Work Text:
Что снаружи стемнело, Хаби понимает, только когда свет от экрана компьютера начинает резать глаза. Он устало трет веки и пультом включает лампу — неярко, надеясь, что тусклый желтый быстрее выгонит его домой. Он не успевает отложить пульт, как к нему стучатся.
— Можно? — спрашивает Флориан, заглядывая в приоткрытую дверь.
Хаби точно знает, что тренировка закончилась три — он бросает взгляд на циферблат — даже три с половиной часа назад, и команда давно должна была разойтись. Немногие автомобили, что остались на парковке, принадлежат штабу и персоналу, не игрокам.
— Заходи, Фло, — кивает Хаби, и Флориан просачивается в щелку, хотя мог бы распахнуть дверь полностью. Мальчишка нервничает: натягивает рукава лонгслива на костяшки и глядит куда-то поверх плеча Хаби, облизывает сухие губы. — И садись.
Он падает на стул по другую сторону стола, точно пациент на приеме, и Хаби отодвигает ноутбук, убирая лишнюю стену. Игроки ценят, когда ты смотришь им в глаза и говоришь на одном языке (немецкого Хаби вполне хватает), когда не возвышаешься над ними непреложным авторитетом школьного директора. Флориан упорно изучает стену с фотографиями: леверкузенский «Байер» и его немногие триумфы. Пришел он, конечно, не за этим.
— У вас есть время? Может, я в другой раз...
Хаби скользит взглядом по экрану, где выстроились в ряд свежие цифры от физиотерапевтов, на стопку бумаг (иногда он не верит, что работает в футбольном клубе, а не в бухгалтерии), и кивает — для игроков время у него есть всегда.
— Давай. Давай, я слушаю. Хочешь что-то спросить?
— Да, наверное, — роняет Флориан и снова молчит. Хаби вспоминает, как мало тому лет — еще совсем мальчишка.
Тот не знает, что руководству уже пришел запрос от «Сити» — ничего конкретного, всего лишь вежливый интерес. Зимой, конечно, ничего не случится, а о будущем лете даже Хаби думает с опаской: чего ждать? Это так похоже на ощущение, когда ты замираешь в туннеле перед выходом на стадион и понимаешь, что через два часа будешь знать исход. Но пока ты хлопаешь товарищей по спине, пока поправляешь щитки и шнурки, пока выходишь на влажный газон — все возможно. Вероятности всех триумфов и поражений сменяют друг друга ежесекундно до самого финального свистка.
Так и здесь. Как знать, может, Флориан Вирц примерит в июне голубую форму, а может, поднимет со своей Германией над головой кубок в черно-белом. Хаби, конечно, будет болеть за Испанию, но картинка в воображении дивно хороша.
Флориан трет высокий лоб, оттягивает от шеи воротник, точно резинка сдавливает ему горло, и поворачивается к Хаби — резко, как животное на свет фар.
— Мне кажется, я опять чувствую колено.
Хаби понимает три вещи сразу. Первая: страх жуткой травмы Флориана еще не отпустил. Должно быть, забыть характерный хруст «крестов» ему не удается, и лекарство тут только одно: играть и побеждать. Вторая: цифры от врачей и тренеров по физподготовке придется пересмотреть, а Флориан вполне может посидеть на лавке в Лиге Европы. И третья: тот врет.
«И ты ждал три часа, чтобы это сказать?» — можно было бы его спросить, но разговор и без того достаточно нескладный. В скупом желтом свете глаза Флориана видятся карими, хотя, кажется, обычно отливают зеленью. Или нет — у Хаби не было шанса присмотреться.
— Боишься? — мягко интересуется Хаби.
— Нет, — отвечает тот слишком быстро и в доказательство мотает головой. — Не боюсь, просто... не хочу сделать хуже. Не хочу опять.
— Это очень по-взрослому, спасибо, Фло. Тогда будем осторожнее. Кофе? Или чай?
Нельзя пожить в Англии и не научиться пить чай. Для кофе поздновато, особенно тем, кому наутро подниматься на тренировку (впрочем, Хаби еще ничего, в форме, не без удовольствия бегает со своими круги и пинает мяч в двусторонке), но Флориан пожимает плечами. Он снова уставился на галерею достижений «аптекарей», и Хаби отчаянно хочется пообещать ему, что в мае они добавят на стену еще одно фото. Но нельзя — он запрещает себе эти опасные притягательные мысли.
— Тогда воды, вот, — он наливает в чистый стакан из своей бутылки, которая стоит на столе, и Флориан выпивает залпом, как крепкий алкоголь.
И что все-таки у него на уме? Хаби перебирает в голове,что могло бы заставить его заявиться к тренеру затемно. Отчего он мог бы прийти — и все же промолчать. Влез в дурную историю? Просто тревожится? Неприятности с агентами, или хочет просить трансфера?
— Я пойду, — Флориан поднимается, аккуратно подвигает стул и, похоже, ждет разрешения.
— Да, конечно. Обещали снег, так что веди осторожно, — зачем-то добавляет Хаби, хотя такая степень заботы кажется уже почти неуместной.
Но Флориан наконец улыбается, кивает и обещает не гнать. Когда он уже у самого выхода, а его ладонь ложится на дверную ручку, Хаби все-таки решается окликнуть его.
— Это точно все, что тебе хотелось спросить?
Флориан не оборачивается, замирает, и Хаби даже сквозь ткань одежды видит, как напрягается его спина, как беспокойно сжимаются лопатки. Несколько секунд слышно, как тикают настенные часы.
— Нет, тренер, — произносит Флориан, и Хаби жалеет, что не видит выражения его лица. — Мне, наверное, и правда не стоило вас дергать.
***
Ночью, когда сон все не идет, а сценарии будущего воскресного матча крутятся в голове, Хаби тянется к телефону. Записывает несколько строк, чтобы не забыть наутро: «Але, угловой, левый фланг», «Йонас, выдвигаться на их восьмерку»... А потом добавляет короткое «Фло». Что-то не так, и надо перехватить неприятности до того, как они начнут разъедать ржавчиной надежные связи команды. Или разъедать самого Флориана, который, похоже, не может разобраться в себе. Неудивительно, но все равно настораживает.
— Отложи телефон, — сонным шепотом произносит Нагоре. — Совсем ночь.
— Спи, — говорит ей Хаби и осторожно убирает со своей подушки ее длинные темные волосы.
Сам он ворочается еще с полчаса, а просыпается до рассвета. Встает тихо, стараясь не разбудить жену, прислушивается к спящему дому и выезжает из гаража, когда еще не спал утренний туман. Диктор по радио рассказывает про грядущие забастовки фермеров, звук немецкой речи снова привычен, как когда-то.
До того, как сонная команда высыпает на тренировочное поле, Хаби успевает набросать заметки на предстоящую тактику, переговорить с ассистентами («Да, дадим им пару дней отдыха — заслужили») и размяться на дорожке. Он, уже в бутсах и шарфе, ждет их, меряя бровку шагами, пока расставляют конусы и манекены на разминку.
— Тренер, щитки надели? — смеется Йонатан. — Никакой пощады, несмотря на ваш почтенный возраст.
Кто-то — Лукаш? — отвешивает тому подзатыльник. Хаби думает, как легко радоваться и шутить, когда все идет, как надо. И как не хочется вспоминать, что так бывает не всегда. Он ищет Флориана глазами: тот натягивает перчатки и глядит себе под ноги, на жизнерадостную зеленую траву газона. К нему подкатывается мяч, и Флориан подцепляет его мыском, кладет на подъем, изящно поднимает на грудь, чтоб потом поймать бедром. Трудно не любоваться — немецкая футбольная школа не выпускает технарей, но ее дети умеют быть скупо-безупречны в своих движениях. Выверены до миллиметра.
Когда атакующая группа практикует удары, Хаби старательно смотрит на Алехандро. Как тот бьет щечкой, придавая мячу мучительно медленное вращение. Удар сильный, хлесткий и точный. Сетка натягивается на мгновение.
— Хорошо, хорошо, Але! — кричит он ему по-испански, и Алехандро показывает большой палец в ответ. Хаби раздумывает, насколько непрофессионально будет вызнать номер де ла Фуэнте и намекнуть ему, как парень пригодился бы летом. Да, он использует положение.
Штанга гудит, и с нее градом срываются капли конденсата. Матей разводит руками во вратарских перчатках, как бы говоря, что лети это в створ, его снесло бы в ворота вместе с мячом. Флориан вскидывает от досады руки.
— Ничего, — хмыкает Гранит, — значит, в матче залетит.
Флориан неопределенно ведет плечом и улыбается одной стороной рта. Видно, что не верит, но то ли не хочет спорить, то ли опасается оказаться в глазах команды готовым сдаться.
— Залетит, — подтверждает Хаби, и Флориан дергается на его голос, хотя только что отцеплял от шипов налипшую влажную землю. — Когда будет нужнее всего, тогда и залетит, побереги удачу.
Кривая улыбка выравнивается, между губ мелькает белый просвет зубов. Хаби много может рассказать о том, как в сетке ворот оказываются самые невероятные мячи, но это уже не его история. Его давно закончилась и вышла, в общем-то, счастливой, не хуже других. У Флориана хватает таланта, чтоб его сюжет получился долгим и ярким, лишь бы не оборвался случайной неудачей.
— Если вы так говорите, — бросает он с неожиданной смелостью. Удивительно, как вчера он не находил себе места, а теперь лучится задорной уверенностью. Должно быть, прошлые печали оказались глупостью или пустяком. Как же хорошо, думает Хаби, когда одна ночь способна стереть сомнения и смятение. Особый дар молодости.
Впрочем, он спешит с выводами. На тактике он проецирует на экран состав, привычный от игры к игре, и, как поколения тренеров до него, рисует на доске цветные стрелки. Джереми поднимает руку и спрашивает, как быть при потерях — сразу ли лезть в отбор. Гранит делает пометки в блокноте. Терапевты сказали, что Флориан «готов целиком и полностью», поэтому послезавтра будет в старте, а отдохнет в четверг. Если что, есть еще полтора дня, чтобы передумать.
Хаби замечает, что Флориан все больше смотрит не на доску — на него, и вопросительно поднимает брови. Взгляд Флориана едва успевает переметнуться на расстановку без мяча.
Можно бы и удалить короткий пункт из заметки, но Хаби отчего-то оставляет.
Вечером Нагоре говорит ему, что на пару дней улетает в Испанию. Дети с ней, и Хаби отвозит их в аэропорт Дюссельдорфа. Она привычно желает ему победы, и он целует ее в смуглую щеку.
— Я позвоню вечером, — обещает она.
Но Нагоре не звонит — ближе к полуночи от нее приходит сообщение, что они дома, устали и любят его. Хаби как раз откупоривает бутылочку пива. В «приличном» командном чате, где есть тренеры и ассистенты, обмениваются фильмами на вечер. В том, что имеется еще и «неприличный» чат, где игроки кидают друг другу мемы, видео и сплетни, Хаби видится что-то школьное. Точно его футболисты (некоторые из которых шагнули за тридцать) на деле не взрослее его старшего сына.
***
В субботу накануне игры команду лучше не перегружать: они тянутся в зале, прогоняют стандарты и выслушивают последние поправки к тактике, отшлифованные новостями про травмы соперника. Хаби почти забыл о беспокойстве и собирается в кои-то веки выспаться, а не сидеть, изучая чужие матчи, до трех утра, но его ловят на парковке.
Флориан прячет ладони в карманы куртки, на шее у него массивные наушники — так посмотришь, и обычный студент, а не футболист, на котором висит ценник в сто миллионов. Цифрам, впрочем, веры нет, хотя любой, у кого есть глаза, легко поймет, что на поле тот уже двигается как суперзвезда завтрашнего дня.
Они молча смотрят, как Патрик влезает в свой «Мерседес» и мигает фарами, прощаясь. Хаби вдруг замечает, как испортилась погода: начал накрапывать дождь.
— Подвезите меня, — просит Флориан.
— А как ты утром добрался? — удивляется Хаби.
— Йонас подбросил. Мы живем в одной стороне.
«А почему Йонас не может подкинуть тебя обратно домой?» — стоит спросить Хаби, но он молчит. Вспоминает несостоявшийся разговор и понимает, что отталкивать нельзя. На доверие отвечают доверием, особенно когда в твоих руках власть решений.
— Не стой под дождем, — кивает Хаби и жмет на кнопку на автомобильных ключах.
Он вводит в навигатор адрес, пока Флориан защелкивает ремень безопасности, и не включает радио, чтобы не перебивать внешними звуками неизбежный диалог. Флориан рушит тишину, только когда они выезжают на автобан.
— Вы когда-нибудь творили такую херню, что могла бы стоить вам карьеры?
— Не припомню. В глазах окружающих — возможно, сам я ни о чем не сожалел. А что, есть планы? — Хаби усмехается и бросает взгляд на пассажирское сиденье, но лицо Флориана сохраняет серьезность. От этого неуютно, и момент обретает неприятную, гнетущую значительность, которую едва удается уловить.
— Да. Нет, не знаю. Не сделаю, так буду потом злиться на себя, а сделаю — черт знает, чем закончится. — Он упирает локти в колени и роняет голову на подставленные руки. Хаби хорошо видна половина его лица: еще по-юношески неровная кожа щек, резкая линия скулы.
Хаби сворачивает с автобана и включает дворники сильнее: морось сменилась ливнем, и потеки бегут по лобовому стеклу, размазывая вид. Только габаритные огни светятся яркими точками. Надо следить за дорогой, но он то и дело оборачивается — теперь Флориан смотрит в окно.
— Это важнее футбола? — интересуется Хаби, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Он почти физически ощущает, как против воли пробивается акцент.
— Нет, — Флориан мотает головой. — Нет ничего важнее. Но это почти футбол. Понимаете?
Хаби не понимает. Не понимает еще долгих десять минут, которые его автомобиль петляет по улочкам в поисках нужного дома. Когда он тормозит, а навигатор объявляет, что они у цели, Хаби не готов к тому, что Флориан, отстегнув ремень, подастся к нему и прижмется губами к губам. Сухо, коротко и горячо, только чтоб отпрянуть через несколько безвыходных секунд.
— Фло, — выдыхает Хаби. — Это плохая мысль. Обещаю тебе, мальчик, что очень плохая.
Он не говорит: «У меня есть жена, и я люблю ее», что правда (и всегда было ею). Не говорит: «Мне не нравятся мужчины, извини». Не произносит неизбежное про тренера и подопечного. Флориан сглатывает, его кадык дергается вверх-вниз, а сам он бледнеет — или это свет первого фонаря, который в пасмурный день зажегся до срока? Нет, в Германии ни один фонарь не посмеет отклониться от расписания...
Да что за чепуха лезет в голову?!
Хаби трет висок и спешно нажимает на аварийку: они стоят тут уже куда дольше положенного. Флориан застегивает до подбородка молнию куртки.
— Думаете, я не знаю? — бросает он с неожиданным равнодушием. — Спасибо, что подвезли.
Дверь автомобиля хлопает, и Хаби упирается лбом в прохладный изгиб руля. Не оттолкнуть, думал он каких-то полчаса назад. Не подвести доверие! Он грязно, в полный голос ругается на испанском, включает музыку и жмет на газ. По дороге он превышает сотни на полторы евро.
В пустом безмолвном доме он садится за компьютер и старомодно распечатывает завтрашний состав. «Ф. Вирц, 10» выступает на белом листе, точно буквы становятся выпуклыми и осязаемыми. Можно зачеркнуть, сказать, что травма, и дать парню время собрать голову.
«Парню ли? — спрашивает Хаби сам себя. — Не прикрывай им свое малодушие, Алонсо».
Он берет черный фломастер и закрашивает строку в списке игроков плотным прямоугольником. Но не звонит и не пишет никому — все ради команды.
***
Мяч сваливается у Флориана с ноги, и чужой крайний защитник устремляется вверх по флангу, параллельным курсом к их воротам несется нападающий. Флориан не успевает, задевает ногу третьего номера, и судья безжалостно свистит.
Хаби отлично видно с бровки, как тот выхватывает желтую и как Флориан ругается, рискуя немедля получить вторую.
— Да что с ним сегодня?! — слышит Хаби за спиной свой штаб. — Как подменили. Ты на цифры глянь, вот...
Первый помощник озвучивает потери, неточные пассы и проигранные единоборства. Уже желтая на счету.
— Снимаем его, — проговаривает Хаби. — Снимаем Фло. Надим размялся, готов? Давайте, и быстро.
Что его меняют, Флориан понимает не сразу. Крутит головой, щурится, пытаясь разглядеть номер на табло, вопросительно показывает на себя, уточняя, надо ли уходить. Он далеко, на противоположном фланге, и судья велит ему выйти за кромку прямо там. Надим, коснувшись газона, выбегает на замену. Хаби пытается докричаться до Джереми, показывает Виктору, как ему стоит открываться за медленным центральным защитником противника, и в то же время следит, как Флориан обходит поле. Голова опущена, гетры стянуты до лодыжек, щитки зажаты в руке. Он бросает их неподалеку от скамейки, и Хаби с неловкостью, так нехарактерной для его лет, ждет, приблизится ли тот, чтоб пожать руку. На стадионе полно болельщиков, и если Флориан сразу упадет на лавку, Твиттер будет пестреть спекуляциями про «разлад в раю». О, если б они знали!
Флориан идет к нему, на поле миг затишья, и Хаби оборачивается навстречу, протягивает ладонь, но вместо дежурного рукопожатия, жеста формальной вежливости, Флориан обхватывает его. Хаби чувствует, как пальцы сжимают ткань его пиджака у лопаток, холодный влажный лоб утыкается в шею, а дыхание — горячее, еще сбитое после бега — обжигает кожу. Он мимолетно гладит Флориана по коротко остриженной голове, задерживает ладонь у затылка. Все это длится несколько вдохов, прежде чем Флориан шепчет:
— Я понимаю, тренер.
И делает шаг назад. Ему бросают бутылку, и он жадно пьет большими редкими глотками, пока Хаби пытается вспомнить, с кем они играют, какой счет и кого вообще он выпустил на поле. Голова пустая и звонкая, точно с похмелья.
— Фло, — произносит он, и тот оборачивается. К лицу у него прилипло несколько травинок, влажная футболка темнеет на груди. Надо продолжить, надо что-то сказать, и Хаби выдавливает: — Как колено?
Флориан смеется и трет костяшками переносицу, выражения его лица не разобрать.
— Все нормально, клянусь. Лучше не бывает! Просто... психанул, не берите в голову.