его голосе есть сила. В его голосе небо, залитое солнцем, оттуда льется яркий, властный, безжалостный свет, и этот свет пронизывает весь этот душный зал, полный криков ужаса и негодования.
А-Юань идет спокойно и поет, у него прямая спина уверенного в том, что делает, человека. А-Юань идет, и этот свет окутывает толстяка и шлюху, нет, одержимого и его жертву, и миазмы демонической ци истончаются на коже несчастного мальчишки, пока не исчезают вовсе.
А-Юань останавливается к ним вплотную, держит на кончиках двух пальцев сотканный из света образ изгоняющего талисмана, а потом прижимает его ко лбу несчастного мальчишки. Свет пронизывает его от кончиков волос до ступней, а потом перепелка молча падает у ног А-Юаня там, где стояла.
Цингэ, переводя дух, бросает короткий взгляд на Ло Бинхэ и без удивления видит у того на лице нескрываемое удовлетворение.
Ну да. Теперь придется ждать стражу, давать показания, свидетельствовать, наверняка явится благочинный из ближайшего храма.
Никуда они сегодня уже не поедут.
***
Когда Цингэ входит, комната А-Юаня похожа на солдатский привал. Он сам сидит на разворошенной постели, подобрав под себя ноги. На полу, на одеяле, стащенном с кровати — мальчишка снизу, они о чем-то тихонько разговаривают, склонившись друг к другу головами, и когда Цингэ открывает дверь, А-Юань спрыгивает с постели.
— Вы вернулись! Что говорят?
— Ничего такого, что могло бы вас коснуться, — отвечает Цингэ. — Чешут языками попусту.
Мальчишка глядит на него, размазывая краску по лицу, волосы А-Юаня опять растрепались, совсем, и он тоже смотрит на Цингэ так, словно ждет продолжения.
— Неужели вы думаете, — говорит Цингэ, — что я позволю кому-то задавать лишние вопросы моему супругу… или его слуге, если он считает нужным кого-то в слуги взять? Мы дождемся приезда благочинного из ближайшего храма, он подтвердит, что все хорошо, и мы с вами поедем дальше. Я отправил слугу к вашему брату, он будет готов к вашему приезду.
Наградой ему становится улыбка А-Юаня.
— Простите нас, — говорит он. — Я только и делаю, что доставляю вам беспокойство. А теперь еще и…
А-Юань неловким жестом обводит комнату, словно затрудняясь выразить словами весь тот переполох, который случился утром — с того мига, как Цингэ перехватил его и шепнул: ступайте в комнату, я закончу здесь без вас, и А-Юань схватил его за руку. Мы же не можем его так бросить, воскликнул он таким же шепотом, и Цингэ склонился навстречу, ответил: вы с ума сошли, он болен! А-Юань замотал головой («Уже нет! Нет!»), шпилька выпала из его волос и со звоном поскакала по полу, и он глядел так, что под взглядом этих огромных глаз Цингэ позволил бы ему забрать с собой кого угодно.
Цингэ остался прикрывать отступление.
Было бы проще, если бы А-Юань не пожелал никого забирать с собой, сам по себе талант к очищению — благословение и только, а теперь их обвиняют едва ли не в связи с демонами… но этого Цингэ не собирается говорить ни А-Юаню, ни мальчишке, который глядит на него так, будто ждет, что Цингэ вытащит его за шкирку из комнаты и сбросит с лестницы.
— Все хорошо, — говорит он. — Перестаньте. Уже почти полдень, вы проголодались?
А-Юань виновато улыбается.
— Немного. Мы оба, — прибавляет он, тоже заглядывая Цингэ в лицо, словно проверяя, не рассердится ли он.
— Да, я помню, что юноши — сущая саранча, — усмехается Цингэ. — Я попрошу принести нам обед.
— Знаете… — начинает А-Юань ему в спину, и заканчивает на выдохе: — Если приедет благочинный, Ло Бинхэ будет точно знать, что мы с вами не женаты. На таких, как я, это оставляет след.
Цингэ оборачивается.
Мало им обвинений и вопросов, теперь еще и это.
— Вы уверены в этом?
— Да. Он сразу увидит и тогда будет вправе вернуть меня к отцу в тот же час.
Цингэ медлит, прикидывая. Будь они с А-Юанем только вдвоем… они уже втроем, тот мальчишку не бросит, и нужно, стало быть, решать задачу так, как она есть.
— Мы с вами можем пожениться сейчас, — говорит А-Юань, пока Цингэ раздумывает, и он спотыкается о свои мысли, как о камень. — Прямо в этой комнате. Если вы еще хотите.
У него не лицо человека, который собирается выйти замуж и жить счастливо. У него лицо человека, которого загнали к обрыву, и он прыгает в воду.
— Что ж, — отвечает Цингэ. — Значит, мы с вами поженимся сегодня. Когда мы вернемся в столицу, я дам вам развод, а Юэ Цинъюань сделает так, что эта новость не выйдет за стены вашего дома. Не бойтесь. Вы будете свободны.
— Но вы спрашивали меня прошлым вечером…
— …Хотите ли вы. Спрашивал. Если вы захотите, я с радостью приведу вас в свой дом. Тогда мы обойдемся без развода. Разумеется.
— Но если я не захочу…
— Все, что вы захотите и не захотите, — Цингэ усмехается. — А теперь давайте пообедаем перед тем, как совершать такие решительные поступки.
А-Юань с облегчением улыбается ему и кивает.
***
Цингэ представлял себе свою свадьбу как угодно — но не тремя поклонами, совершенными второпях перед импровизированным алтарем, с мальчишкой, ублажающим гостей на постоялом дворе, вместо родных, и еще — что он будет по-прежнему говорить своему юному мужу «вы», а тот — кажется, даже не знает еще его имени. Если только он не спросил у слуги, то ему неоткуда знать.
Прошлым вечером он целовал А-Юаня, а сегодня тот отчаянно краснеет, когда они встречаются руками, разом потянувшись за вином, и Цингэ не пытается к нему прикоснуться еще раз. Прошлым вечером, в темноте и ревущей за окном метели, все было проще, чем сейчас, среди яркого дня.
Вся эта свадьба кажется ему ненастоящей, представлением из театра теней, которое ничего не значит, но А-Юань уверяет, что его она коснулась, он почувствовал. Может быть, правда.
Вся эта свадьба встает между ними, как стена. Весь остаток дня — неловкое молчание. Ни щебета А-Юаня, ни его улыбок, а его новый слуга боится Цингэ до смерти, и весь остаток дня — мрачное ожидание неизвестно чего.
Потом стучат в дверь. Его просят спуститься, А-Юаня — тоже, Цингэ пытается все равно оставить его в комнате, хоть и понимает, ради чего все устроено. А-Юань оказывается рядом, касается его руки.
— Ничего страшного, — говорит он, улыбаясь, храбрясь. — Я пойду. Ведь они меня ждут. Вы же будете со мной, правда? Вы не позволите меня обижать?
— Никому, — просто отвечает Цингэ, и ладонь А-Юаня оказывается в его руке — совсем как утром.
Они спускаются по лестнице вместе, и внизу их уже ждут. Солдаты, монахи, благочинный. Ло Бинхэ.
Первое, что их встречает — обвинение, что Цингэ увез А-Юаня из дома… Цингэ не очень понимает, как так выходит, но сперва речь идет, вроде бы, о том, что он сделал это без согласия родителей, а потом — уже о том, что силком и запугав, оттого и от слуги его избавился, а потом — вроде бы, из рук любящего жениха, так что Цингэ слегка теряется, и его замешательство принимают за замешательство того, кто виновен. Ло Бинхэ прекрасно умеет именно то, что никогда не давалось Цингэ — искусно подавать обстоятельства с той стороны, с какой на них удобнее смотреть. Таким же талантом обладает, к слову, Юэ Цинъюань… но не Цингэ, нет.
Пока Ло Бинхэ договаривает, он слушает молча и мысленно прикидывает свои шансы оправдаться и вывернуть ситуацию так, чтобы было очевидно, что он, по крайней мере, А-Юаня не крал. Но пути такого не видит. Если он начнет оправдываться — дальше окажется виноват во всем на свете. Если уж Цингэ втягивают в войну, то воевать на чужом поле чужим оружием — значит, обречь себя на проигрыш.
Поэтому он просто позволяет Ло Бинхэ закончить, а потом спрашивает:
— И что с того?
Его слова падают в круг людей, как в воду, поднимая плеск и шум. Цингэ усмехается и смотрит Ло Бинхэ в лицо.
— Ну, пускай, — бросает он, — я его увез без согласия родителей, насильно, хоть у него и был любящий жених, и на нем женился. И что с того? Мы женаты. Мы провели вместе уже две ночи. Что теперь ты хочешь сделать?
Он замечает, как Ло Бинхэ оглядывается на благочинного, который, видно, должен провозгласить, что вовсе они с А-Юанем не женаты, но тот молчит — тоже не дурак терять лицо на глазах у всех ради денег, которые все равно протекут сквозь пальцы. А свершившийся брак тут уж подтвердить легко, раз А-Юань прав, и на таких, как он, след остается.
Цингэ не прибавляет себе этим чужого одобрения — но на А-Юаня, который прячет глаза от смущения, глядят едва ли не с сочувствием, и этого ему пока что хватит, а брак не расторгнуть только оттого, что кто-то его не хотел. Уж иначе половина браков на свете развалилась бы. Цингэ плевать, как к нему будут относиться эти люди, но по закону они сделать ничего не могут, и этот постоялый двор слишком близок к столице, чтобы закон не имел значения. И пока они сочувствуют А-Юаню, разговор о его силах и о мальчишке наверху не повернет в совсем уж неприятное русло.
Цингэ ненавидит играть словами, но драться он умеет.
Спор о законности их брака увядает, не начавшись, но зато начинает набирать обороты другой. Цингэ уже видит, как А-Юань собирается что-то сказать, сжимает его руку, чтобы остановить — и в этот миг распахивается дверь постоялого двора, и в зал шагают двое — первым мужчина, который кажется Цингэ смутно знакомым, вторым…
А-Юань вдруг вырывает у него руку и кричит:
— Цзю-гэ! Цзю-гэ!
А-Юань бежит через зал навстречу тому, второму, кидается ему на шею, смеется высоким, счастливым смехом. Он обнимает его поперек спины, прижимает к себе, до Цингэ доносится негромкое «…хорошо?» и звонкое, голосом А-Юаня «…не обижал!» Он мотает головой снова и ластится к брату, тот роняет муфту, не поднимает, вместо этого гладит А-Юаня по голове.
Цингэ встречается взглядом с Юэ Цинъюанем, и они кивают друг другу.
А-Юань уже ведет брата к нему сквозь толпу, тянет за руку за собой, и тот идет, подняв тонкое, острое, злое, надменное лицо, обрамленное темным сияющим мехом. Они с А-Юанем очень похожи, должно быть, но это Цингэ понимает умом — и по-настоящему сходства не видит вовсе. От черных мехов его лицо кажется еще белее, они падают с плеч Шэнь Цзю потоком черной воды.
— Добрый вечер, генерал Лю, — роняет Шэнь Цзю, голос шелестит, как ладонь по шелку, и А-Юань вдруг смеется, что-то шепчет брату, привстав на носки. Шэнь Цзю слушает, чуть склонив к нему голову, улыбается одними уголками губ, качает головой. — Генерал Лю Цингэ, — говорит он в ответ тихо.
— Добрый вечер, господин Шэнь, — отвечает Цингэ. — Цинъюань.
Цинъюань уже держит муфту брата А-Юаня. У него забавный вид, словно он только и делает, что носит за своим великолепным супругом вещи, которые тот разбрасывает.
— А, — продолжает Шэнь Цзю, все так же, негромко, тихим, шелестящим голосом — и теперь он шелестит змеиной чешуей по песку, — господин Ло. Вы напугали моего брата…
— Я?! — начинает Ло Бинхэ изумленно. — Позвольте, но этот господин уже признал, что именно он…
Шэнь Цзю улыбается почти слащаво.
— А вы пытались его остановить, да-да.
В его голосе появляются певучие нотки, воздух вокруг потрескивает и сгущается, как туча. Шэнь Цзю мимоходом касается его рукава, проплывая мимо.
— От всей души желаю вам, господин Ло, удачи во всех делах, — воркует он.
И только когда бедолага благочинный, с его толстым пузом, которому и так довелось сегодня впустую пробираться по сугробам, пятится от Ло Бинхэ прочь, отряхивая рукава, словно боясь замараться, Цингэ понимает, что сделал Шэнь Цзю, на ком женат Юэ Цинъюань. А-Юань умеет очищать и исправлять то, что пострадало; его брата дар тоже не обошел стороной. Вот только — совсем иной, и Цингэ от всей души уважает мужество Юэ Цинъюаня. Он не знает, решился бы сам жить в одном доме с человеком, который в сердцах может прикончить одним словом. Судя по тому, как небрежно проделал это Шэнь Цзю — даже и не злым словом, потом ничего нельзя будет доказать, вслух он ведь никого не проклинал.
Цингэ хмыкает и отступает с пути Шэнь Цзю, позволяя тому двинуться вверх по лестнице.
— Супруг мой, — говорит тот на ходу, — попроси подать нам чай, я устал с дороги.
Юэ Цинъюань усмехается и смотрит на окружающих доброжелательно и устало.
— Ты иди, Цингэ, — разрешает он. — Я здесь закончу.
Лю Цингэ — генерал ста побед, его имя гремит в столице, как медный гонг. Но когда Юэ Цинъюань, изящный, как ветка ивы, говорит: иди, я здесь закончу, Цингэ может только посочувствовать — всем.
***
— Разумеется, ты поступил верно, — говорит Шэнь Цзю, очень изящно поднося к губам чашку чая. — Ты не мог знать, когда мы доберемся сюда, и если бы ты спустился вниз, не заключив брака с генералом Лю, вероятно, сейчас был бы уже на пути домой. Это очень разумный поступок. Теперь мы попросим генерала Лю написать нам письмо о разводе, — продолжает он, — но, в сущности, нам не требуется никому его показывать. Достаточно, чтобы ты выглядел незамужним человеком в глазах столицы.
Цингэ разглядывает их обоих, сидящих за столом. А-Юань — как котенок, играющий во дворе, растрепанный, взъерошенный, диковатый и тем прелестный. Его брат — взрослый кот, холеный, непременно черный и гладкий, дивного изящества, и на Цингэ он щурится тоже как кот, только что не выпускает когтей.
— Генерал, — повышает голос Шэнь Цзю, — будьте любезны — письмо.
— Сейчас? — спрашивают Цингэ и А-Юань хором.
Шэнь Цзю поднимает бровь.
— А к чему тянуть? Я приказал, письменный прибор сейчас принесут.
— И какую причину вы хотите, чтобы я указал?
Шэнь Цзю тонко улыбается.
— Можете написать, что мой брат ревнив и просил вас не приводить в дом наложников. Я в любом случае не позволю взять его в свой дом ни одному человеку, у которого уже есть супруг.
Цингэ пишет.
Шэнь Цзю следит за его рукой поверх своей чашки и, едва тот ставит последнюю черту, вытягивает лист у него из-под руки одним мгновенным движением. Встряхивает, подносит ближе к глазам, слегка щурясь. Внимательно читает в тишине, удовлетворенно кивает.
— Вот так. Благодарю вас, генерал Лю.
— Дай мне, — просит А-Юань, протягивает руку.
Шэнь Цзю, не глядя, отдает ему бумагу. А-Юань читает тоже, улыбается чему-то.
— Теперь в столице можно будет найти подходящего…
А-Юань с треском разрывает бумагу пополам. Шэнь Цзю вздрагивает и оборачивается к брату.
— Что ты делаешь?!
Цингэ следит за пальцами А-Юаня: пополам, еще пополам, еще пополам, на мелкие клочки. Поднимает на него глаза, но А-Юань на него не смотрит, отзывается вместо этого:
— Вчера вечером генерал Лю просил меня стать его мужем.
— Ты и мужчин-то еще не видел, кроме него и Ло Бинхэ, — говорит Шэнь Цзю. — В столице много…
— Он красивый, добрый, и мне нравилось, когда он меня целовал, — смеется А-Юань.
— Целовал — тебя?
Шэнь Цзю разворачивается к Цингэ всем телом, тот встречается с ним взглядом.
Мир гаснет.
Голос А-Юаня пробивается к нему, как сквозь толщу воды.
— Ты даже не спросил! — кричит он так, что у Цингэ звенит в ушах. — Ты же видел, что он меня ничем не обидел! Почему ты даже не спросил?!
— Что я должен был подумать? — спрашивает Шэнь Цзю, и Цингэ, потрясенный, слышит виноватые нотки в его голосе. — Ты — один — наедине с ним, и эта история с Ло Бинхэ…
— Он не Ло Бинхэ!
Ладонь А-Юаня, прохладная и исходящая теплым, медовым светом, лежит на лбу Цингэ. Он находит ее ощупью, и А-Юань склоняется над ним в тот же миг.
— Что я должен был подумать? — повторяет Шэнь Цзю смущенно. — Я…
— Как ты? — спрашивает А-Юань.
Цингэ медленно моргает.
— Как будто меня лягнула лошадь и прямо в лоб, — признается он, и А-Юань смеется.
— Да, Цзю-гэ может… не сердись на него, пожалуйста. Это я виноват, я ввел его в заблуждение. Хорошо еще, что он ничего не сказал!
Цингэ опирается ладонью о пол и с усилием садится. Рука А-Юаня соскальзывает с его лба, об этом он думает с сожалением.
— И что было бы, если бы сказал?
— То, что говорит Цзю-гэ, даже сам Цзю-гэ не всегда может исправить.
А-Юань гладит его по лицу.
— Ты сердишься?
— Нет.
— Я тогда тебе соврал, — щебечет А-Юань, — это не я целовался с Ло Бинхэ, а он меня поцеловал, я очень испугался в тот раз, и потому Цзю-гэ разозлился, конечно, он подумал, что… он поторопился. Он меня очень любит. Но я хотел выйти за тебя замуж, и…
— Выйти за Ло Бинхэ ты тоже сперва хотел, хоть и испугался его! — резко говорит Шэнь Цзю. — Забыл, как это было? У меня твои письма до сих пор лежат!
А-Юань опускает глаза.
— Тогда все было иначе.
Он трогает руку Цингэ так, словно ждет, что тот его оттолкнет. Цингэ берет ее в свою, переворачивает ладонью вверх.
— Вот, как мы с вами поступим, — говорит он, кончиком ногтя обводя линии на ней, — я напишу письмо снова и отдам его вашему брату. Вы поедете в столицу с ним и проведете там, скажем, месяц, этого достаточно, чтобы познакомиться со всеми мужчинами, которые вас стоят. Если после этого вы решите, что хотите быть моим мужем, я с радостью введу вас в свой дом. Если нет — вы будете свободны. Вот и все.
— Вы не хотите меня больше? — робко спрашивает А-Юань. — И надеетесь, что я увлекусь кем-то еще? Это потому что я хотел выйти за Ло Бинхэ? Но…
Цингэ поднимает его ладонь к губам и целует.
— Я надеюсь, что через месяц вы скажете мне, что будете моим мужем. Но ваш брат прав — вы еще ничего не видели в столице. Я помог вам случайно, но может случиться так, что в столице вы встретите человека, которого полюбите. Что мы с вами тогда будем делать?
— Месяц, — повторяет А-Юань, глядя на него.
Цингэ чуть улыбается.
— Месяц.
А-Юань стискивает его пальцы.
— И вы будете навещать нас весь этот месяц!
Цингэ кивает.
***
— Цингэ! — кричит А-Юань, и он оборачивается.
А-Юань бежит к нему по дорожке между стен дома, слегка задыхаясь, с непокрытой головой, и с вечернего неба на него снова сыплется снег. На ногах у него — шелковые домашние туфли, плащ распахнут, и Цингэ глядит на него, пораженный, и говорит:
— Вы с ума сошли?
А-Юань добегает до него и с размаху хлопает его обеими ладонями в грудь. Цингэ пошатывается — от неожиданности, а не потому что удар силен, сил у А-Юаня — меньше, чем у котенка, он не поднимает ничего, тяжелее книги. Ему и не нужно.
— Это вы сошли с ума! — кричит он. — Вы! Уходите! Бросаете меня! С этими!
— С этими?
— С этими!
Цингэ смеется, просто не может сдержаться, и А-Юань немедленно бьет его кулаком в грудь.
— Вы обещали, обещали, обещали! — сердится он.
Цингэ делает шаг к нему, обхватывает А-Юаня, поднимает его — легкого, почти невесомого — и несет обратно к дому, надеясь только никого не встретить по пути, кроме слуг. Слуги в доме Юэ Цинъюаня лишнего болтать не станут.
Он думает, что тот будет вырываться, но А-Юань затихает, кладет ладонь ему на плечо и только выговаривает негромко:
— Вы ведь сами велели мне этот месяц знакомиться со всеми подряд, а теперь, когда я знакомлюсь, вы просто уходите в середине приема? Это нечестно, нечестно!
— Я не люблю приемы, — мягко отвечает Цингэ. — Смертельно скучно.
— И вы уходите поэтому?!
Мимо мелькают черные заснеженные кусты, один из них веткой едва не цепляет плащ А-Юаня, и Цингэ только чудом успевает уклониться. Он идет по дорожке, перед ним — узкая стежка шагов А-Юаня на свежевыпавшем, пушистом снегу, и Цингэ думает: какие маленькие у него ноги! И — вспоминает вдруг крыльцо постоялого двора, А-Юаня на нем — растерянного, с его изящными ногами, легкого, совсем одного. Обнимает его крепче.
— Только поэтому.
— Только поэтому? — спрашивает А-Юань снова, заглядывает ему в лицо.
— А почему вы хотели бы, чтобы я ушел?
— Я хотел бы, чтобы вы меня ревновали, — простодушно говорит А-Юань.
— И ушел, потому что мне тяжело смотреть, как вы говорите с другими мужчинами?
— Да, что-то вроде… не смейтесь!
— Я не смеюсь, я смеялся, когда впервые услышал это от моего брата. Но вас трудно ревновать, по вам заметно, насколько вам безразличны все, с кем вас знакомят.
— Вы мне не безразличны.
— Да, но у нас с вами нет времени поговорить вдвоем, а говорить при всех — бессмысленно. Поэтому я ушел.
А-Юань вздыхает и утыкается лицом ему в плечо.
— Если нас сейчас кто-то увидит, вам придется на мне жениться чуть ли не завтра, — бормочет он.
— Так вы выбежали из дома босиком в расчете на это?
— Нет… нет, Цингэ! Так вы несете меня, потому что я легко обут?!
— Да.
А-Юань издает раздосадованный стон. Цингэ слегка улыбается.
— Возможно, еще потому что мне приятно вас обнимать. Но если кто-то заметит ваше отсутствие и узнает, что вы вытворяете…
— Мой жених и так все знает.
— Месяц едва начался. Еще рано принимать решения, помните?
А-Юань что-то бормочет ему в плечо.
— М?
— Я говорю, — тихо повторяет А-Юань, — лучше вас я все равно никого не найду.
— Вокруг вас много хороших людей.
— Я вам завтра покажу.
— Что вы мне покажете?
— Приходите завтра к обеду и увидите сами.
Цингэ опускает его на ноги у двери дома на глазах у слуг. Ни он, ни А-Юань не обращают на это внимания. Среди них нет чужих, и этого довольно.
— Придете? — нетерпеливо спрашивает А-Юань.
— Приду. Ступайте в дом, простудитесь, и будет много вопросов.
А-Юань обиженно глядит на него, исчезая за дверью.
***
— ...вы так полагаете? — спрашивает А-Юань.
Он сидит напротив Цингэ, за крохотным столиком, и ему на волосы ложится мягкое сияние раннего утра зимы. Он, безмятежный, уютный, немыслимо хорош собой этим утром, и Цингэ каждый раз с трудом отводит от него глаза.
Кроме Цингэ здесь еще двое мужчин — господин Янь, которому прочат место второго секретаря императора, и господин Фэн — из знаменитой ученой семьи. У обоих нет супругов. В придачу — Шэнь Цзю, который благосклонно наблюдает за тем, как его брат щебечет с ними, а в придачу — тонкий, как былинка, и такой же бледный младший брат господина Яня, который с самого утра не произнес еще ни слова, кроме еле слышного приветствия.
— Я читаю очень много, — продолжает А-Юань, — но, по правде говоря, я предпочитаю полезным книгам романы. Совсем недавно — и месяца не прошло — мне случилось прочесть роман про юношу, который, услышав, что его родители дали согласие на брак с неприятным ему человеком, сбежал из дома и направился к своим родным, живущим в другом городе, надеясь найти у них убежище, а по пути встретил мужчину, в которого влюбился…
— Действительно, роман скорее вредный, — соглашается господин Янь. — Из тех, которые заполняют головы юношей странными фантазиями. Должно быть, закончился он все же скверно?
— Вообразите — нет, — весело отвечает А-Юань. — Юноша добрался до родных и вышел замуж за мужчину, который пришелся ему по душе. Правда, прежде им пришлось месяц подождать, чтобы убедиться в крепости чувств друг друга. Значит, господин Янь считает, что мечтать о любви — дурно?
— Все юноши мечтают о любви, второй господин Шэнь. Но когда приходит время выйти замуж, им стоит положиться на тех, кто знает жизнь лучше. К тому же, мы все понимаем, что история, которую вы рассказали, никак не могла случиться, а между тем, она может внушить юношам, не покидающим обычно дома, неверные представления о том, что ждет их за порогом.
— Отчего же она не могла бы случиться? — с любопытством спрашивает А-Юань.
— Помилуйте, второй господин Шэнь! — господин Янь смеется. — Вы ведь прекрасно понимаете, как для юноши важна честь! Кто же по доброй воле возьмет себе в супруги того, кто себя так запятнал? Достаточно было бы и пренебрежения родительскими советами, но ведь в пути могло произойти что угодно.
— Значит, вы полагаете, что никто, — задумчиво тянет А-Юань.
— Несомненно, второй господин Шэнь. И потом — господин Шэнь, вы позволите затронуть при вашем брате тему деликатную?
— Прошу вас, господин Янь, — лениво отзывается Шэнь Цзю. — Я тоже с интересом послушаю.
Его, кажется, все это забавляет.
— Видите ли, второй господин Шэнь, после такого путешествия ни один мужчина не может быть уверен даже в том, что дитя, которое родится в браке, — его собственное. Когда юноша один, на дороге… произойти могут самые недостойные вещи.
— Вот как… — тянет А-Юань и вдруг оборачивается к Цингэ. — А вы что скажете, генерал Лю?
— Мое мнение вам известно, — отзывается Цингэ. — Я уже, помнится, обсуждал с вами этот роман как раз, когда вы его читали.
— Да, и тогда вы высказали мнение, которое не совпадало с мнением господина Яня, — упрямо говорит А-Юань, глядя ему в глаза. — Разве не так?
Цингэ вздыхает.
— Все верно, второй господин Шэнь. У меня мнение другое, но я — военный. Мой опыт во многом такого толка, что его не принято упоминать там, где есть незамужние юноши.
— Но это же не значит, что вам была бы безразлична честь вашего супруга! — говорит господин Янь.
— Мне были бы небезразличны здоровье и жизнь моего супруга, — режет Цингэ. — Репутация — пустая болтовня. Я не бываю в столице по несколько лет, какое мне дело до того, что тут говорят обо мне?
— Но отсутствие почтения к старшим?
— Да, это очень дурно, — легко соглашается Цингэ. — Но случись мне самому выбирать между почтением к родителям и жизнью с человеком, которого я не терплю, я был бы непочтительным сыном.
Господин Янь звонко фыркает.
— Вы же не хотели бы, чтобы ваш брат…
— Безусловно, не хотел бы. Но потому что его могут обидеть посреди дороги, а не по причинам, названным вами.
— А как же ребенок? — спрашивает А-Юань, улыбаясь. — Что вы сказали бы, генерал Лю?
— Мы о ребенке моего брата или о ребенке моего гипотетического встреченного посреди голого поля мужа, второй господин Шэнь?
— Предположим, о ребенке вашего гипотетического мужа.
— Если я, второй господин Шэнь, люблю этого юношу, то и ребенок этот будет моим. Он кровь от его крови, не вижу причин им пренебрегать.
— Вы, может быть, скажете еще, что простили бы и намеренную измену?
— Не знаю, — помедлив, отвечает Цингэ. — У меня нет супруга, и мне трудно судить, как я поступил бы, узнав об этом. Не знаю, господин Янь.
А-Юань розовеет и улыбается.
— Как интересно пошел разговор, — застенчиво говорит он. — А ведь там, в романе, даже и не было никаких детей и измен.
Шэнь Цзю негромко смеется.
— А вы как считаете, господин Фэн? — спрашивает А-Юань.
Тот ставит на стол перед собой чашку чая. Глядит на А-Юаня, задерживается взглядом на Цингэ и мягко, негромко отвечает:
— Я сказал бы, второй господин Шэнь, что мнения генерала Лю достаточно для всех нас. Но генерал Лю справедливо заметил, что в столице он почти не бывает, поэтому его гипотетическому, — он слегка выделяет это слово, — супругу придется быть готовым к тому, что вокруг него — роман не самого приятного содержания. И в этих обстоятельствах мнение генерала Лю оправдано, разумеется. Юноша, который сумеет выдержать тяготы походной жизни, вероятно, из тех, кто способен покинуть родительский дом в поисках лучшей доли. Что же до меня — то я предпочел бы, чтобы мой будущий супруг так не поступал.
А-Юань только что лишился одного из своих — гипотетических — женихов, но Цингэ не уверен даже, что он это заметил: слишком откровенно он улыбается.
***
А-Юань играет «Осеннее небо в степи над Хуйчжоу». Играет хорошо, играет так, что в комнате почти что встает холодный сырой воздух, серое небо, поникшие головы трав, желтые и бурые, ложащиеся в поле под первым инеем.
Цингэ мрачно на него глядит не из-за того, как он играет — а из-за того, что.
Последний дурак знает, что «Осеннее небо» написал супруг генерала Мэна, сгорая от безответной любви к нему, пока тот таскался по шлюхам и наложникам. Изо всех песен, которые можно было сыграть, А-Юань выбрал эту. То, как откровенно он отдает предпочтение Цингэ — почти неприлично, правду сказать — и так уже всем известно, и Цингэ лопатками чувствует чужие взгляды.
Может быть, А-Юань и выглядит умирающим от любви, но Цингэ хорошо видит, как он знакомо склоняет голову, пряча улыбку, видит, как глядит на него Шэнь Цзю, и прекрасно понимает, что А-Юань его бессовестно дразнит. Больше того — Цингэ знает даже, за что: еще и получаса не прошло, как он отказался поцеловать А-Юаня, и тот отколотил его ладонью по плечу и умчался, возмущенный.
Возможно, стоит удлинить срок до пары месяцев, думает он мстительно.
Возможно, стоит…
А-Юань глядит на него из-под длинных ресниц, и Цингэ знает, что под этим взглядом — только сократить и способен. Спорить с А-Юанем он не умеет, не хочет и не может.
— Зачем вы ему это позволяете? — спрашивает он еле слышно Шэнь Цзю, который любовно наблюдает за братом.
— Потому что это забавно, генерал Лю, — сообщает Шэнь Цзю.
Ему забавно. Забавно ему.
— Он портит свою репутацию.
— О, нет, сейчас — вашу, и я позабочусь, чтобы все поняли это именно так.
Цингэ усмехается и качает головой, не отрывая взгляда от мягких черных волос А-Юаня.
— Позаботьтесь, — отвечает он, не поворачиваясь к Шэнь Цзю.
Когда все расходятся и они остаются втроем, А-Юань подходит к Цингэ так близко, что может положить голову ему на грудь. Иногда этот фокус ему удается, и Цингэ обнимает его в ответ, притягивает к себе, но сейчас только гладит прядку у виска.
— Ведете себя сегодня отвратительно, — говорит он.
А-Юань прикрывает глаза, словно получает похвалу, и все-таки льнет к нему. Его голова опускается Цингэ на плечо. Шэнь Цзю наблюдает за ними насмешливо.
— Вам не понравилось, как я играю?
— Играете вы чудесно. Вы прекрасно знаете, за что я на вас сержусь.
Цингэ обнимает его за талию.
— Я побью вас в первую брачную ночь за такие выходки, — добавляет он.
А-Юань целует его в подбородок.
— Непременно побьете. Хотите, побейте сейчас. Попросить Цзю-гэ не вмешиваться?
Шэнь Цзю ухмыляется.
— Я сделаю лучше.
Он шагает к ним, берет А-Юаня за руку и отнимает его у Цингэ. Тот пытается упираться, жалобно спрашивает:
— Зачем, Цзю-гэ?
— Потому что играть нужно по правилам, — режет тот. — Ты, кажется, собирался месяц перебирать женихов. Перебирай, а на генерале Лю висеть не смей.
А-Юань глядит на брата так, что Цингэ давно бы уже сложил к его ногам все, что ему только хочется. От Шэнь Цзю ему достается только любовный легкий шлепок по затылку.
— Стань и стой подальше, — велит он. — Иначе запру на весь месяц в дальнем дворе. Там ты совсем никаких генералов не увидишь.
— Где вы берете сил с ним справляться? — спрашивает Цингэ, любуясь на возмущенного, надувшегося А-Юаня.
— Я не беру, — Шэнь Цзю играет длинным темным локоном брата. — Я его избаловал, генерал Лю, вы же видите.
— Он вас слушается.
— Ах, это, — Шэнь Цзю тонко улыбается. — Для этого нужно быть его старшим братом. У вас не получится. Я видел вашего младшего брата — он прелестен, но, кажется, его ведь не может остановить никто, кроме вас, если он чего-то хочет? С А-Юанем все так же. И вы с ним не справитесь никогда. Вы к этому готовы?
— Мне нравится, когда он капризничает и сердится, — просто отвечает Цингэ, и А-Юань улыбается ему так нежно, что захватывает дух.
— Да, пока что нравится. Но вам ведь придется прожить с ним не один день, генерал Лю.
— Если он сможет каждый день своей жизни вот так дуться…
— Я не дуюсь, Цингэ!
— …нет, А-Юань. Вы никогда не дуетесь. Но он и не должен быть сильным, храбрым и ответственным, хотя он все это умеет, — Цингэ хмыкает. — Все это должен я. И позаботиться о нем должен я. Так что, если он сможет продолжать в том же духе — значит, я справился. А он должен капризничать, целоваться, читать все, что ему хочется, и быть счастливым.
Шэнь Цзю задумчиво глядит на него.
— Кстати, А-Юань, я нашел то издание, которое вы спрашивали, — прибавляет Цингэ, и А-Юань оживляется.
— Правда?
— Да, после полудня вам его пришлют.
Шэнь Цзю тянет брата за локон, который так и зажат в его пальцах.
— Я отвернусь на несколько минут, — говорит он с улыбкой. — Ты слышишь, А-Юань? Меньше палочки.
Он разжимает пальцы — и А-Юань летит через комнату к Цингэ, падает в его руки, смеясь. Подставляет для поцелуя губы, обхватывает его за шею обеими руками.
Цингэ цапает его, как кошка ловит птичку, целует в губы, зарывается лицом в его волосы, пахнущие благовониями — и А-Юанем. Цингэ дышит им, чувствует, как его смех отдается во всем теле.
Если я смогу видеть тебя каждый день, — думает он, и это значит — он будет счастлив.
***
— Генерал Лю, — с упреком говорит Шэнь Цзю, входя в комнату, — кажется, мы с вами договаривались, что вы заберете А-Юаня через час после…
— Сейчас, — уточняет Цингэ. — Я приехал за ним.
— Простите?
Несколько мгновений они в замешательстве смотрят друг на друга.
— Вы не привезли его обратно? — медленно спрашивает Шэнь Цзю.
— Я не видел его со вчерашнего дня.
Шэнь Цзю разворачивается в тот же миг, бросается к двери, но Цингэ хватает его за локоть.
— Вы…
— Его никто не видел с утра! — бросает Шэнь Цзю ему в лицо. — Один из слуг сказал, что видел у ворот вас, я предположил, что он сбежал с вами раньше времени… да пусти же меня! — кричит он и вырывает у Цингэ руку.
Шэнь Цзю на глазах у Цингэ переворачивает дом вверх дном. А-Юаня видели в саду; А-Юаня видели в кухне; А-Юаня видели в его комнате; мальчишка, помогающий на конюшне, клянется, что он уехал с Цингэ.
— Он лжет, — говорит Цингэ. — Я не видел его со вчерашнего дня.
— Он не лжет, — огрызается Шэнь Цзю, — и лучше бы лгал! Из того, кто лжет, можно достать правду, а он верит, что А-Юань ушел с тобой!
Шэнь Цзю мучительно стискивает руки — жест, какого Цингэ никогда прежде у него не видел.
— Выйди из дома, — приказывает он. — Я могу его найти, но если ты тут останешься, то до вечера не оклемаешься. Ну, пошел!
Цингэ бросается к выходу, и у него за спиной сила Шэнь Цзю растет над домом, как волна, затапливает его тьмой, раскрывается, как чудовищное крыло. Цингэ чувствует разом кровь и гарь, словно на поле боя, на зубах хрустит сухой песок, хоть он стоит на зимнем ветру, и, через миг после того, как он вырывается из дома, тьма ударяется о стены, как прилив о скалы.
Выплескивается на улицу через стену, полосой черной воды льется по ней, и Цингэ вдруг видит — маленькие следы сквозь темноту, полные медового света. Он подумал однажды — какие маленькие у А-Юаня ноги…
— Не стой! — кричит воздух, в котором стоит гарь, и пыль, и боль.
Цингэ взлетает в седло.
Они мчатся по городу наперегонки — он и темнота, и Цингэ старается не видеть, как она истончается и бледнеет, старается не думать о том, что случится, когда у Шэнь Цзю кончатся силы. Кто-то шарахается с его пути, чей-то лоток рассыпается брызгами, осколками, попав в полосу темноты, кружатся в воздухе перья птицы, которая порхнула сквозь нее, кто-то кричит, стучат копыта коня, а Цингэ смотрит только, как маленькие следы превращаются в ленту закатного золота, А-Юань уже не идет сам, и тьма ищет — что? Его дыхание? Воспоминание о нем в воздухе?
Они летят.
От темноты уже — клочья, они тянутся по ветру, летят рваными лепестками, дымом от костра, и золото следов А-Юаня в них едва видно. Налетает порыв ветра, и Цингэ кажется — все, все…
Темнота — удар сердца — наливается темно-алым, как кровью, становится гуще и хлещет вперед. Она и пульсирует, как кровь, толчками текущая из раны. Цингэ не хочет думать, что там с Шэнь Цзю.
Темнота с размаху ударяется в ворота дома на окраине, разлетается брызгами крови, бьется в них снова и снова, как человек, колотящийся, разбивая руки, хлещет — и на глазах у Цингэ навстречу вспухает такая же черная волна, наваливается на Шэнь Цзю, как убийца, душащий жертву, топит в себе, и у него на глазах две тьмы бьются друг с другом. Они задевают деревце у ворот, и то корчится, иссыхая, они задевают лоскут ткани, валяющийся на земле, и тот рассыпается серой пылью.
Цингэ не может вмешаться.
Шэнь Цзю слабеет с каждым мигом, и вот — только черные, сытые и жирные щупальца колеблются у ворот дома и медленно сворачиваются.
Воздух чист и тих.
Цингэ слышит собственное дыхание, фырканье своего коня, кажется — слышит звук, с каким снежинки падают на землю.
***
Он попадает внутрь через стену. Забирается на дерево со спины коня — на холодном гладком стволе почти до середины ни единой ветви — ползет по длинной толстой ветке и, примерившись, задержав дыхание, прыгает вниз. Тьма сторожит явно не только ворота, и Цингэ больше всего боится коснуться стены хотя бы случайно.
У него под ногами с треском ломаются ветки, он наваливается на голые, засыпанные снегом кусты, но удерживается. Выходит на дорожку, прикидывает, как пройти к дому и не нарваться на слуг, здесь тихо, очень тихо, может быть, здесь никого и нет…
Здесь никого нет или ему просто никто не попадается, когда Цингэ добегает до входа в главный дом. Тьма опутывает его зримо, спускается с крыши, лежит на стенах, как мох, Цингэ мечется вдоль них, и каждое окно заплетено тьмой, как паутиной.
— Пожалуйста, хватит, — вдруг говорит А-Юань за очередным окном, его голос слышен так отчетливо, словно он стоит рядом. У него слабый, задыхающийся голос, умоляющий голос, от которого Цингэ пробирает дрожью. — Пожалуйста. Пожалуйста, не надо больше.
— Вышел бы за меня замуж, и было бы по-хорошему, — спокойно отвечает Ло Бинхэ. — А теперь у меня времени нет ждать по капле. К вечеру сюда уже заявится кто-нибудь.
А-Юань отзывается сдавленным плачем боли.
— Я больше не могу, — шепчет он. — Я правда больше не могу. У меня больше нет.
Цингэ бы лучше умер, чем это слушать, не в силах войти внутрь. Будь у него время, хоть немного еще времени — он нашел бы, как пробраться туда, через дальние крылья. Не может быть так, чтобы не осталось ни щелочки.
Времени у него нет.
Цингэ делает шаг назад. Выманить Ло Бинхэ во двор — бессмысленно, он никуда не пойдет из-под надежной защиты своей силы. Значит, остается войти к нему.
Тьма вела себя почти как живой сторож, когда набросилась на Шэнь Цзю. Цингэ сгребает горсть снега в ладонь, швыряет в стену, смотрит, как тьма бросается на него волной и тут же опадает, признав безопасным. Всего миг — но ему показалось, что паутина на стене истончилась, подалась следом за всей тьмой. Недостаточно, чтобы пройти человеку. Ей нужно занятие подольше.
Цингэ сбрасывает с плеч верхний слой одежды. Вот здесь, на углу. Тогда он успеет добраться до окна, тогда он успеет выбить его и попасть внутрь. Цингэ не допускает даже мысли, что ставни окажутся прочнее, чем он думает, что это потребует у него на долю мига больше.
Сама по себе одежда — чушь, такая же безопасная, как снежный комок. Горячая кровь дело исправит. Тьма подумает, что жрет живого человека, так хочет надеяться Цингэ. Он закатывает рукав и полосует руку ножом, не глядя, как кусок мяса. Ему не больно.
Ему больно от рыданий А-Юаня из комнаты.
Кровь хлещет на одежду и хлещет слишком медленно. Лучше бы, чтобы ее было больше.
Цингэ не может себе позволить потерять больше. Тогда от него не будет толку.
На холодном воздухе от нее поднимается пар, как от свежего мяса. Цингэ и чувствует холод открытой раной, но на это плевать.
Ком его одежды летит в стену, а он — к окну, почти очищающемуся от черных нитей. Плечо отзывается болью от удара, что-то еще полосует его сбоку, но Цингэ уже вваливается внутрь в треске древесины. Они с Ло Бинхэ врезаются друг в друга, опрокидываются вместе и Цингэ успевает только увидеть ярко-алую, как кровь, ленту, которая тянется от А-Юаня к нему. Та, что принадлежала Шэнь Цзю, была густой и темной, эта светлая, легкая, и так же пульсирует и прерывается.
Дальше Цингэ не видит ничего. Боль рушится на него, как удар плети, и Цингэ, уже теряя сознание, бьет ножом тело под ним, снова и снова, снова. Ему кажется, он умирает, но вот еще удар, и он заносит нож.
— Не смей! — кричит А-Юань исступленно.
Цингэ вдруг охватывает холодом. Вокруг темно — так темно — и он не находит сил поднять руки снова.
***
Когда он открывает глаза, А-Юань почти лежит у него на груди. Цингэ приподнимает руку, но она отзывается такой болью, что он оставляет эту мысль. Шевелит другой, ее придавливает тело А-Юаня, но она не болит. Цингэ высвобождает ее, тянется его обнять — и А-Юань отшатывается в тот же миг.
— Не трогай меня!
Цингэ щурится.
Случилась какая-то страшная ошибка? Он не так понял Ло Бинхэ? Он вообще все не так понял? Он…
Ему, наконец, удается разглядеть А-Юаня в сумерках, справиться с плывущей головой, в которой все звенит, и тот сидит в странной позе, спрятав от него обе руки, низко опустив голову, и спутанные волосы заслоняют его лицо.
— Я не мог тебя перевязать, — говорит А-Юань хрипло. — Я боялся, ты умираешь. Или уже умер. Я слушал, как бьется твое сердце.
— Перевязывать не так трудно, — тихо отвечает Цингэ.
— Не в этом дело. Я теперь… — А-Юань показывает ему обе чистые белые ладони, словно они чем-то измазаны. — Я как Цзю-гэ теперь. Только Цзю-гэ умеет с этим справляться, а я — нет. Я его убил. Я не хочу, чтобы ты тоже… тебя тоже… Цингэ, — говорит он с отчаянием, — а я ведь уже поверил, что у нас все будет хорошо!
— А твой брат, — говорит Цингэ, — в детстве он много кого убил?
— Нет, но…
Цингэ ловит его за руку, и А-Юань кричит от ужаса, пытается вырваться, дергает ее на себя так, что Цингэ шипит от боли, мотаясь за его рукой, а потом — дергает его на себя сам. А-Юань падает ему в руки.
— Что ты делаешь, — кричит он, — пусти, пусти, пусти, тебе нельзя!
Цингэ притискивает его к себе до боли и целует куда попало — в ухо, в светлую полоску щеки.
— Если твой брат не убивает, кого не хочет, — говорит он, — и ты не будешь. Ты понял?
А-Юань в его руках хватает воздух ртом, сглатывает — и обмякает разом.
— Хорошо, — говорит Цингэ. — Теперь посмотри на меня.
А-Юань что-то сдавленно шепчет.
— Что?
— Это еще опаснее, — беспомощно повторяет он. — Это самое опасное. Цингэ, не заставляй меня. Пожалуйста, не заставляй.
Цингэ перестает его обнимать, только чтобы погладить по лицу. Руки у Цингэ в крови, обе, и он марает щеку А-Юаня. Тот замирает под его рукой, жмурится так, что, наверное, у него будет болеть потом голова.
— Ну, — шепотом спрашивает Цингэ, — и что же теперь? Ты будешь прикидываться слепым всю нашу жизнь?
— Я спрошу у Цзю-гэ, как лучше, и тогда, наверное… — А-Юань прерывисто вздыхает.
— Ты ничего мне не сделаешь. И я не стану бояться собственного мужа.
Цингэ целует длинные, мокрые от слез ресницы.
— Посмотри на меня, — упрашивает он. — Я знаю, что ты ничего мне не сделаешь, потому что не хочешь.
— А если нет?
— Не убьешь же ты меня одним взглядом, — Цингэ улыбается и целует его снова. — Открывай глаза, и пойдем домой.
А-Юань судорожно вздыхает снова. Обеими руками берется за его одежду. Поднимает ресницы медленно, медленно. Смотрит на Цингэ с недоверчивым ужасом.
— Вот и все, — говорит тот безмятежно. — Вот у кого самые красивые глаза в этом городе.
А-Юань слабо улыбается. Чуть-чуть.
Цингэ хватает.
***
Шэнь Цзю кутается в одеяло. Он выглядит не бледным даже — белым, как траурное платье — все время мерзнет и старается не вставать лишний раз. Какие там проклятья — Цингэ не думает, что он сможет подножку кому-нибудь подставить ближайшие пару месяцев. Правда, и А-Юань этого тоже не может; Цингэ уж не знает — и никто вообще, по правде говоря, не знает — будет ли он теперь кого-нибудь проклинать, когда сил наберется, но на самом деле — он такой же бледный и дрожащий, как брат, вот только вместо одеял — прячется в руки Цингэ. Полулежит у него на груди, когда тот сидит на диване, уткнувшись лицом в сгиб его шеи, слабый и тихий. Слишком уж много забрал у него Ло Бинхэ.
— Если бы я знал, что он демон… — сказал однажды Шэнь Цзю с бессильным гневом и тут же осекся.
Если бы он знал, что Ло Бинхэ демон — забрал бы А-Юаня сам; выдал бы его за Цингэ еще там, на постоялом дворе; прикончил бы Ло Бинхэ на месте, а не скользнул по нему слабеньким, человеческим проклятьем.
— Зачем ему понадобился А-Юань? — спросил Цингэ однажды, пока тот на миг ускользнул за книгой. — Что с ним было не так?
— А что с демоном может быть так? — огрызнулся Шэнь Цзю беззлобно. — Он же весь из дурной силы… ну, представь, Лю — идешь по пустыне, жара, жажда, подыхаешь, а тут — колодец. И новый непонятно, когда найдешь. Он потому и выходить за него замуж испугался, что Ло Бинхэ отхлебнул от него с одного поцелуя. Понял?
Цингэ молча кивнул.
А если колодец плачет и просит перестать вычерпывать воду, это просто значит, что все бурдюки заполнить не получится. Что ж тут непонятного.
Подготовка к их свадьбе мчится вперед так, что Цингэ думает — они смогут пожениться дней через пять, хотя это безобразие, в сущности. Еще до конца этого проклятого месяца. Больше всего ей занимаются Юэ Цинъюань и брат Цингэ.
До свадьбы остается день, когда Цингэ с А-Юанем засиживаются в его комнате у огня. Цингэ поглаживает его по спине, и тот вздыхает и жмурится, а потом вдруг шепчет:
— Цингэ!
— Ммм?
— А помнишь, ты сказал — у меня самые красивые глаза в городе?
— Хмм, — отзывается Цингэ с сомнением, потому что нет, он не помнит. Наконец, что-то такое всплывает: в доме Ло Бинхэ, да… — Да, — говорит он вслух. — А что?
А-Юань касается носом его щеки.
— Только в городе? — мурлычет он. — Только-то?
Цингэ замирает.
Впервые с тех пор, как они дома, А-Юань произносит что-то такое, и он почти не дышит, когда говорит в ответ:
— На всем севере.
А-Юань примолкает на миг и обиженно спрашивает:
— А на юге у кого глаза красивее моих?
— Ты страшно ревнивый, — фыркает Цингэ. — Так нельзя. Это порок для мужа.
— Да, я знаю. Ты ведь со мной уже даже развелся из-за этого.
А-Юань кладет голову ему на плечо. Легонько царапает ногтем край его одежды.
— И все равно… — бормочет он, надувшись, искоса поглядывая на Цингэ.
— Самые красивые, — серьезно говорит тот. — Повсюду.
Цингэ наклоняется поцеловать самые красивые повсюду глаза, и А-Юань тихонько смеется.
Они так сияют.