Work Text:
1.
Впервые они засыпают вместе по чистой случайности — Чан отключается еще до того, как они досмотрят серию, и Феликсу не хватает решимости его разбудить.
Кровать узкая, места для двоих едва хватает, но Феликс совсем не против. Чувствовать рядом чье-то присутствие, слышать успокаивающее ровное дыхание — приятно. Он возится, укладываясь удобнее, пару минут разглядывает Чана: во сне он выглядит как будто моложе, но зато его усталость видна невооруженным глазом. Хочется провести по щекам пальцами, погладить, выражая поддержку и заботу самым знакомым языком, ощутить тепло и мягкость кожи.
Вместо этого Феликс прижимается лбом к его плечу и закрывает глаза.
Позже, сквозь сон он чувствует, как Чан обнимает его, вместе с одеялом притягивая ближе, но когда просыпается утром — в постели он оказывается один.
Чана он встречает на кухне. Тот смущенно улыбается и просит в следующий раз все-таки его разбудить, чтобы он никому не мешал, и Феликс кивает, почему-то не находя сил сказать, что он был совсем не против.
2.
Период камбэка — то еще испытание. Тело ноет, мышцы протестуют каждый раз, когда Феликс засыпает, свернувшись в узел на полу в очередной комнате ожидания. Он не жалуется — ему нравится такая жизнь, — но при настолько забитом графике начинаешь больше ценить простые вещи. Их, на самом деле, немного: вернуться домой пораньше, вкусно поесть, не задумываясь о том, какими отеками это грозит, принять горячий душ в конце долгого напряженного дня.
Или поспать в своей постели, завернувшись в любимое одеяло, а не спальный мешок.
Феликс уже укладывается, когда Чан падает рядом с ним, утыкаясь лицом в матрас.
— Пять минут, — бурчит он. Феликс едва разбирает слова, двигаясь к стене. Чан поворачивает голову, и его губы складываются забавной трубочкой. — Я полежу пять минут и залезу к себе.
Феликс кивает и улыбается, устраиваясь на подушке. Сил на то, чтобы попросить его остаться, почему-то снова не находится.
Чан не уходит ни через пять минут, ни через десять. Феликс осторожно касается его плеча и обнаруживает, что Чан спит, дыша приоткрытым ртом и мило нахмурившись.
Это даже хорошо — так не нужно набираться смелости, чтобы попросить о чем-то, что кажется важным, вслух.
Он засыпает, надеясь, что Чан не проснется от неловких попыток его укрыть и шевелений под боком, но утром снова оказывается один. На этот раз Чан только благодарно кивает и ничего не говорит.
Феликс пожимает плечами и думает, как в следующий раз — если он, конечно, случится, — сказать ему, что извиняться, даже взглядом, совсем не обязательно.
3.
Следующий раз и правда случается, но Феликс думает, что ему приснилось. Он явно помнит, что посреди ночи кто-то его обнимал. Кто-то теплый и пахнущий парфюмом Чана.
Может быть, ему и правда приснилось. В последнее время такое случается постоянно — Феликс добирается до кровати, измотанный репетициями и тренировками, и падает без сил, а по утрам, зависая в ванной с зубной щеткой во рту, пытается понять, почему образы во снах имеют черты Чана. Это странно и непривычно, но не пугает, как должно было бы напугать. Они всегда были близки, и то, что в моменты усталости подсознание ищет защиты там, где получает ее всегда, совсем неудивительно.
Вот только еще ни разу объятия не ощущались настолько живо.
Феликсу даже кажется, что одеяло с одного края примято не так, как обычно, но это, наверное, тоже от усталости. Чан бы не стал посреди ночи забираться к нему в постель, ничего не говоря, а потом так же молча уходить.
Это просто сон. Ему могло присниться что угодно.
Правда, это не объясняет, почему Чанбин смотрит на него, подозрительно прищурившись. Но задумываться об этом некогда — начинается новый день.
4.
Феликс просыпается от того, что кровать прогибается, будто кто-то присаживается на край. Он сонно моргает, пытаясь привыкнуть к темноте, трет лицо ладонями, зевая. Силуэт подозрительно похож на Чана, и Феликс уверен, что все еще спит — до того, как слышит его голос:
— Спи, — тихо говорит Чан. Феликс хмурится, приподнимаясь на локтях, но кивает, закрывая глаза и откидываясь на подушку.
Наверное, он и правда не до конца проснулся и перепутал реальность со сном.
И то, что через пару мгновений кто-то ложится рядом, обнимая со спины и утыкаясь носом в затылок, ему тоже только кажется. Он нащупывает чужое запястье, натыкается на теплый металл цепочки.
Подсознание убаюкивает Феликса, убеждая, что это браслет Чана, и он расслабляется, накрывая его ладонь своей.
Следующим утром подушка пахнет Чаном, и Феликс выходит из комнаты, намереваясь его расспросить, но решимость пропадает, будто ее и не было, когда он застает Чана, сонного и растрепанного, на диване с ноутбуком.
Феликс улыбается, на секунду замирая, и решает, что это неважно.
5.
Ему жарко настолько, что хочется скинуть с себя не только одеяло, но и толстовку следом. А еще — тесно, словно кто-то прижимает его к стене, подпирая собой.
Феликс ворочается, укладываясь на другой бок, и теряется, понимая, что Чан спит, держа руку на его животе.
Если бы он не спал, Феликс спросил бы, что это значит. Феликс бы завалил его вопросами и не отставал до тех пор, пока Чан не скажет правду — почему-то кажется, что ему тоже не хватает смелости озвучить то, что важно озвучить, — но не будить же его ради этого.
Они все знают, как плохо у Чана со сном. Они все знают, что застать его в постели до рассвета можно редко. И именно поэтому Феликс молчит.
Правда, снова заснуть у него тоже не получается, и до самого утра он лежит, разглядывая Чана и думая, как было бы здорово, если бы они оба могли сказать то, что, он уверен, им обоим хочется сказать.
Феликс про себя уже давно все понял, но от этого проще не становится. Ему неловко и страшно, и в другой жизни, кому-нибудь другому он бы сказал, что не нужно бояться и не нужно врать себе. Даже если признание не приведет к взаимности, признаться нужно. Так будет лучше — для всех сторон, которых это касается.
Но другой жизни у него нет. И второго шанса у него нет. Зато есть ответственность, в разной степени лежащая на плечах каждого из них, и добавлять Чану проблем он не намерен.
Если бы только понимание этого хоть на мгновение уменьшало желание его поцеловать.
Когда Чан начинает возиться, явно уже проснувшись — задолго до звонка будильника, Феликс проверял телефон пару минут назад, — Феликс закрывает глаза и притворяется спящим. Он ждет, не до конца понимая чего именно, но, когда Чан на короткую секунду прижимается губами ко лбу, не сдерживает громкий выдох. Чан не вздрагивает, не отстраняется резко — может быть, не осознает, что Феликс не спит, — но все равно поднимается, напоследок погладив по волосам и поправив одеяло.
Так странно слышать его удаляющиеся шаги. Так странно чувствовать, что сейчас — идеальный момент встать и пойти следом, и не решаться пошевелить хотя бы рукой, даже когда Чан выходит из комнаты.
Так странно через полчаса видеть, что Чан ведет себя, будто бы ничего не было, и молчать самому, соглашаясь на правила игры, о которой Феликс до сегодняшней ночи даже не знал.
Наверное, так будет лучше. Для них обоих.
И Феликс не знает, правда ли он верит в то, что думает, или просто пытается себя в этом убедить.
+1
Это становится своеобразной традицией. Теперь Феликс знает: Чан приходит к нему, когда он уже спит, проводит рядом несколько часов и уходит до того, как Феликс проснется.
Каждый раз, когда Феликс не обнаруживает его рядом с собой, внутри что-то тянет. Он не против, правда не против, и его нисколько не заботит, что Чан так поступает, не спрашивая его. Он и сам иногда, когда становится совсем невыносимо, приходит к кому-нибудь в обнимку с подушкой, ложится рядом, прижимаясь лбом к чьей-нибудь спине, — и это нормально. Ему нужны прикосновения. Ему нужно — иногда сильнее, чем обычно, — чье-нибудь присутствие рядом. Так проще заземлиться и осознать себя здесь и сейчас.
Это нормально.
А то, что они с Чаном о происходящем молчат, — нет.
Феликс не знает, где найти слова, как вообще их искать, если он замирает, стоит только подумать о перспективе разговора. Он привык обсуждать то, что его волнует, а не хранить в себе то, что не дает покоя, но это будто бы другое. Важнее всего, что было раньше.
Он не уверен, что готов к последствиям.
Подсознание гадко напоминает ему, что, даже если он решится поднять эту тему, Чан вполне может начать все отрицать. Или сказать, что больше такого не повторится, включить свой лидерский голос и заверить Феликса, что это ничего не значило.
Проблема в том, что Феликс хочет, чтобы это что-то значило. Но переубедить Чана сложно, да и ситуация, кажется, к спорам не располагает.
Феликс говорит себе, что так будет лучше. Может быть, все скоро закончится, и ему стоит просто наслаждаться этими мгновениями, пока есть возможность. Может быть. Ему хочется знать, что думает Чан, но молчание звучит громче любых слов.
Это все еще странно — знать, что Чан уходит, и понимать, что тот делает все, чтобы Феликс его не поймал.
Это все еще странно — но привыкнуть можно ко всему.
Вот только тянет внутри от этого не меньше.
Они проводят так еще несколько ночей — жаль, что не подряд, но хотя бы раз в пару недель Феликс спит не один. За пределами спальни ничего не меняется, жизнь идет своим чередом, и между ними нет никакой неловкости. Словно день и ночь — не только разное время суток, но и разные вселенные, и Феликс не знает, какая из этих вселенных ему нравится больше.
Он просыпается в очередной раз, когда Чан забирается под одеяло. Феликс перекидывает через него ногу, придавливая собой к кровати. Это легко можно списать на то, что он просто перевернулся во сне, но по тому, как Чан напрягается, Феликс догадывается, что он все понимает.
Понимает — и ничего не говорит.
На границе сна Феликс сжимает его руку и пытается произнести то, что хочется произнести больше всего остального, но язык не слушается, и он засыпает раньше, чем успевает вымолвить хоть слово.
А затем его будят неловкие попытки Чана выбраться из кровати.
И на этот раз получается все — и найти слова, и заставить себя их сказать, и даже не отвести сонный взгляд от удивленного и будто бы напуганного Чана:
— Не уходи.
Чан смотрит на него неверящим взглядом. Феликс кивает.
— Я знаю, что это не первый раз, — продолжает он. В тишине комнаты голос звучит хрипло и неровно, но спокойно. — И я не против. Можешь остаться.
Чан расслабляется постепенно. Сначала тревога исчезает из его взгляда, затем он начинает ровнее дышать. Кладет руки Феликсу на поясницу поверх одеяла, и тот фыркает, ворочается и перекладывает его ладонь так, чтобы она касалась толстовки.
— Я на самом деле этого хочу, — тихо говорит он, и Чан кивает — скользит подбородком по макушке, — и остается.
Когда позже Феликс тянется выключить будильник, Чан по-прежнему лежит рядом.
И за последние несколько месяцев это утро — самое доброе.