Жизнь господина Цзяна

Фестиваль духов должен был начаться через три дня. За это время господин Цзян У рассчитывал спокойно добраться до Уханя, запастись там кое-какими полезными вещами, и поехать дальше, к тому небольшому местечку, откуда когда-то давно прибыл в Бейцзин — учиться, строить карьеру, жить. Всё равно поиск родственников провалился.
Каждый год господин Цзян У чувствовал неодолимое желание вернуться в Юньмэн и каждый год откладывал визит. Говорил, что у него много незаконченных дел: то сын неудачно упал, занимаясь хоккеем, то жена слишком загружена работой, потому нужно присмотреть за делами дома, то с дочерью — один парень, две девушки, ещё один парень, поступление в университет, сессии, парни, слёзы, угрозы уехать учиться за границу. Как будто господин Цзян У стал бы возражать! У северных соседей есть что подчерпнуть, а куда подальше — это к матери. У госпожи Цзян знакомств, может, и немного, зато каждое — золотая чаша.
В этом году жена одним росчерком согласовала доверенности на имущество, сын отправился в Харбин с товарищами и девушкой, дочь обложилась дорамами и санься, пока зять выяснял, куда и как его командируют. При этом по какой линии, господин Цзян У предпочёл не знать.
Увы, дочь после тщательного изучения массива литературы решила стать заклинателем. У неё, видите ли, и клан на примете имеется, а что до перспектив в карьере — всё преходяще, а самосовершенствование вечно. Было это десять лет назад, и молодую госпожу Цзян отец неукоснительно поддерживал в этом начинании, пресекал попытки матери наставить ребёнка на путь истинный и твёрдо верил, что у неё всё получится.
Пока у неё получились муж-дипломат — что среди общины заклинателей, что среди обычных людей — и сданная в руки мужниной родни внучка. Следующего ребёнка дочь твёрдо решила отдать на воспитание Цзян У, перед тем испросив разрешения. Господин Цзян У не возражал.
А теперь он ехал в Юньмэн.
— Приметы хорошие, — говорила дочь на прощание. — Путь будет лёгкий.
Зять по телефону предостерёг от необдуманных покупок и посоветовал прихватить монетки на счастье и бумажные деньги. Шутник, но серьёзный.
Жена обещала объявить в розыск, если через неделю господин Цзян У не выйдет на связь.
Ну а сын просто не ответил на звонок. Молодёжь.
Дорога была хорошей, а это значило, что можно сильно не торопиться. Спокойно приехать, пройтись по рынку, по магазинам, подобрать одежду.
Вспомнить старые легенды, которыми очень и очень давно младших воспитанников пугали старшие. Про дух заклинательницы, которая не смогла найти нигде покоя, так и бродит по древнему причалу, спрашивая у встречных о своём сыне. Про тень в красном, за которой тянется река крови. Про скрытый от людей Призрачный город, куда можно попасть несколько раз в год — а выйти неизвестно когда.
Про гуляющую гору.
К этому тоже нужно было подготовиться.

В Ухане господин Цзян У не стал задерживаться больше необходимого. Зашёл к одному старому знакомому, с которым осушил пару чашек чая и перебросился парой слов о прежних временах, да и засобирался дальше. Пришлось только ненадолго задержаться и пройтись, кроме рынка и нескольких магазинов, по мелким лавочкам: зять настаивал, что без ритуальных денег и хороших талисманов господину Цзян У будет тяжело. Причин объяснить не смог, но в необходимости таких покупок клялся кровью нерожденных, что в его кругах считалось серьёзным. Господин Цзян У прислушался к его словам и только уточнил, какого рода талисманы уважаемый зять считает необходимыми в первую очередь и где их лучше покупать. Зять не отказал в помощи, ещё и сумел по телефону поторговаться.
Так или иначе, в Юньмэн господин Цзян У прибыл вечером. Заглянул в старый детский приют, давно опустевший, забрал заказ у улыбчивого господина Нгуена в его лавочке и отправился к заброшенному домику недалеко от древних причалов.
Там господин Цзян У, предварительно очертив защитный круг и повесив талисман на дверь, открыл чемоданчик и вытащил на свет то, что забирал совсем недавно у старого вьетнамца.
Белые-белые одеяния.
Господин Цзян У осторожно повесил их на вешалку, извлёк доули с белыми шёлковыми лентами и положил бережно на стол. Разделся, аккуратно сложил повседневную одежду стопкой, рядом поставил европейские ботинки, облачился в белоснежные одеяния и обулся в мягкие белые сапоги.
Переложил в карманы необходимые мелочи — как покупные, так и привезённые с собой, — надел доули на голову и вышел в ночь. Спохватившись, вернулся, переложил в чемоданчик снятую одежду, оставил записку на всякий случай, стёр круг, снял талисман и покинул навсегда заброшенный домик. На причал, чтобы поприветствовать призрак женщины или уточнить, не знает ли она пути, господин Цзян У не пошёл. Она могла его не пустить и была бы права, скорее всего.
Живым не стоит посещать Призрачный город.

Когда господин Цзян У не был господином, не имел несколько особых допусков, не считался одним из наиболее ценных судебных медицинских экспертов и не закончил даже обычную школу, среди жителей Юньмэна широко распространилась история о некоем Ху Лине, который явился из ниоткуда и вёл себя так, словно вокруг него Империя Мин, но никак не Китайская Народная Республика; взрослые называли его безумцем, а истории — бреднями, дети же слушали и пересказывали самое важное: Ху Лин попал в тот самый Призрачный город накануне Фестиваля духов во времена, когда правил Цзяньвэнь из династии Мин, провёл там несколько дней в игорном доме, а потом сумел выбраться в мир живых… Да, так и говорил — в мир живых.
Некоторые помогали этому молодому старику, пока за ним не пришли. После никто не видел Ху Лина, спустя пару лет и сам он забылся.
Но господин Цзян У помнил.
Помнил и где был найден несчастный.
Место это ничем не выделялось среди прочих, кроме одного: под покровом ночи несколько раз в году, по слухам и по словам Ху Лина, там можно было увидеть призрачную траву, от которой в небо взмывают блёклые комочки света. Сам господин Цзян У никогда её не видел вживую, но сумел отыскать рисунки и более точное описание. Ещё там говорилось, что лучше всего искать призрачную траву при рассеянном лунном свете, поскольку в ясную ночь её видно очень плохо. Поскольку небо бороздили облака, господин Цзян У не сомневался, что отыщет — и в самом деле, когда луну ненадолго затянуло, он увидел бледное сияние этой травы, а ещё — тропу, которую она скрывала.
И которая, как считалось, вела прямиком в Призрачный город.
Господин Цзян У коснулся белых шёлковых лент, прикреплённых к краям доули, напомнил себе, что вряд ли кто-то станет всматриваться в его лицо, и отправился в путь по узкой тропе.

Призрачный город выглядел как огромная площадка реконструкторов, если бы кто-то поинтересовался мнением господина Цзян У. Только был настоящим, как бы это ни звучало, и полным не только разнообразной нечисти, но и заплутавших живых людей. В последнем господин Цзян У усомнился, так как слышал от разных коллег, что очень даже живые заклинатели иногда сюда приходят. Но обычно заказывают кое-какие вещи отсюда по каталогу.
Город поражал в самое сердце. Красивый и уродливый, украшенный рядами бумажных фонарей, полный кипящей ключом жизни. Здесь в самом деле можно было отыскать что угодно!
Господин Цзян У с огромнейшим интересом прошёлся по местным мастерским и лавкам. У одного демона он приценился к прекрасному набору костяных ножей. Продавец уверял, что гарантирует сотню лет остроты лезвия, но цена выглядела неподъёмной для судмедэксперта. С удовольствием поторговавшись, господин Цзян У приобрел этот набор за треть изначальной цены и прихватил с собой каталог: возможно, ему потребуется заказать ещё что-нибудь, возможно, кое-кому из знакомых и коллег будет интересно. В другой лавке продавались восхитительные фонарики, которые легко превращались в рисунок и обратно, потому почти не занимали места; господин Цзян У приобрёл и их, заодно обсудив с миленькой демоницей и несколькими другими покупателями, какими светлячками лучше всего освещать разные помещения, где их купить и у кого самое лучшее качество, можно ли использовать так ци любой природы и прочие мелочи. У магазинчика с «одеяниями на любой вкус» господин Цзян У задержался ненадолго, поскольку не любил украшать себя, однако каталог прихватил: пусть дочь заказывает, если ей что-то приглянется. Она же заклинательница. Возле ряда мастеров, делавших для разной нечисти лица, его захватил профессиональный интерес, потому час спустя господин Цзян У обнаружил, что сидит в окружении самых разных чудищ, которые благоговейно внимают его рассказам о дубильных веществах, современных подходах в подготовке умерших в последний путь на далёких западных землях и кое-каких секретах гримирования, при этом у него в руке стаканчик с грязно-зелёной дымящейся жидкостью. На многочисленные просьбы поведать ещё что-нибудь интересное из мира людей он уклончиво ответил, что как-нибудь в следующий раз, и растворился в толпе.
Ничего не предвещало, что изрядно уставшего господина Цзян У, остановившегося прицениться к местной уличной еде, оглушит чей-то крик:
— Белое Бедствие! Белое Бедствие вернулось!
Господин Цзян У медленно выпрямился. Следовало быстро принять решение. Поскольку его приняли явно за нечто куда более опасное, чем он, нужно было… бежать. Безнадёжно, глупо, однако кое-какие козыри в рукавах позволяли надеяться, что если не сбежать совершенно, то оторваться от преследования выйдет.
За спиной кругами расходились шепотки.
Сейчас.
Господин Цзян У медленно разжал пальцы.

Дым не способен остановить нечисть. Сбить с толку, не больше, но и этого часто бывает достаточно, чтобы скрыться.
Господин Цзян У не питал иллюзий насчёт возможности по-настоящему скрыться в Призрачном городе. Во-первых, слухи разойдутся очень и очень быстро; и каждое сказанное слово обрастёт какими-нибудь подробностями. Как сказал бы один коллега, с которым он познакомился на стажировке у северных соседей, «и часовню тоже ты, Цзян». Во-вторых, не человеку тягаться с потусторонними силами. Совсем другая энергия, совсем другой запах. В-третьих, не следовало забывать о помощнике градоправителя, а в-четвёртых…
Градоправитель Призрачного города определённо сумел бы найти кого угодно в своём владении.
И очень быстро.
Скользнув в пока что тихий и тёмный пустынный тупик, господин Цзян У сбросил белое ханьфу и вывернул наизнанку, открывая миру ткань уже фиолетового цвета. Он не сумел объяснить улыбчивому старику Нгуену, почему необходимо сделать именно так и именно такого цвета, но какая теперь разница. Сейчас господину Цзян У требовались все уловки, все обманки, что он подготовил мимоходом, руководствуясь больше чутьём и смутными подозрениями, чем здравым смыслом.
Он стряхнул мелкую пыль, поправил доули и вновь вышел на улицу. Следовало бежать отсюда, а с последствиями разбираться после. Иногда куда важнее выжить.
Господин Цзян У успешно разминулся с несколькими группами ищущих какое-то Белое Бедствие демонов, проскользнул змеёй мимо чем-то серьёзно озабоченных гулей, пересёк неспешно какую-то площадь и позволил себе немного расслабиться. Вдохнуть полной грудью. Услышать что-то глубоко внутри себя — то ли инстинкт, то ли чутьё. Разницы господин Цзян У не видел и не считал важной, поскольку это чувство, которое трудно бывало облечь словами, нередко помогало выпутаться из опасных ситуаций. Хотя, казалось бы, какие опасности в жизни судмедэксперта в Бейдзине…
Поплутав среди узких улочек, вынырнув в поток нечисти и, покачиваясь, пройдя уже за ворота, уже уходя куда-то в темнеющий совсем близко лес, уже чувствуя, как мощёная дорога под ногами превращается в обычную лесную тропу, утоптанную и широкую, господин Цзян У услышал крик преследователей. Торжествующий. С торжественным же рёвом из десятка, а то и больше, глоток.
И он побежал.

Ночь словно насмехалась над живыми, сияла бесконечной звёздной рекой и взирала на мир растущей луной. Тёмный лес молчал, ветра не было; и только человек бежал по утоптанным тонким тропкам. Человек тяжело дышал и переходил изредка на шаг, прикладывая ладонь к сердцу; он не знал, как долго уже пытается уйти от погони, которая неумолимо приближалась, но точно знал, что живым в руки демонов лучше не попадать. Кто знает, что они сотворят с ним? С тем, что они в нём увидели?
Господин Цзян У ненадолго остановился, переводя дух. Он не помнил, чтобы рядом с Юньмэном был такой мрачный и тихий лес. Значит, он вышел через другие врата… и где он тогда оказался на самом деле? И когда? Второй вопрос выглядел немного безумным, однако следовало смотреть правде в глаза: существовала возможность, что перенос был не только в пространстве, но и во времени. Подобное служило предметом пересудов среди некоторых его коллег, однако большинство из них склонялось к тому, что Призрачный город существует одновременно в нескольких временных пластах, не ограничиваясь только немаленькой территорией в мире демонов. А значит, оказаться путешественником во времени здесь ничего не стоило. Для нечисти несущественно, кто правит Поднебесной и в силе ли до сих пор небесный мандат, потому что люди были, есть и будут.
В ушах грохотало. Следовало, видимо, уделить время для внеочередного визита к врачу, но слишком уж много дел навалилось, а после господину Цзян У стало и вовсе не до подобной мелочи. Пробежка по лесным тропкам в слабом лунном свете показала, что старость явно заявится не в одиночестве.
Он побрёл дальше, стараясь дышать как можно тише. Добраться хотя бы до какого-нибудь жилища, до живых людей, если же повезёт — вовсе до монастыря, куда демонам ходу вроде как нет. Не должно быть, однако в голову упорно лезли самые разные истории, которые любили травить определённого типа коллеги. Не Двуликие, поскольку они молча делали свою работу, не ужас всех контрабандистов от Сянгая до Шанхая, потому что с его отвратительным характером и веерами подобные истории не вязались никак, не милая четырёхсотлетняя целительница в белых облаках, которая больше интересовалась новостями медицины и своей многочисленной родни, а такие… любители поболтать за чашечкой чая, пока идёт оформление бумаг. Рассказать, как демоны в виде людей врывались на закрытую от разной дряни землю, выволакивали служителей и забивали насмерть книжками в пластмассовых обложках. Вспомнить невзначай, что когда-то в один буддистский храм сумела проникнуть нечисть, хотя защита там была — каждому бы такую. Поведать, где и кто зачищал святыни от разных тварей. Да что говорить, в последнем господин Цзян У сам однажды участвовал, но вспоминать ту командировку не любил.
Звуки искажались, но определённо становились громче. Господин Цзян У неосознанно перешёл на быстрый шаг, свернув с одной тропки на другую, едва заметную, и почти уже побежал, как под ногу подвернулся корень, об который он и споткнулся.
И упал.
Он сумел выставить руки и не врезаться в землю носом. Маленькая удача, немедленно потонувшая в ужасе: шум стал ближе. Куда как ближе.
Он попытался подняться, когда заметил протянутую руку.
Господин Цзян У поднял взгляд на неожиданного доброжелателя в одеяниях чуть более светлого тона, чем у самого Цзян У. И на его… сопровождающих? Товарищей?
Тот нахмурился. Бросил коротко что-то своим товарищам — «Человек семь, не больше», подумал господин Цзян У, — и вновь протянул руку, явно предлагая помощь.
Господин Цзян У помедлил, вкладывая перепачканные пальцы в ладонь незнакомца. Выбирать не приходилось. К тому же в чертах лица ему чудилось что-то очень знакомое. В цветах — да, определённо виделось знакомое, после прогремевшей на всю Поднебесную историю о заклинателях (коллега Су Цимэй предполагала, что либо кто-то автору проболтался, либо она имела связи в нужных кругах, либо это был заказ) господин Цзян У запомнил их. С тремя описанными Великими Орденами он даже в каком-то смысле контактировал, однако в его время и в его жизни заклинатели предпочитали самую обычную современную одежду или форму. Как и все люди.
Рывком этот человек поднял господина Цзян У на ноги и отправил за свою спину, в круг людей в цветах Ордена Юньмэн Цзян.
Господин Цзян У торопливо снял доули и сжал в руке. Затеряться среди людей в очень схожей одежде? Они стояли так, чтобы его с тропы было не различить. Случайно ли здесь оказался отряд именно этого ордена? Эти земли принадлежат им? Почему они не проявляют никакой враждебности к нему? Слишком много вопросов, слишком много. И ответов не предвидится, пока — пока что? Не минует толпа демонов? Не кончится ночь?
Одни вопросы.
По резко появившейся напряжённости легко было пройтись, как по земле. Заклинатели положили руки на мечи, но пока их не обнажили; их предводитель на повышенных тонах ругался с толпой демонов, и язык для господина Цзян У представлял собой бессмысленную мешанину звуков, что уже выглядело более чем странно: в Призрачном городе он не испытывал проблем… Связано ли это с тем, что для нечисти доступны все языки? Доступны ли? Дочь — которой вполне могло не оказаться теперь, если эффект бабочки реален, — говорила, что встречала в текстах языковой барьер, который никто и не думал преодолевать. Зачем разговаривать с врагом, которого всё равно нужно убить. Но здесь и сейчас демоническая погоня и заклинатель прекрасно понимали друг друга. Почему?
А потом — блеск стали, рывок за руку куда-то вверх и очень холодный воздух.

Если приземлиться в резиденции Ордена некуда, то какой смысл в полётах на мече? Так размышлял господин Цзян У, глядя с высоты на спящую вполглаза Пристань Лотоса и крепко держась за главу отряда. Это же логично, как с поиском места для парковки, когда подумываешь приобрести машину. Впрочем, как он отметил про себя, люди нечасто подходят к решениям с меркой холодной логики, иначе бы автомобилей в самом деле было куда как меньше, не нужно было бы стоять по несколько часов в пробках… и дышать было бы легче. Ни он, ни его жена и дети не страдали от заболеваний дыхательных путей, однако на секционном столе таковых оказывалось немало.
Стоило им опуститься на один из причалов, как откуда-то понемногу начал наползать туман. Глава отряда отдал короткие распоряжения, по-прежнему походившие больше на набор звуков, чем на обычную человеческую речь, и потянул за рукав за собой. Господин Цзян У послушно последовал за ним, гадая, куда его ведут. В голове сразу всплыл какой-то утомительный рабочий день, когда ему пришлось сидеть с пакетом льда на голове под присмотром врача, а достопочтимая Лань Вэнцзе помешивала тонкой ложечкой чай и размеренно говорила, что никто уже более трёхсот лет не — а что, вспомнить не получалось. Начинало ныть в висках, и господин Цзян У оставил эту затею. Не хватало ещё проблем на его голову.
Он внимательно слушал, что говорил привёдший его в полную отблесков света от фонаря на полу комнату заклинатель, хотя не понимал ничего. Видимо, его представляли, отчитывались о задании, рассказывали о демонах и всё такое, потому что говорить о чём-то так долго просто так казалось невозможным. Они ведь не девушки, которые расписывают в красках отрезы ткани, выкройки и бесчисленные безделушки, необходимые для наведения красоты и игры в литературных персонажей.
«Я понимаю, — зажурчал в памяти голос Лань Вэнцзе, — многие считают эту книжку чьим-то заказом; слишком много подробностей, слишком много деталей, значимые для нас личности, многие из которых, между прочим, до сих пор живы, события, опять же, о которых мы знаем, которые мы учим как примеры... Разумеется, никто из моего Ордена не станет признаваться, если утечка произошла у нас, из остальных… не знаю, не знаю. Однако есть один Орден, который очень, очень не любит чужих… и чьи мотивы для всех нас остаются загадкой».
Господин Цзян У прикрыл было глаза на мгновение, а когда открыл — обнаружил, что остался наедине с очень и очень опасным человеком.
Он не мог не узнать Цзян Ваньиня. Просто потому, что дочь ему как-то месяц рассказывала, как она с подружками препарирует его характер и внешность. Дорама ей не понравилась, однако была признана «не худшим, что могло быть снято».
Итак, в комнате находились два человека с, похоже, одной и той же фамилией. У одного из них был отвратительный характер, второй всю жизнь страдал из-за схожей проблемы.
Господин Цзян У смотрел на Цзян Ваньиня.
В конце концов, почти такое же лицо он видел каждый день.
В зеркале.
Лет двадцать назад.
Он едва сдержался, когда к нему приблизились, чтобы не сделать шаг назад, а ещё лучше два, а ещё лучше — бежать и тонуть. Тонешь точно один раз.
Его тоже изучали.
А потом…
Господин Цзян У растерялся. Он не ожидал, что его обнимут. Как будто его очень долго ждали, а теперь видели перед собой — и никак не могли выразить свою радость от встречи.
Ему что-то говорили очень ласково, неловко погладили по щеке и снова обняли. Понять невозможно, но господин Цзян У предположил, что Цзян Ваньинь что-то объясняет, что-то обещает. Становилось больно внутри, казалось, что его, обычного гражданина Китайской Народной Республики, приняли за кого-то другого…
Другого? Самообман. Так много близких черт в лицах. Слишком много. И такая радость — а значит, совпадения не случайны, родство не далёкое, а очень и очень близкое.
Ближе некуда.
— Я не понимаю, — прошептал господин Цзян У, впервые в жизни чувствуя себя жалким и жестоким одновременно. Глупым, самонадеянным, потерянным так далеко от дома, от семьи, друзей, хоть последние и предпоследние будут его искать. И не найдут, потому что будут искать не в том времени, пусть и в том месте.
Цзян Ваньинь нахмурился.
Наверное, это жестоко со стороны мира — вернуть кого-то слишком взрослым, чтобы следовать по стопам родителей, размышлял господин Цзян У, следуя за тем заклинателем, что привёл его сюда. И говорящем фактически на другом языке…

Он узнал этот причал. Вокруг отличались кое-какие детали — например, не было перекошенного лодочного сарая, вдали не было видно приюта и так далее, — но причал был тем же самым. Таким же пустынным, длинным и спокойным.
С одним отличием.
Здесь не было призраков.
Господин Цзян У сидел на краю причала, обхватив колени руками, и пытался просто принять, что здесь нет ни одного призрака, которым пугали друг друга поколения детей в Юньмэне, ни другого, тихо приплывшего однажды на призрачной лодке и оставшегося навсегда. Никаких метаний и поисков давным-давно почившего сына, никаких мягких и успокаивающих слов после кошмаров. Их нет и, похоже, не будет ещё целые века.
Почему-то осознание этого причиняло больше боли, чем высокая вероятность не вернуться домой, в двадцать первый век, к своим вечным покойникам, которым необходимо установить причину смерти — ну, или если кое-кто опять схалтурил, сначала прибить непокорный труп скальпелем к стене, а потом уже устанавливать причину. И писать жалобы, и отправляться в отпуск, на приём к психиатру, на морское побережье, в горы, в командировку… К дочери, которая горазда на самые разные выдумки, её когорте подруг, её нежно любимому мужу. К коллегам — не всем, разумеется, а нескольким, общество которых никогда не тяготило господина Цзян У.
Его мягко тормошила за плечо чья-то рука, а звонкий девичий голос повторял одно и то же. Но что? Звуки не несли никакой смысловой нагрузки. Обращение? Предложение идти куда-то?
Видимо, девушка отчаялась и ушла куда-то, оставив Цзян У в одиночестве. А может, передумала. Или решила попробовать другой способ. Или пошла искать словарь, переводчиков, бумагу, тушь с кистями, идеи по преодолению упавшего железным занавесом языкового барьера.
Эти шаги были тяжелее.
— Дитя.
Господин Цзян У запрокинул голову и, слегка прищурившись, посмотрел в лицо человека, обременённого годами и очень знакомыми глазами.
За которого, видимо, его и приняли в Призрачном городе.
— Ты шутишь, — сказал господин Цзян У.
— Господин управляющий не стал бы так шутить с кем-то из семьи главы Ордена.
Небесный Владыка, он же Безликий Бай, он же Цзюнь У, Белое Бедствие — и… и? И?! Уложить подобное в голове казалось невозможным. Однако реальность не исчезла бы по одному желанию. Приходилось принимать.
Семьи… Семьи.
Значит, он правильно предположил.
— По сравнению с небесами, тут легко. Спокойно. И вторая молодая госпожа Цзян беспокоится, что тебе плохо.
— Как ты себя называешь? — спросил господин Цзян У.
— Здесь я Ся Цюйцзи.
Первое, о чём подумал господин Цзян У, выглядело невероятным. И потому он решил уточнить:
— Ся Цюйцзи? Династия Ся?
Ответом был короткий кивок. Легендарная, с точки зрения заграничных знакомых, династия могла существовать примерно никогда. Но при таком подходе не существовало бы никогда и Уюна, и одно из Четырёх Великих Бедствий не стояло бы за спиной точно не существовавшего бы тогда господина Цзян У, не занималось самыми обычными делами человеческими и не прикладывало бы явно немалые усилия к тому, чтобы никто не узнал, где скрывается Безликий Бай.
— А почему вторая молодая госпожа Цзян позвала именно тебя?
— Считается, что я знаю несколько языков. — Помолчав, Цзюнь У продолжил: — А-Чэн не смог вчера ничего объяснить из-за этой мелочи.
А-Чэн. Подобное обращение говорило о многом, очень многом. Впрочем, никто их сейчас не понимал, так что господин Цзян У спросил:
— Небесный Владыка не спросит этого человека, как он его узнал?
— Ты видел меня ночью.
Что ж, это было правдой. Господин Цзян У в самом деле видел ночью Цзюнь У, однако подумал, что ему почудилось. Переутомление, усталость, причин всегда достаточно для обмана зрения. Да и кто бы поверил, что Небесный Владыка может спускаться с небес только для того, чтобы укрыть ещё одним одеялом несчастного путешественника во времени?
— Молодая госпожа настроена решительно.
— Как её зовут, Владыка?
— Цзян Юйхуа.
Ветер дышал прохладой. Впереди расстилалась безмятежная водная гладь, за спиной жила своей жизнью Пристань Лотоса, восстановленная и не исчезнувшая пока. Если она не исчезла бы, то господин Цзян У точно бы помнил её: хоть ветхую, хоть забытую, полуразрушенную, пострадавшую во время «культурной революции». Однако остались только причалы.
— Цзян Ваньинь не похож на то, что я читал о нём, — сказал господин Цзян У.
— Может быть.
— А как зовут вторую молодую госпожу Цзян?
— Цзян Цзинъюй.
В голове сразу мелькнуло расплывчатое воспоминание: крохотная комнатка, за дверью которой — полевой госпиталь, у господина Цзян У перерыв, потому что он уже шестнадцать часов на ногах, а Ши Цзя — единственный, кто сумел его утащить отдохнуть, звякает ложечкой в металлической кружке, исходящей духом дурного кофе, и бросает в стол, что столько лет прошло, а Цзинъюй-найнай ничего не увидит, потому что она умерла, защищая людей. Господин Цзян У не задавал тогда вопросов, просто принял к сведению. Он кое-что слышал к тому времени о взаимоотношениях орденов Юньмэн Цзян и Юйлинь Ши, но не знал ничьих имён. Возможно, это была другая девушка, которая носила имя с таким же произношением.
— Я смогу задавать вопросы, Владыка? — тихо спросил господин Цзян У. — Мне всё кажется таким… ненастоящим.
— Да.
Господин Цзян У слушал, как удаляются всё легчающие шаги Ся Цюйцзи, когда-то известного как Владыка Шэньу, слушал, как ровно он объясняет что-то, а потом идёт куда-то дальше, в шум; потом были лёгкие шаги, и рядом села очень милая девушка, в которой очень много было от призрака, жившего здесь где-то в глубоком будущем. Призрака, который словно был наполовину в мире своих мечтаний.
Она робко тронула его за рукав, а когда господин Цзян У повернул к ней голову, указала рукой на какое-то здание. Поскольку языка друг друга они всё равно не понимали, лучшим решением было пойти за ней — и девушка вела его, держа за край рукава, звонким голосом приветствуя каждого встречного. Похоже, она и была второй молодой госпожой Цзян, Цзян Цзинъюй.

Заново учить то, что знаешь, но при этом совершенно не знаешь, было не так просто. Однако господин Цзян У усердно занимался и прикладывал массу усилий к тому, чтобы запомнить произношение. С письмом оказалось несколько легче, но существовали кое-какие нюансы… что не умаляло радости господина Цзян У, что он может кое-как общаться с людьми вокруг, и второй молодой госпожи Цзян, что она может общаться с ним. Она написала ему имена всей семьи: Цзян Ваньиня, ныне покойной госпожи Цзян Цзясинь, Цзян Илуна, теперь уже второго по старшинству (господин Цзян У несколько удивился, но ему ответили, что об этом лучше говорить с главой Ордена), молодой госпожи Цзян Юйхуа, Цзян Вэйци, своё имя — Цзян Цзинъюй, Цзян Сюня и Цзян Сюаньтая. Потом написала несколько имён, которые господин Цзян У частично знал, а частично нет, написала не очень понятные ответы на вопросы, которые неизбежно возникли, и зачитала вслух. Оставалось лишь повторять, повторять и повторять.
Иногда господин Цзян У показывал, что его горло больше не выдержит. Тогда Цзян Цзинъюй приносила невероятно вкусный чай и делала перерыв в занятиях. Если не везло, то к ним ещё заходил Цзян Илун — он и был тем заклинателем, который привёл Цзян У сюда — и выразительно молчал. Он старался не показывать, как ему не нравится господин Цзян У, однако это легко читалось по множеству невербальных сигналов. Цзян Цзинъюй говорила Цзян Илуну о чём-то — «принять», «старший», «спор», «отец», «глупость» — и либо мягко выпроваживала своего старшего брата, либо с той же мягкостью уводила Цзян У, либо старалась сгладить впечатление. Цзян Илун постепенно справлялся с собой, и это тоже читалось по куче незаметных вещей, снисходил до попыток пообщаться, но вскоре сердился из-за непонимания и уходил гневаться в другом месте. «Брат никак не примирится с тем, что теперь», туманно писала Цзян Цзинъюй и на уточняющие вопросы ответов не давала.
Шаг за шагом, с раннего утра и до поздней ночи, день за днём господин Цзян У заново учил родной язык — или восстанавливал? У него не было времени на углубленный анализ, потому он предпочёл отложить его до тех пор, пока не научится общаться хотя бы как ребёнок: короткими чёткими фразами. Ночью он спал либо мёртвым сном, либо тревожно, то и дело просыпаясь и не отличая реальность от сна — и то, и другое слишком расплывались в глазах. После беспокойных ночей учиться становилось тяжелее, хотелось забиться в угол у себя, укрыться своим белым и фиолетовым сразу одеянием и провести неподвижно хотя бы несколько часов. Так он делал в детстве, чтобы успокоиться. Для взрослого тоже должно было сработать.
— Гэгэ, — однажды услышал он.
Вторая молодая госпожа Цзян улыбалась. Господин Цзян У уже настолько хорошо знал её голос, что ни на миг не усомнился, что говорит она. Поскольку никого больше рядом не было, она обращалась к нему. Если, конечно, где-то здесь не проходили Цзян Вэйци или Цзян Илун.
— Гэгэ, идём.
— Цзинъюй-эр.
Она захлопала в ладоши, порывисто обняла его и рассмеялась.
— Гэгэ понимает! Идём! Цзецзе будет рада!
— Этот ученик, — старательно выговаривая слова, по пути говорил господин Цзян У, — опозорит Цзинъюй-эр. Понимать трудно…
— Цзецзе поймёт.

Молодая госпожа Цзян Юйхуа, с точки зрения господина Цзян У, определённо пошла в свою бабушку внешне. Немного добавить форм в нужных местах, дать Цзыдянь в руки — вот вам и госпожа Юй в молодости.
— Цзецзе! — Дальше уже разговор шёл слишком быстро, но какие-то знакомые слова там попадались. «Визит», «дела», «дом», «спутник», «тропа» — господин Цзян У закрыл глаза, постоял так пару вдохов и открыл их снова. В самом деле, ему говорили о молодой госпоже Цзян, но скорее стоило добавить, что она вышла замуж за мужчину из Цинхэ Не… и, похоже, характером тоже она пошла в госпожу Юй, раз её по-прежнему называли молодой госпожой Цзян. А может, тут были другие причины.
— У-сюн, — мягко сказала Цзян Юйхуа. — Как…
И вот тут явился Цзян Ваньинь. Разговор сразу ушёл куда-то в другую сторону, потёк, как горная речка, и уследить за ним стало решительно невозможно. Господин Цзян У по перепадам тона мог только сказать, что выясняется какой-то вопрос. Наверное. Откуда ему знать, на что похоже повседневное общение главы Ордена со своей семьёй?
Заболела голова.
И господин Цзян У совершенно спокойно, но ощущая медленно разбухающий отвратительной жабой где-то внутри ужас, осознал, что правая рука у него судорожно подрагивает, а в глазах то расплывается языками, то исчезает чёрный туман. Он медленно и плавно приложил левую ладонь к виску: там судорожно билась кровь, а кожа раскалялась.
— Гэгэ?
Смотреть в пол. Глубоко вдыхать. Выдыхать медленно. Он боролся с этими приступами годами. Он справится. Не может не справиться. Пусть колотит дрожь, это ерунда.
Но последний раз, мелькнула предательская мыслишка, приступ был почти двадцать лет назад. Когда его девочке исполнилось семь лет на западный счёт. Когда мелкоуголовные идиоты попытались его ограбить.
Тогда господин Цюй не стал задавать вопросов. Просто подписал отчёт о вскрытии. Посмотрел только тяжело и спросил, не собирается ли господин судебный медицинский эксперт навестить своего врача. Своего лечащего психиатра.
Холодные руки. У кого такие руки здесь? Ладонь не женская. Эти руки живые и настоящие или плод болезненного воображения? Почему его заставляют сесть? Не касайтесь правой руки, господин Цзян У сам её опасается, когда на него находит. Столько лет прожить в мире и спокойствии, в ладу с самим собой… И теперь, когда помощь так далеко, снова окунуться в кошмар.
Ткань. Под левой щекой.
Цзинъюй-эр вложила в его правую руку кисточку, подтолкнула листы бумаги.
Он же не сидит. Лежит. Головой на коленях Цзян Ваньиня, который мягко сжал ему плечо. Поддержка. Не поможет, но голова болит чуть меньше.
Господин Цзян У, держа кисть в кулаке, как нож, криво принялся писать. «Болезнь». «Рука-право-отрицание-трогать». «Страх». «Опасность». Кривой же рисунок ханьфу, кривые каракули карманов, стрелка, квадрат. «Лекарство». Зачем он его брал? И брал ли? Приступов не было годы. Зачем? Это как чёткое знание, что ханьфу обязательно надо такое, чтобы вывернул наизнанку — получил другое?
Травы. Запахло успокаивающими травами.
На листы упала коробочка. Такая чужая здесь. «Открыть». Руки Цзинъюй-эр вытащили почти полный блистер вместе со свёрнутой инструкцией и аккуратно сложенным рецептом.
Вокруг: темнота, две тени, от одной несёт лисьим духом. И тень-лиса выдыхает фразу ужаса и тревоги: такой дозировкой человека убить можно! Вторая тень спокойным и пустым голосом господина Цзян У отвечала, что уже давно принимает именно так, врач повышал постепенно.
Это реальность? Это сон?
Но блистер — вот, лежит. Надо вышелушить из него три таблетки и проглотить. Запить водой и уснуть.
— А-Хуа, позови брата. А-Фэн…
— Да, отец.
Шаги в разные стороны. Больше никого нет? Говорить. Надо говорить. Голос тусклый, пересыхающий, но надо.
— Этот человек…
— Сын.
Внутри что-то разбилось. Чётко видно только кисть, бумагу и немного ткани. Палочкой рука Цзян Ваньиня нарисовала короткое предложение и быстро посадила на него кляксу. Но господин Цзян У видел и запомнил. Поэтому Цзян Илун так его не любит? Если написанное — правда?
Но тогда появляется слишком много вопросов, от которых только боль и желание утонуть в приступе, отпустить внутреннее чудовище, а потом очнуться и заползти куда-нибудь страдать. Жизнь — это страдание, ведь так?
В правую ладонь осторожно роняли таблетки по одной. На третьей Цзян У сомкнул пальцы.
Время усмирять монстров.

При первой упаковке таблеток, как и при всех последующих, господин Цзян У держал вкладыш, где отмечал список побочных эффектов. Как ни странно, большинство из них никак не появлялись, остальные, как объяснил врач, редки чрезвычайно и связаны, скорее всего, с фоновыми заболеваниями. И увеличение дозировок никак не сказывалось. Надо три таблетки, чтобы случайно не устроить бойню — значит, это будет ровно три таблетки. Ни больше, ни меньше, ровно в срок.
Господин Цзян У не был уверен, что путешествие во времени не считается стрессовой ситуацией. Равно как и… определённого рода новости. А значит, он стал слабее. И потому могли же появиться побочные эффекты? Наверняка могли. Потому он чувствовал себя разбитым, пытался завернуться в тёплую и тяжёлую ткань, потому что его знобило, потому он с трудом просыпался, ощупью находил чашку с тёплым супом, делал пару глотков бульона и снова погружался в вязкую темноту. Если бы снились сны или собирались в безумные конструкции воспоминания, было бы куда легче… но этого не происходило. Только смутное ощущение, что он не совсем один. Кто-то проводит с ним время, сидит рядом и ждёт, бесконечно ждёт неизвестно чего.
Когда господин Цзян У наконец смог выбраться из забытья и не рухнуть в него снова через несколько минут, вокруг никого не было. С трудом приподнявшись, он осмотрелся.
Распахнутая дверь, за которой — вода с дрожащей лунной дорожкой. Пустой столик у дальней стены. Больше ничего. А может, и было что-то, только вот голова вновь налилась свинцом, глаза закрылись, наступила тьма. Когда же она исчезла, то на лбу лежала прохладная ладонь Цзян Ваньиня, сидящего рядом, а чуть дальше медленно ходил туда-сюда потрёпанный на вид Цзюнь У. Потом он остановился и сел рядом тоже.
Господин Цзян У попытался сесть. Не удалось. Тогда он подполз поближе к Цзян Ваньиню и, пока тот ласково гладил его по волосам, сухим придушенным шёпотом выдохнул только один вопрос:
— Почему?
Вопрос упал камнем в пруд. Ему не хотелось знать, не хотелось слышать, что ему скажут эти двое, внутри билась детская какая-то обида, разгорались угли гнева, давно уже лежащие под золой. И вместе с тем ему требовались ответы. Хоть какие-нибудь.
— Тогда это казалось хорошим решением, — мягко сказал Цзян Ваньинь.
Какой должна быть жизнь, чтобы считать семидесятые годы в Китае безопасными? Хотя могли же и в шестидесятые отправить, в самый ад, чтобы милый ребёнок с младых ногтей любовался на Уханьский инцидент, например, или на кровопролитные стычки хунвейбинов и цзаофаней. Чтобы привыкал к вещам, которые в глубине веков — норма. Что же, благодарить надо… что не попал в пекло японской оккупации, не погиб в Опиумных войнах, не оказался в круговороте Нанкинской резни. Сколько же мест во времени, где Китай, замкнувшийся сам на себе, был безопаснее, чем…
На плече — немного нервная хватка.
— Это не изменить, — шуршит по словам господин Цзян У. Щеке мокро чуть-чуть.
Всю жизнь он был сиротой, брошенным, ищущим родителей. И не знаешь, думал господин Цзян У, хватая воздух, рад ли им, нашедшимся, или лучше снова быть без корней. Ведь точно его любят, это чувствуется. Или же он принимает желаемое за действительное? Нет, без сомнений, Цзян Ваньинь относится к нему примерно так, как сам господин Цзян У относился к любимой и единственной дочери. Это настоящее.
— Этого не изменить, — чуть громче повторил он. — Эту пустоту не заполнить. Но…
Ему просто больно.
Как бы то ни было, его бросили одного.
И ничего уже не сделать с прошлым.
Лучше бы его скрутили побочные эффекты.
От них понятно, чего ждать.
Слишком много всего, и боль неутолима. Господин Цзян У закрыл глаза. Загнать внутрь эмоции легко: вдыхаешь по счёту и выдыхаешь так же. Ищешь точку опоры, внутренний покой, уподобляешься тем, кто идёт тропой самосовершенствования. Проваливаешься в сон, а потом всё как раньше.
Но раньше он делал это в одиночестве. Здесь же о чём-то негромко и быстро говорили. О чём? Ухо ловило знакомые слова, но голова отказывалась строить фразы. «Рано», «почему», «место», «говорить», «причина»…
«Сон».

Здесь близилась весна. Господин Цзян У проводил всё больше времени на причале и с тоской смотрел вдаль. Незадолго до середины осени его официально приняли в семью Цзян, и стало одновременно легче и тяжелее. Легче — никто не задавал больше неудобные вопросы, изменилось как-то неуловимо отношение к нему (демоны знают, что про него рассказали) и меньше стало шепотков. Тяжелее — в его-то возрасте вставать на тропу самосовершенствования и тренироваться наравне с остальными. Но и это решилось: за обучение обретённого старшего брата заклинательской науке взялись младшие, все трое. Выглядело со стороны определённо забавно, поскольку господин Цзян У внешне оставался старше даже родителей.
Которых он решил не пытать вопросами, откуда он такой взялся. Решил, что некоторые вещи лучше не знать. Тем более с его не самой здоровой психикой.
— Гэгэ снова печалится? — Рядом уселась Цзян Цзинъюй. — Яньфэн может развеять грусть?
— А-Фэн слишком добра к этому старшему брату. — Помолчав, Цзян У добавил: — Я всё равно не смогу вернуться туда, откуда пришёл.
— А зачем тебе возвращаться, гэгэ?
И правда, зачем покидать Пристань Лотоса, которая уже почти дом? Покидать семью, которая его приняла — не без скандала, конечно, кровь госпожи Юй и её воспитание никуда не исчезли — и которая ждала его возвращения? Покидать ради дома в далёкой и почти наверняка ещё не построенной столице, где ждёт пусть не идеальная, но уважаемая и с оговорками любимая жена? Где ждут отца любимая дочь и нелюбимый сын? Где, страшно сказать, привычная и любимая работа, друзья — если так можно назвать трёх боевиков, целительницу и собственное начальство? Где коллеги, с которыми можно обсудить дела? Где шумные и непоседливые друзья детей, жены? Не разорваться же ему надвое!
— Гэгэ?
— Долго рассказывать, — вздохнул Цзян У. — И объяснять долго.
— Гэгэ, но ведь это очень интересно! А-Юй уже извёлся весь от любопытства, и отец тоже послушал бы, и а-Тай, и…
— …и все предки до самого основателя.
— Гэгэ!
Цзян У молча уставился вдаль. Что там говорили? Нельзя держать в себе, нужно обязательно делиться своими переживаниями, иначе подавленные эмоции сожрут тебя изнутри? Но… Если бы он не подавлял кое-какие эмоции, на улицах Бейцзина стало бы слишком много трупов, наверное.
А эмоции ли он подавлял на самом деле?
— Не уверен, что достаточно хорошо говорю, чтобы объяснять, — наконец сказал он.
— Ничего, эта сестра поможет! И учитель Ся тоже, если его позвать.
— Благодарю шимэй за доброту.

Семья собралась вместе. Ближе всех сидел Цзян Сюаньтай, с горящими любопытством глазами. Остальные были немного сдержанней, хотя до спокойствия статуй им было очень далеко. Примерно как пешком до Верхних Небес.
То, что Небесный Владыка оторвался от дел и присутствовал тоже, успокаивало господина Цзян У. Всегда приятно осознавать, что не нужно будет тратить огромное количество времени на поиски синонимов, чэнъюев и просто описаний. И ведь пришлось бы громоздить горы до небес, чтобы объяснить какую-нибудь простую вещь!
— Не знаю, с чего начать, — признался господин Цзян У, стараясь ни на кого не смотреть.
— Начни с самого потрясающего! — воскликнул Цзян Сюнь.
С самого? Господин Цзян У усмехнулся.
— Я видел Небесный Мандат.
— Дагэ видел самого императора? — округлив глаза, спросил Цзян Илун.
— Там, где я жил, императора уже давно нет. И небожителей нет. — То есть говорили, что они все перебрались на Даюань где-то в начале прошлого века, и больше не отвечали на молитвы. А после стало не до них. — Но портреты императоров я видел. И читал о них.
В наказание за своевольство, честно говоря. Очень интересный был выверт в мозгах их учительницы, которая считала изучение биографий правителей прошлого формой кары за непослушание. Она могла не замечать ученика неделями, могла каждый урок вызывать и разносить за не так повязанный галстук, за чуть запылившиеся ботинки и за недостаточное обожание в глазах. А могла выдать задание: подготовить доклад о такой-то исторической или не очень личности. И долгие часы приходилось посвящать чтению чудом сохранившихся книг, выписыванию важного, копированию самых простых рисунков и оформлению. Хоть на волос отклонись — переделывай с самого начала. До тех пор, пока иероглифы перед глазами стеной стоять не будут, пока рука сама не будет выводить их, пока остекленевшие глаза смотрят на доску с темой сегодняшнего занятия…
— Небесный Мандат, который я видел, — господин Цзян У ненадолго задумался, вспоминая нужное слово, — это очень могущественное заклинание. Оно требует серьёзной подготовки и немалой силы заклинателя.
Поэтому собирали круг из двадцати, скрупулёзно выполнявших необходимый ритуал. И критерии, как говорила Лань Вэнцзе, были чудовищно жёсткими. Она ещё жаловалась, что её со скрипом пустили, потому что иначе пришлась бы слишком большая нагрузка на остальных, а это с высокой вероятностью привело бы, как она выразилась, к неприятностям.
— Это был город на морском побережье. Огромный торговый город… — Господин Цзян У представил себе попытки объяснить, кто такие англичане и португальцы, и решительно сказал: — Открытый для лаоваев. Варваров. Чужаков.
Он описывал Сянгай с запинками, то и дело обращая взгляд на Цзюнь У. Тот находил нужные слова и переводил. Описания растягивались и растягивались, и господину Цзян У чудилось, что из этого всего он смог бы сложить мост до Верхних Небес, через всю Небесную Столицу прямо ко дворцу Небесного Владыки, кем бы он ни был теперь. Чуть ли не каждое слово вызывало море вопросов, и приходилось долго объяснять, что же такое, например, кино. И почему актёр или актриса — это временами не слава, признание и выступление перед императором, а три кольца охраны и ненормальные поклонницы, шантаж, угрозы и проблемы с частной жизнью. И почему то же самое с певцами и певицами, а то и с музыкальными группами, и что такое эти группы тоже надо разъяснить хотя бы в меру своего понимания. Главное увести их мысли от Мандата.
Не время, не место, так казалось господину Цзян У.
А своей интуиции он доверял.
И увести их мысли в самом деле получилось. Братья и сёстры спрашивали о таких обыденных для Цзян У вещах, что иногда хотелось сказать: «Это же все знают, это общеизвестно, этому учат в школе». Но здесь и сейчас был не двадцать первый век, не Китайская Народная Республика, не столица и не привычная картина мира. Приходилось объяснять и стараться не думать, куда может покатиться мир, если три закона Ньютона станут известны за сотни лет до самого Ньютона. Не говоря уже о разных интересных вещах, с которыми господин Цзян У работал. Оставалось только надеяться, что в эти времена торговля мира заклинателей с Призрачным городом не касается… скажем, химических реактивов и специальной посуды. Было бы неловко пустить историю куда-то под откос, просто рассказывая о своей жизни и своём времени.

Свыкнувшись с мыслью, что два отца — это не самое страшное, что могло произойти в его жизни, господин Цзян У решил спросить, являются ли приступы немотивированной агрессии нормальными. Вроде как ни Цзян Ваньинь, ни Цзюнь У таким не страдали. Да, вспыльчивый характер главы Ордена Цзян давно стал притчей во языцех, да, Небесный Владыка был на самом деле одним из самых жутких Великих Бедствий, но едва ли они просто убивали. Точнее, поправил себя господин Цзян У, убивали безо всякой причины исключительно потому, что хочется. Во всяком случае, точно не Цзян Ваньинь… насколько господин Цзян У знал.
— Такое часто случалось? — поразмыслив над вопросом, спросил Цзюнь У.
День был ветреный и облачный. Никто не тревожил их, усевшихся на дальнем причале с удочками. Рыба не клевала, но они и не на рыбалку пришли, а просто поговорить.
— Сначала часто, потом меня принялись лечить. Подбирали лекарства, — что само по себе оказалось пыткой, — подбирали терапию, пару раз клали в клинику. Мне казалось, что после этого на мне будет клеймо психически больного, неуравновешенного, опасного… Но ничего не произошло. Мне повезло. А может, кто-то позаботился об этом. Я получил образование, которое хотел, хотя иногда и срывался… жил не в слишком благополучном районе, — зачем-то пояснил господин Цзян У, — и приходилось защищаться. Потом я устроился на работу туда, куда всегда хотел, и с тех пор только совершенствовался. Там интересовали мои профессиональные навыки, а не моя психика, как я думал. Я бы не стал скрывать, если бы меня спросили…
«Но никто не спрашивал».
— У меня оказался понимающий начальник. Я не сразу понял это, но он без лишних слов отпускал меня лечиться. Потом отправил меня на одни… курсы… Особые занятия, чтобы получить представление о чём-то новом, или сложном, или опасном, — добавил Цзян У на всякий случай, — вот так. Но здесь я узнал о некоторых других вещах. Людям в моё время не хочется думать о нечисти, нечисть сама не хочет с ними сталкиваться. Однако бывает, а любые тела с места преступления отправляются к таким, как я. И мне требовался допуск к делам такого уровня, поскольку предыдущий эксперт уже состарился слишком и ему требовалась замена и помощь. Вот так. Семье я не говорил, чтобы они не беспокоились, а поездки по делам называл командировками.
И это никогда не было ложью. Господин Цзян У по бумагам действительно ездил в командировки по самым разным местам на родине и за границей. Встречался с удивительными людьми и не очень. Только не всегда в таких поездках он спокойно слушал лекции, общался с коллегами и учился новому, давал советы и помогал с завалами бумаг после катастроф.
Некоторые командировки по заклинательской линии превращались в бойни, зачистки и тому подобное. Какие-то мало чем отличались от изнурительных смен времён студенчества, потому что приходилось разбираться с завалами в полевых лазаретах после боёв. В ведомственную больницу всех не положить, а лечить нужно. И вскрывать мёртвых тоже необходимо, однако везти… везти часто затруднительно. Слишком труднодоступные места, а на мечах не больно-то полетаешь с чёрными мешками. Тем более над столицей.
— Я почти забыл, как это, когда теряешь контроль. И это совершенно ненормально.
Цзюнь У перевёл взгляд на удочки. Он молчал настолько долго, что ответ уже перестал казаться нужным, но всё же сказал:
— Такое бывает, когда что-то не так внутри. Но ты должен быть в порядке. Есть над чем подумать, дитя. Тебя не показывали целителям?
— Которые здесь? Не знаю. Я ничего не знаю, даже говорю как… как ребёнок. Как маленький ребёнок, который только учится…
— Обе молодые госпожи считают, что твои успехи значительны.
— Учитель Ся не будет милостив и не расскажет этому бездарному ученику, куда уезжает молодая госпожа Цзян Юйхуа?
— Учитель Ся удивлён, что до сих пор никто не сказал молодому господину, что молодая госпожа Цзян Юйхуа замужем за третьим молодым господином Не.
И характером она пошла в свою покойную бабку, продолжил про себя господин Цзян У. Если она предпочла оставаться молодой госпожой Цзян, а не госпожой Не. Впрочем, не его дело, Юйхуа-мэй живёт своей жизнью и, наверное, всем довольна. Может, она просто любит навещать отца, сестру и братьев. И ему же говорили, что она вышла замуж!
— Гэгэ, вот ты где!
Господин Цзян У обернулся.
— А-Фэн. Что-то случилось?
— Немного. — Цзян Цзинъюй старательно смотрела в сторону, переминалась с ноги на ногу и явно сдерживалась, чтобы не сказать лишнего. — Гэгэ, а-Сюнь хотел поговорить с тобой… про то место, где ты жил.
Он мог найти меня сам, подумал господин Цзян У. Но попросил Цзинъюй-мэй.
Максимально вежливо распрощавшись с Цзюнь У, который сам не менее церемонно попрощался с «молодым господином и второй молодой госпожой», господин Цзян торопливо последовал за младшей сестрой. Цзян Цзинъюй тянула его за рукав следом и переживала: не за себя, как понимал господин Цзян, но за новости от Цзян Сюня, за последствия и бесчисленное множество других вещей, так или иначе связанных с четвёртым молодым господином Цзяном.
Тревогам а-Фэн господин Цзян привык доверять: она не умела облечь в слова или ноты беспокойство, терзающее чуткое и внимательное сердце, однако действиями говорила много лучше — и не ошибалась на его памяти; Цзян Илун, когда приходил в спокойное расположение духа, с нежностью в голосе и кроткой привязанностью к второй молодой госпоже в мягких жестах говорил, что не помнит, чтобы предчувствия и тревоги Цзинъюй-мэй оказывались пусты, как треснувший кувшин. Потому-то никто в семье не отворачивался от второй молодой госпожи, если она находила всё же слова, чтобы привлечь внимание — и, как знал господин Цзян…
— У-сюн! — Цзян Сюнь вцепился в руку господина Цзян У; один из младших братьев, видимо, слишком тревожился, устал ждать и поспешил навстречу. — Мне нужно…
— А-Сюнь, — мягко перебила его Цзян Цзинъюй, — говори медленнее. Гэгэ ещё не настолько освоился, чтобы понимать.
— Это так, гэгэ?
— Да, — просто сказал господин Цзян. Пусть за месяцы, проведённые в Юньмэне под опекой младшей сестры, под неусыпным отцовским надзором и с никогда не прерывающимися занятиями, он освоился и научился более-менее понимать вновь родной и чужой сразу язык, однако не всегда успевал за темпом; и если члены Ордена, когда общались с ним, специально говорили медленнее, а семья — честное слово, господин Цзян У до сих пор был потрясён тем, что у него есть здесь семья, большая и любящая, — по-прежнему учила его, то выходить в мир и пытаться говорить и слушать уже там было куда как сложнее. Практики не хватало несмотря на то, что он регулярно слушал чужую речь и старался понять, а если считал возможным — подходил и спрашивал, о чём разговор.
В конце концов, в Юньмэн Цзян привыкли и не обижались.
— Я постараюсь, — пообещал Цзян Сюнь. — Цзе, мы поговорим вдвоём.
Цзян Цзинъюй тревожно улыбнулась и оставила братьев. Цзян Сюнь потянул старшего брата за собой, в тихую комнату, из которой открывался вид на печальные деревья, согбенные годами и сотней гибких ветвей с тонкими листьями, на пустынный и заброшенный причал, на водную гладь, сейчас иссечённую мелкими волнами; сюда выходили и другие окна, других комнат по правую и по левую руку, но Цзян Сюнь привёл старшего брата именно сюда, а не куда-то ещё; тут покоился на подставке меч, а на полу валялись ножны, тут была небрежно укрытая покрывалом измятая постель, тут гордо стоял низкий столик с тушечницей и кистями, а ещё тут был большой портрет семьи Цзян в полном составе, но без возникшего из ниоткуда господина Цзян У.
Цзян Сюнь усадил своего брата, нервно походил по комнате и, сев напротив, выпалил:
— Дагэ, как там, где ты жил, относятся к обрезанным рукавам и художникам?
Господин Цзян У задумался. Его редко интересовала правовая сторона, среди заклинателей в его время можно было жить с кем угодно, только наследников оставь, а среди людей… Он слышал кое-что от одной из подруг дочери, поскольку та училась на юриста и рассказывала о практике у нотариуса, но не стал бы ручаться за точность.
— К художникам так же, как и к другим людям, — решил он начать с простой части. — Я видел много красивых и не очень рисунков, слышал о заработке… В общих чертах, Сюнь-ди. Но обрезанные рукава… — Господин Цзян У вздохнул. — Я не знаю. Мне кажется, им достаточно того, что не преследуют. За другие права не могу сказать. Что тебя тревожит?
Цзян Сюнь опустил взгляд.
— Я… не знаю, как сказать отцу, — очень тихо сказал он. — Гэгэ, помоги мне!
Определённая логика в действиях младшего брата была: если вновь обретённый старший брат заступится за младшего и расскажет, что не видит ничего дурного в наклонностях младшего, то Цзян Ваньинь не будет метать громы и молнии в огромных количествах. Возможно, даже не выгонит из дома и не отречётся. Просто потому, что невооружённым глазом видно, кто тут любимый сын и для кого глава Ордена сделает тысячу исключений.
«Эту пустоту не заполнить…»
— Гэгэ? Всё в порядке?
— Этот старший брат просто думает о вещах несбыточных. Да, я помогу тебе, диди.

Разговор о то ли приличных, то ли совершенно неприличных для благородного юноши вещах состоялся в тот же день. По лицу Цзян Ваньиня буквально можно было видеть, как он взнуздывает собственный характер, чтобы не заорать и не приложить нерадивого младшего сына Цзыдянем, однако по тому же лицу читалось, что неторопливая речь господина Цзян У его успокаивает; в итоге разрешилось достаточно мирно — Цзян Ваньинь велел Цзян Сюню обзавестись как-нибудь при случае наследником и не таскать любовников и спутника на тропе совершенствования в Пристань Лотоса, ему, в его-то годы, такие потрясения вредны, а ещё пусть дорогой сын обзаводится заодно псевдонимом, если твёрдо намерен стать художником. Не потому, что Цзян Ваньинь категорически против, а потому, что пусть сам, без опоры на авторитет клана, добивается славы. Цзян Сюнь, почти весь разговор готовый спрятаться за старшим братом, расцвёл и пообещал, что сделает так, как велел отец.
— Надеюсь, — сказал Цзян Ваньинь и отпустил младшего восвояси. По тысяче мелких примет читалось, что глава Ордена усиленно упихивает характер, доставшийся по наследству от госпожи Юй, куда поглубже, причём пока что выигрывает в этой борьбе. Однако господин Цзян У подобное видел в зеркале не один раз, пока учился, и легко мог предсказать будущее какого-нибудь незадачливого заклинателя, которому не повезёт попасться Цзян Ваньиню на глаза где-нибудь через час.
— Отец, — сказал он. — Этот недостойный может спросить?
Взгляд Цзян Ваньиня смягчился.
— Может. Молодой господин Цзян, — тут он улыбнулся, — может задавать столько вопросов, сколько пожелает.
Господин Цзян У собрался с мыслями, сделал глубокий вдох. И негромко спросил:
— Отец всё ещё злится на Старейшину Илина? ..отец?
— Да, — сквозь стиснутые зубы процедил Цзян Ваньинь. — Я по-прежнему злюсь.
— Отец, как… — Господин Цзян У помедлил, подбирая слова из скудного, на его взгляд, словаря. — Как всё же вышло так, как вышло, со мной?
Цзян Ваньинь отвёл взгляд. Обошёл первенца, которому пришлось расти в далёком времени, в одиночестве и холоде казённого дома, потом, словно приняв какое-то решение, взял за руку и повёл за собой в совсем другое место, прочь из комнаты Цзян Сюня, прочь с первого этажа, вверх, вверх, на балкон, с которого открывается — пока открывается, пока всё на месте, пока никто не покинул Пристань Лотоса по неизвестным причинам и не осел на севере, в горах, куда люди редко забредают — чудесный, восхитительный вид; и тут никого нет, тут висят талисманы, которые не дадут никому ни подслушать чужой разговор, ни прочесть по губам, ни вмешаться, ни прервать — видимо, здесь глава Ордена сделал для себя место, чтобы дать волю самому себе, а теперь — и чтобы отвечать на вопросы, которые задаёт самый старший сын, вернувшийся оттуда, где его укрыли от потрясений.
— Садись, — Цзян Ваньинь указал на мягкую линялую подушку. — Это… короткая история. Но говорить придётся долго.
Гораздо дольше господин Цзян У наблюдал за тем, как Цзян Ваньинь мечется без слов, прежде чем садится тоже, смотрит на раскрытые ладони, то сжимая, то разжимая пальцы, набирается — да не отваги, понимает господин Цзян У, с отвагой и безрассудной храбростью у сына госпожи Юй проблем практически нет; казалось, что он смотрит в зеркало — такое, которое показывает только неприятную правду, которое искажает и приводит в порядок одновременно, сказочное такое зеркало, да только смотрел он на отца, которого знал совсем немного живым и намного больше — как второстепенного героя набравшей неожиданную популярность новеллы, как персонажа, которого играла подруга любимой дочери, как что-то очень далёкое и мёртвое в среде заклинателей, коллег по работе. Однако помощи он не предлагал, поскольку прекрасно представлял, к чему это может привести.
Сам такой был.
— Тогда только наступил шаткий мир, — вдруг заговорил Цзян Ваньинь. Голос у него был усталый и злой, и злился он на самого себя. Вместе с тем говорил он быстро, а спохватившись, повторил медленно, чтобы брошенный — или нет? — сын понимал, что ему говорят.
Господин Цзян У кивнул, припоминая текст и обрывки историй, которыми его изредка потчевали в курилке, в ординаторской, в любой комнате отдыха, где он оказывался с коллегами по линии заклинателей. Скорее всего, это произошло после победы над Цишань Вэнь. В короткое время между войной и безумием.
— Сестра… — Пальцы Цзян Ваньиня сжались. — Сестра готовилась выйти замуж… мне этот гад руку… нет, ещё не сломал, кажется…
Невысказанное повисло удушающим облаком. Когда-то молодая госпожа Цзян готовилась стать любящей женой молодого господина Цзинь Цзысюаня и была счастлива… и они были живы, молоды и прекрасны. Вэй Усянь забрал пленных Вэней и ушёл с ними на Луаньцзан, но формально ещё оставался частью Ордена Юньмэн Цзян. Хрупкое равновесие, шаткое, ненадёжное — и во всём этом молодой глава, которому необходимо восстановить родной дом из руин, найти союзников в политике, отыскать опору хоть в чём-нибудь, кроме неиссякающей ненависти, перевести адептов с военных путей на мирные, решать тысячи и сотни вопросов, которые возникают постоянно.
И куда в таких условиях приткнуть ребёнка? Репутация в подобной ситуации важна настолько, что подумаешь многажды, прежде чем сделаешь шаг; потому-то и пришлось отрекаться публично от Вэй Усяня, и драться с ним, чтобы ни у кого не возникло сомнений, и тайком пробираться с сестрой, чтобы она показалась своему названному брату во всём великолепии свадебного наряда — кто вообще пригласил бы отринутого заклинателя на подобное торжество? И только в радость были бы порочащие слухи, которые могли бы испортить всё.
— Лгать, чтобы удержаться на месте, — глухо говорил Цзян Ваньинь. — Я не смог. Не тогда. И потому я согласился, что лучше защитить тебя другим способом.
Господин Цзян У склонил голову. Ему почему-то вспоминались шумные и весёлые девушки, с которыми его дочь ставила костюмированные сцены, которые могли бурно и открыто выражать свои эмоции, при этом сохраняя удивительную дистанцию с другими людьми, вне своей маленькой группы косплееров. Они бы, наверное, принялись бы обнимать и утешать, подбирать слова и требовать не держать в себе, немного расслабиться, они же никому и ничего не скажут.
И ведь правда не скажут.
— И… — Цзян Ваньинь помедлил. — Он сказал, что найдёт место, где ты будешь в безопасности. И что однажды ты вернёшься. Или он тебя вернёт.
— Потому этот ребёнок и столкнулся с вторым молодым господином Цзяном у Призрачного Города? — поразмыслив, спросил господин Цзян У. — Меня искали.
— Я предполагал, что предсказание относится к тем местам.
Возможно, Цзян Ваньинь рассказал бы ещё много интересных вещей, связанных с давними решениями, однако в их тишину, их уединение и их разговор бесцеремонно и спокойно вошёл Ся Цюйцзи с огромной стопкой документов. Воистину Великое Бедствие не знало преград на своём пути и всегда поступало так, как хотело!
— Глава Ордена, — вежливо сказал Ся Цюйцзи, — эти бумаги требуют вашего внимания. И прибыл глава Ланьлин Цзинь. Он ожидает…
— Бумаги позже, — сказал Цзян Ваньинь. Он поднялся, неловко погладил сына по щеке и ушёл, оставляя того наедине с Великим Бедствием.
Ся Цюйцзи примостил документы на ограду.
— Этот управляющий может чем-то помочь молодому господину?
— Никто мне не поможет. Разве что явится сам, — господин Цзян У посмотрел Ся Цюйцзи в глаза, — Небесный Владыка во всей своей мощи, на пике славы и изменит мою жизнь с самого начала. Почему, отец? Почему всё вышло именно так? У меня под ногами словно бездна до самого Диюя, когда я пытаюсь понять…
— А-Чэн всё рассказал? — Цзюнь У, теперь уже Цзюнь У в одеждах обычного управляющего, склонил голову набок. Спокойные глаза всматривались в лицо господина Цзян У.
— Немного. Ему тяжело вспоминать до сих пор. Будь он там, где я жил… — Он покачал головой. — Я бы знал, как помочь и что посоветовать. Но я учился другим вещам и не смогу помочь сам.
— Я могу рассказать, — сказал Цзюнь У. — Но это лишь слова.
— Даже слов мне достанет.
Цзюнь У словно не слушал, слишком погружённый в некую мысль, в идею — протянул руку и положил тяжёлую свою ладонь, тяжёлую и саму по себе, и из-за скованной, связанной железной волей мощи, на голову сыну.
— Смотри же.

…моросит, и он держит свободную руку так, чтобы рукав укрыл свёрток во второй; там спит ребёнок, слишком беззащитный перед теми силами, что начали приходить в движение во всем мирах, и давно уже умершее сердце Небесного Владыки сжимается от мысли, что этому крохотному созданию могут причинить вред.
И что этот вред может причинить он сам.
Цзян Чэн, как всегда, ждёт его на старом причале, под ярко-красным зонтом — не иначе, шицзе Яньли поделилась, чтобы брат не промок; и его глаза, как всегда, вспыхивают радостью, он поднимает зонт выше, пытаясь укрыть Небесного Владыку от мороси, и Цзюнь У наклоняется, перестаёт прятать нежданное сокровище и показывает; Цзян Чэн с любопытством всматривается в спящее личико и замечает:
— Больше на тебя похож.
Цзюнь У не спорит, у него нет ни желания, ни сил: эхом раскатывается в его теле зов Тунлу, взывая к чудовищу, которое способно из любви уничтожить мир. Он выжидающе смотрит на заклинателя, на отчаянного и бесстрашного, поднявшегося из пепла, и тот качает головой:
— Я не смогу. Слишком трудно будет объяснить…
— Яньли?
— Цзе поняла бы, но… — Цзян Чэн стискивает зубы. — И павлин её поймёт, но… Я не могу, Владыка. Я хотел бы, но…
Слишком много угроз восстающему из праха Ордену. Слишком мало опор в шатающемся и неспокойном мире. Слишком много падальщиков у порога. Цзюнь У понимает Цзян Чэна и не настаивает.
Времени слишком мало, чтобы спорить.
— Я всё устрою, — размыкает уста Цзюнь У. Смотреть на разрываемого противоречиями Цзян Чэна физически больно, и потому нужно примирить его со сделанным выбором. — Не тревожься. Это будет безопасное место.
— А потом? — Цзян Чэн всматривается в лицо Владыки.
Поднимается туман, в котором всё тонет; даже фонари рядом кажутся просто жёлтым пятном.
— Потом, когда всё успокоится?
— Я верну на место. Или сам вернётся.
Цзян Чэн медленно кивает и осторожно касается белой ткани, в которую завёрнут ребёнок. Ему и любопытно, и страшно одновременно; коротко бросив «надеюсь, это ненадолго», Цзян Чэн отступает на шаг назад — и Цзюнь У чувствует спиной его взгляд, пусть даже туман давно скрыл их друг от друга, пусть даже вода теперь звенит, падая с небес, пусть…
…пусть даже к гниющему и разваливающемуся причалу выходит уже не Небесный Владыка, но Великое Бедствие, на сгибе руки по-прежнему спит маленькое беззащитное создание. Лики что-то сонно бормочут, но Безликий Бай не вслушивается и вообще не обращает на них внимания; он узнаёт и не узнаёт эти места одновременно, однако различает в ночной тьме строения, видит звёзды на поразительно чистом небе, чувствует удивительное спокойствие здесь — и решает, что тут достаточно безопасно; он бесшумно ступает на берег, тенью идёт по пустынной тропке к дому, где горит свет, и чувствует, как стекает с него личина, как вновь в нём просыпается демон, монстр и чудовище, выпестованный верующими; но время ещё есть, времени у него на горсть — и этого достаточно.
Он опускает свёрток на порог. Ночной воздух свеж, но ждать до утра Безликий Бай не станет: ему что-то подсказывает, как обратить внимание тех, кто в доме, на улицу.
Но прежде, чем он позвонит, Безликий Бай спохватывается, вынимает из рукавов тушь, кисть и пустую деревянную дощечку; ребёнку следует дать имя самому.
И осторожно кладёт эту записку рядом.
Нажав кнопку звонка, Великое Бедствие ждёт, а заслышав шаги, отступает в тень и исчезает; обещание выполнено, слово сдержано, пора…

…Владыка Шэньу молниеносно выхватывает клинок и с застывшим лицом атакует Хуа Чена, который изгибается и отскакивает назад.
Что-то не так, что-то неуловимо не так в них.
Под их ногами странный пол, свет падает на них и только на них, и ряды, ряды обитых чем-то спинок кресел. Что это за место? Что тут происходит?
— Это божественно, — говорит рядом Цзян Чэн, вытирая слёзы носовым платком. — Это великолепно, это просто неописуемо! Я гений!
— Да хватит уже! — доносится со сцены.
— Какие эмоции, это… это великолепно, не зря уламывали…
— Тебе дать платок? — Вэй Ин выглядывает из-за спины Цзян Чэна.
— Давай. Мой уже… м-да. Платок, а не налобную ленту!
Вэй Ин корчит рожицу и разводит руками. Цзян Чэн достаёт чистый платок и вежливо, очень вежливо, как у старшего, спрашивает:
— Мы не мешаем вам?
— Нет, — говорит господин Цзян У, весь такой официальный в своём сером костюме, аккуратный и спокойный. — Скорее, не мешаю ли я вам.
— Нисколечки. Так! — Цзян Чэн встаёт, машет руками и орёт: — С начала сцены! Мы когда будем знать роль?! А-Хуа, ты почему оружие не достаёшь?!
Владыка Шэньу демонстративно показывает Хуа Чену язык и вкладывает меч в ножны. Хуа Чен показывает язык в ответ; видно, что им весело, они играют роли, играют с невероятной отдачей.
— Ну не могу я! — кричит в ответ Хуа Чен. И топает ногой.
— Отец, можешь забрать доставку? — спрашивает Владыка Шэньу, поправляя волосы. — Там уже приехали!..
Вэй Ин достаёт что-то из кармана и дёргает Цзян Чэна, тыкает в нечто светящееся пальцем и говорит…

Господин Цзян У молча смотрел на застывшего Цзюнь У, пытаясь отыскать ответ на вопрос, почему воспоминания Белого Бедствия вдруг сменились на его собственные, однако проще было слепцу узреть лунного кролика в воде. Цзюнь У же, помедлив, убрал руку и спокойно сказал:
— Этот ребёнок последовал к своей памяти и увлёк этого старика за собой.
— Это опасно для других? — спросил господин Цзян У.
— Нет, если только ты не хочешь запереть врага в лабиринте своей памяти. Мне нужно идти, — и Ся Цюйцзи вновь взял в руки документы. — Побудь один, если тебе это нужно, или этому старику отыскать вторую молодую госпожу?
— Я справлюсь, отец.
Ся Цюйцзи величественно кивнул и удалился, поскольку у него воистину было много дел, везде он успевал, и в душе господин Цзян У немного завидовал, сколь недостойным бы ни считалось подобное чувство к своему же родителю. Оставшись в одиночестве, господин Цзян У пересел к ограде балкона, оперся о неё спиной, запрокинул голову и представил, как он же, только молодой, одновременно вспыльчивый и вечно держащий себя в руках, ходит здесь, пинает что попало, кричит что раненый зверь и порывается сломать хоть что-нибудь; молодому было бы куда проще — в конце концов, на первом курсе у него ещё оставались безумные и беспочвенные надежды, что получится отыскать родителей, получится завести связи в таких кругах, что поиск будет намного проще, получится как-то внутренне принять ту страшную необходимость, может быть, даже простить в лучших традициях северных шумных соседей, ну а уж встроиться в новую жизнь, не имея корней в прошлой тоже ничего бы не стоило. Только вот он уже давно зрелый муж и отец, даже сам дед, хоть и никогда не видел внучку. Кто знает, возможно, именно опыт и привычка мыслить с холодной головой позволяли господину Цзян У не сойти с ума, не сорваться и не дать волю той тьме, что текла в его крови с рождения.
Что вообще может унаследовать человек от небожителя и демона в одном лице, кроме безумия? Может ли неуравновешенный заклинатель это уравновесить со своей стороны — или же может та часть семьи, что всегда жила среди людей и не думала возноситься? Работая среди тех, кто официально не существует, господин Цзян У привык, что у него никто из них не отыскал и следа способностей; только иногда случались необычные вещи — без свидетелей или же с такими, что никогда не расскажут.
— Дагэ?..
На пороге замер Цзян Илун. Необычно растерянный, где-то там глубоко внутри испуганный и готовый весьма вежливо извиниться и уйти прочь. Но господин Цзян У кивком указал младшему брату на место рядом, и тот неуверенно — слишком резко, слишком быстро для настоящей уверенности, — сел, тоже спиной прислонившись к тёмному дереву.
— Смотрю, у этого шиди нужда в небесной персиковой роще, — через некоторое время заметил господин Цзян У. — Этот шиди не любит шум?
— Этот шиди, — ядовито ответил Цзян Илун, — не любит общаться с главой Ордена Цзинь больше положенного приличиями, когда занят своими делами.
— Этому шиди стоило бы успокоить тело и утвердить душу, но ему не нужны советы этого дагэ, — спокойно сказал господин Цзян У. — Этому шиди нужна тишина? Тогда этот дагэ уйдёт.
— Нет! Нет, — Цзян Илун заглянул ему в лицо, — дагэ, останься. Это мне стоило бы уйти.
— Лучше бы Илун-сюн посмотрел в себя и разобрался с тем, что видит, потому что в нём сто чувств слились воедино. Я могу закрыть уши, если Илун-сюн предпочитает жаловаться вслух, но решить за него не могу.
— Дагэ мудр, — помолчав, сказал Цзян Илун. — Может, отец и прав, когда говорит, что дагэ был бы лучшим наследником…
Господин Цзян У покачал головой и обнял младшего брата.
— Я с трудом делаю шаги по тропе, на которой ты и остальные наши братья и сёстры стоите с рождения, Илун-сюн. Мне никогда не достичь небес, но я всегда поддержу тебя.
— Объясни, дагэ. Этот шиди не очень понимает…
И господин Цзян У, подбирая слова, негромко объяснил брату, который долгие годы считался старшим сыном и первенцем, что у северных лаоваев, да и у очень далёких западных, во времена другой жизни поддержка семьи — это несколько иное; как бы ни поступала когда-то его дочь и что бы ни творил его сын, Цзян У был для них спокойным, как монолит, и потому тут, далеко от привычных ему мест, он останется таким — но уже для младших братьев и сестёр, потому что не стоит возводить здание на зыбучем песке, потому что это — единственное, что он в принципе сможет дать им.
Цзян Илун внимательно слушал. И когда господин Цзян У закончил, повторил:
— Дагэ мудр. Этот шиди был несправедлив к нему.
— Все ошибаются. Не все это признают, ещё меньше стремятся исправить ошибку.
— Дагэ воистину мудр, — вновь повторил Цзян Илун. — Хотелось бы мне стать таким когда-нибудь.
Господин Цзян У улыбнулся.
— Я всегда могу поговорить с тобой, шиди. Ты всегда можешь спросить у меня совета или попросить помощи. Может быть, как заклинатель я мало что представляю, но, смею надеяться, мои знания и опыт окажутся полезны.

Весна давно обратилась в лето, принеся с собой непривычно яркие дни. Городскому жителю, особенно жителю столицы, полной разнообразнейшего транспорта и миллионов торопящихся куда-то людей, оставалось лишь дивиться и проводить как можно больше времени на улице. Даже в самый жаркий полдень господин Цзян У брал зонтик и отправлялся на прогулку; его уже все знали, с ним часто за компанию ходили члены Ордена Юньмэн Цзян, заодно показывали тысячи интересных, занимательных и просто красивых мест окрест, а вместе с ними и рассказывали бытовые мелочи — у кого лучше покупать мясо, а где готовят самую лучшую лапшу, с какими девицами можно приятно провести время, где искупаться или отловить гулей, чтобы похвалиться перед красоткой собственной доблестью, у кого прекрасно подвешен язык, а память хранит воистину бездну историй обо всём на свете, и тому подобное; по-прежнему о ритуалах и обычаях с радостью говорили Цзян Сюаньтай и Цзян Сюнь, обучали им старшего брата и ни словом, ни жестом не осуждали его ошибок и непонимания, но усердно отправлялись вместе с ним запускать воздушных змеев, плавать на лодке и любоваться лотосами. Цзян Цзинъюй методично проверяла знания господина Цзян У в литературе и музыке, параллельно дополняя их и обучая игре на музыкальных инструментах, а Цзян Вэйци не менее методично раз в два дня занимался обучением старшего брата стрельбе из лука и верховой езде; фехтование и конный бой взял на себя Цзян Илун. Господин Цзян У также не находил для себя зазорным тренироваться с юными заклинателями и изредка шутил, что пока его превосходит в драке даже уличный мальчишка; молодёжь активно протестовала и настаивала, что «старший молодой господин Цзян» себя недооценивает — один из учеников Ордена даже смело заявил, что уверен в мастерстве господина Цзян У, чем тронул его до глубины души.
Первый отпразднованный здесь Дуаньу всё удалялся, а Сорочий праздник приближался, и господин Цзян У всё чаще думал, когда он успел так врасти в новую жизнь, что почти не вспоминает прошлое — которое на самом деле теперь лишь возможное будущее. Ответ приходил легко: пусть он и пустил корни в Пристани Лотоса, которая и должна была изначально быть ему единственным домом, но плотное и тяжёлое обучение утомляло его чрезвычайно, не оставляя места никаким другим мыслям.
И за день до полнолуния господин Цзян У, теперь уже не закрывавший проход из своей комнаты к реке, лёг спать обычным образом, то есть неимоверно уставшим. Тело ныло куда меньше, чем прежде, однако завтра или послезавтра непременно всплывёт россыпь синяков — даже на тренировочных мечах Цзян Илун пощады не давал. Соизмерять силу соизмерял, но и только. Впрочем, Цзян Илун отмечал, что старший брат неплохо осваивает военную науку и гораздо лучше держит удар, чем раньше.
Проснулся господин Цзян У ночью, в тот великолепный час, когда огромная луна серебрит бескрайние и спокойные воды Юньмэна, собаки не брешут по дворам, лягушки прекратили квакать на все лады, да и в целом повсюду царит восхитительная тишина, когда можно услышать, как трава растёт, а лунный кролик толчёт что-то в ступке. Проснулся он от ощущения, что прямо сейчас его одиночество нарушено, причём нарушено вежливо, даже деликатно, однако вместе с тем бесцеремонно и настойчиво. И, прикинув, что до лежащего рядом меча дотянутся успеет, господин Цзян У поморгал, перевернулся на спину и сел — чтобы невольно потянуться к оружию.
Белое Бедствие, которое безмолвно стояло над ним, склонившись, поднесло палец к маске: молчи, не нарушай тишины, дитя. Бесшумно отступило на шаг, указало — плавным, неторопливым движением, которое пристало бы танцовщице, чем разрушителю царств, — на давно оставленные одежды, в которых Цзян У пришёл в Призрачный город, чтобы выйти совсем в другом месте и в другом времени, и поманило за собой в ночь.
Господин Цзян У хотел было спросить, не сошёл ли дражайший родитель с ума окончательно, но сдержал себя — не ему пристало, как говорили одни гонимые всеми лаоваи, бросать камни, тем более в одно из Великих Бедствий; спать дальше, тем не менее, ему вряд ли бы дали — не в эту ночь, так в сотни последующих, потому он поднялся, ёжась от неожиданной прохлады, переоделся, привёл себя в порядок, повесил меч на пояс — вознести бы хвалу небожителям, что не забыл прихватить меч из будущего, который преподнесла ему дочь на какой-то праздник, но он в них никогда не верил, — и последовал за Безликим Баем.
Тот стоял маской к нему на краю причала, невесомый, нереальный, безмолвный, и протягивал руки — кожи не видно под белыми полосами ткани, которыми плотно обмотаны ладони. Цзян У — отбрось уже господина, здесь ты другой, здесь ты ребёнок, а не взрослый — вложил уверенно свои руки в его, и Безликий Бай сделал шаг назад — на воду. Не проваливаясь, сделал шаг ещё, увлекая за собой, но когда Цзян У коснулся поверхности воды, то чуть не погрузился по колено, и его мягко подняли вверх, словно бы он был пушинкой, невесомым пёрышком, чтобы поставить обратно на доски причала. Сила текла по рукам Безликого Бая, расплывалась, собиралась у земли, как будто словами объяснять было неудобно, а вот таким загадочным и, видимо, чрезвычайно заботливым методом — в самый раз. Потому Цзян У приподнял бровь, словно бы спрашивая, в самом ли деле всё настолько просто, и шагнул обратно — чтобы ощутить пружинящую водную гладь под ногами, почувствовать холод жуткой демонической ци и тепло — от ци небожителя; что ни происходило бы с Безликим Баем, он оставался и тем, и другим одновременно. Схватив Цзян У за запястье, он увлёк его за собой куда-то под лунным светом, по серебряным водам, всё дальше и дальше от Пристани Лотоса, прочь от спящих заклинателей, от спящего города, от спящего, откровенно говоря, всего живого, куда-то в темноту, куда живым ходу могло не быть — кому вообще позволено видеть Белое Бедствие, якобы исчезнувшее?
Цзян У думал, что ему под сенью леса скажут хоть что-то словами, но вокруг продолжала виться демоническая ци, а Безликий Бай увлекал его за собой всё дальше и дальше, пока не вздумал остановиться — среди горных сосен, с прекрасным видом на тысячи оттенков темноты внизу, где изредка можно было увидеть крохотные искорки фонарей.
— Тут безопасно?
К нему повернулись улыбающейся стороной маски. Действительно, если подумать, то вокруг нет никого, кто мог бы заметить прорву демонической ци и попытаться с ней что-нибудь да сделать; если какая-то нечисть и почует, то предпочтёт обойти десятой дорогой, потому что поймёт скудным или не очень умишком, что здесь прогуливается кто-то весьма могущественный.
— А словами?
Безликий Бай развёл руками и повернулся уже плачущей стороной. Цзян У покачал головой: воистину, все беды от недостатка понимания.
— Ты хочешь что-то мне показать.
Снова улыбающаяся сторона. Видимо, это в самом деле согласие.
Безликий Бай, расправив одежды, сел на ковёр из иголок и шишек и жестом указал на место рядом; Цзян У тоже сел и, поймав какую-то мысль, подчинившись порыву, лёг головой на колени Бая — то, впрочем, не возражал, а стал ласково гладить по волосам.
И снял маску.
Если бы Цзян У не знал, что может увидеть, не работал годами с самыми разными мертвецами, не выезжал на оцепленные стражами порядка места, где совершались обычно убийства, то мог бы и вздрогнуть. А так он увидел просто ужасный старый шрам в полщеки, чьи границы вполне мог смазать ожог, а потом уже немного усталое лицо некогда принца Уюна, потом Небесного Владыки, потом Белого Бедствия и снова Небесного Владыки, ну а теперь — теперь просто павшего небожителя, причём павшего, похоже, здесь по своей воле. В романе было иначе, но Цзян У прекрасно понимал, что никто бы не стал заставлять главного антагониста загадочно исчезать с поля боя посреди самого напряжённого момента. Разве что это была бы хитрая ловушка.
Он протянул руку и спросил:
— Можно?
Безликий Бай едва заметно кивнул, позволяя потрогать шрам. Действительно старый, давно заживший, только что корка почему-то не отошла, не отвалилась…
— Не ковыряй, — тихо сказал Бай.
Цзян У быстро убрал руку.
— Здесь я буду тебя учить, — продолжило Великое Бедствие. — Но не в эту ночь. Я поразмышлял над тем, что ты мне говорил о своём гневе… Может, если я научу тебя некоторым вещам, тебе станет проще, а твоя ци не будет разрушать всё вокруг.
— Да, отец.
Лежать так было непривычно и приятно. К тому же, кто ещё мог бы похвалиться таким достижением? Ну, кроме Цзян Ваньиня, разумеется.
— Твоё воспоминание…
— Я расскажу. — Цзян У закрыл глаза. — Позже я расскажу всё, что ты захочешь узнать об этом, ну а так… Это моя дочь и её подруги.
— Дочь?
Сквозь закрытые веки он видеть не умел, но Цзян У по голосу, по тону представлял, как мягко и рассеянно, будто луна, улыбнулся Безликий Бай.
— Она актриса?
— Нет, — ответил Цзян У и задумался, как объяснить древнему демону, что такое косплей. — Это… ну, в каком-то смысле маскарад. Люди делают костюмы литературных персонажей и потом показывают их на фестивалях. Иногда такие мастера объединяются в группы и могут по желанию показывать разные сценки. Они не настоящие актёры, но…
— И твоя дочь выбрала роль Владыки Шэньу? — Безликий Бай не злился, не спрашивал о литературе, не интересовался, что о нём рассказывают сотни лет спустя, да и рассказывают ли. Он просто проявлял интерес.
— На самом деле, — Цзян У ухмыльнулся, — она всегда играла роль Безликого Бая.

Утром господин Цзян У открыл глаза в собственной постели. Правда, не в своей квартире в Бейцзине, а в Пристани Лотоса, но его устраивали оба варианта, тем более что чувствовал он себя непривычно выспавшимся. Как будто не гулял большую часть ночи неведомо где.
— Дагэ!
— Гэгэ! — Голос Цзинъюй-эр он ни с чем бы не перепутал. — Гэгэ, пойдём сегодня в город!
Отказать любимой младшей сестре господин Цзян У не мог, да и не желал, потому постарался привести себя в вид, подобающий благородному мужу, и поспешил к семье.
Как оказалось, на рынок за стенами Пристани Лотоса сегодня решили сходить очень многие заклинатели, так что у господина Цзян У была неплохая компания, которая судила, рядила, попутно покупая разные бытовые мелочи, и пришла к выводу, что надо обязательно купить баоцзы, да не простых, а у старой Лю Ин, поскольку готовила она их просто восхитительно; сам господин Цзян У тоже как-то пробовал этот шедевр еды на вынос и соглашался, что конкретно у этой торговки действительно невероятно вкусные баоцзы, но вот только выходит она на рынок раза два в месяц, в самые людные дни. По пути самый главный поклонник баоцзы, Сю Цзяси, предложил потом отправиться куда-то ещё, Цю Шумей возразила, сам господин Цзян У сделал от них пару шагов в сторону — иногда ему казалось, что эти двое могли бы уже пойти вместе по тропе самосовершенствования; в шуме толпы он различал и смех Цзян Вэйци — он тоже отошёл, но вместе с Е Ифань и Сю Жофань, неразлучными подругами, и теперь они веселились у лотка, и где-то недалеко спорил о чём-то Цзян Илун, и наставник Лю втолковывал, почему нужно постоянно быть внимательным, кто знает…
На крик он дёрнулся инстинктивно, торопливо ввинтился в толпу, постоянно то врезаясь, то наступая на ноги — кому-то стало плохо, он даже различил эти слова среди прочих, а когда добрался до источника, то понял: сюда-то они и шли, к старой Лю Ин, перед лотком которой затихал упавший мужчина.
— Отойти на два бу! Всем отойти! — Он говорил по привычке, говорил так, как привык: сталкивался на практике, учили дополнительно, как вести себя, потому что нечисть никогда не ждёт рабочих часов; и люди слушались, потому что видели в нём кого-то, облечённого и властью, и силой.
Он мягко отвёл пытавшегося помочь рыбака в сторону, увидел знакомые руки — и перепоручил им; на небольшом клочке свободного пространства господин Цзян У вновь чувствовал себя собой, тем настоящим собой, что покинул на Фестиваль духов родную Китайскую Народную Республику, и действовал так, как привык, как предписывалось.
Что-то неправильное было в этом теле, что-то такое, за что его регулярно таскали подписывать документы о неразглашении.
— Молодой господин?
Он поднял взгляд от тела, к которому не притрагивался, отстранённо посмотрел на Линь Фасяня и сказал:
— Это не человек. — Господин Цзян У наклонился, слегка прищурился и кивнул своим мыслям. — Это гуль.
— Что? Гуль здесь? — Цзян Илун выбрался из толпы и хотел было подойти ближе, но господин Цзян У поднял руку:
— Руками не трогать. Я ещё не закончил. Лю Ин тоже нужно… опросить. И всех, кто тут был.
Пусть шиди занимается делом, а не лезет под руку.
Господин Цзян осторожно опустился на колени и всмотрелся в шею, ухо, видимую часть лица: гуль лежал на животе. По работе ему доводилось заниматься с самой различной нечистью, умершей не своей смертью, и раз в год его обязательно отправляли повышать квалификацию, узнавать новое, совершенствовать старое, поддерживать знания на высоком уровне; самый известный и самый полный трактат о водной нечисти принадлежал Ордену Юньмэн Цзян, который регулярно его обновлял — и высылал дополнения и новые редакции в столицу в нескольких экземплярах. Некоторые фотографии там были словно специально сделаны в цвете, хотя теперь господин Цзян У благодарил про себя неведомого редактора — хоть не опозорится на всю Поднебесную, а спокойно вынесет свой вердикт.
— Нужно зеркало, — сказал он, вглядываясь в странные полосы на шее, возле линии роста волос. Не нравились они ему, походили на давно выученный пример из собрания методических указаний под редакцией почтенной Ши Шилань, но точно господин Цзян У не мог вспомнить.
В крохотном зеркальце ничего не отразилось. Тогда он размял пальцы, сосредоточился — Это же очень просто, доступно даже простым заклинателям, много тут не нужно, — и создал крохотный огонёк. Ненадолго, он погас чуть ли не через две секунды, но заметить вязь, выписанную хной, господин Цзян У успел.
— Заложный гуль, — неодобрительно пробормотал он.
Но что делать дальше? Дома он бы спокойно сказал, что можно паковать, и труп бы поместили в особый цянькун, чтобы без помех и лишних вопросов отвезти на дальнейшую экспертизу. Дома он бы связался по телефону с господином Цюем и сказал, какая прозекторская ему нужна, везут то-то и то-то, меры предосторожности такие-то. Дома он бы уже мог сесть за руль и поехать работать дальше… вскрывать, записывать на диктофон увиденное, взвешивать органы, готовить образцы на токсикологическую экспертизу, определять необходимость гистологии, обмерять с линейкой повреждения и писать, писать и писать после, а ещё немного после идти заверять и подписывать, проставлять печати и сдавать в архив, куда всё равно через пять минут проскользнёт кто-то из заклинателей. Из рук в руки такие бумаги не передавали по традиции.
Но тут, так далеко от привычного мира… Что делать тут?
Выручил его Цзян Илун. Не терпящим возражений тоном он приказал, во-первых, поступить с телом так, как скажет дагэ, во-вторых, со всем почтением к многим летам сопроводить Лю Ин в Пристань Лотоса, в-третьих, забрать её лоток, чтобы старушка не переживала. Господин Цзян У мысленно поблагодарил шиди и коротко объяснил, что нужно: во-первых, убрать волосы и не касаться ими гуля, во-вторых, замотать какой-нибудь не слишком нужной, но чистой тканью руки, чтобы не оставлять на том же гуле лишних следов, в-третьих, поместить в помещение, где холодно, туда же принести высокий стол, сменную обувь и чистое, желательно очень светлое, ханьфу — для работы.

Люди ко всему привыкают, мог бы сказать господин Цзян У, несколько позже переступая порог отдельно стоящего домика в самой дальней от входа части Пристани Лотоса. Неизвестно, для чего этот домик почти у края воды когда-то построили и зачем он в принципе существовал, однако сейчас в нём стены изнутри обвешали лентами заклинаний, чтобы стало холодно, у входа же лежала циновка и рядом — великоватые, но чистые сапоги и аккуратно сложенное серое ханьфу. В середине высился стол с телом гуля, которого предусмотрительные заклинатели примотали верёвками как бы не с волосом цилиня: редкая, бесценная вещь, способная удержать любое беззаконие и любого покойника, если он при жизни совершил хоть одно преступление. Перчаток, разумеется, не было — таких, к которым он привык; но кто-то заботливый и догадливый принёс мази, чтобы потом их можно было смыть с рук вместе с грязью и чужой жизнью — на одних курсах достопочтенный Гу Синь рассказывал о древнейших методах защиты, если уж довелось копаться в потрохах в поле и без всего, и особо упоминал несколько мазей, которыми со времён Хуань-ди пользовались в его клане.
Господин Цзян У поставил аккуратно на пол набор костяных ножей, купленных в Призрачном городе, и принялся переодеваться. Не найдя крючков, он сложил свои одежды и положил на пол, подхватил ножи и спокойно прошествовал к столу. Предстояла привычная работа, которую он любил, знал и делал с удовольствием. Разве что пригодилась бы ещё пара рук в помощь — записывать под диктовку, однако можно и так справиться, хотя времени уйдёт намного больше.
Бегло осмотрев тело и отметив в памяти пару-тройку деталей, господин Цзян У поднял взгляд и вздрогнул: количество любопытствующих было куда больше, чем могло заглянуть в дверь.
— Гэгэ нужна помощь?
— Цзинъюй-эр могла бы помочь, — медленно проговорил господин Цзян У, — но ей понадобится много терпения, другая обувь и одежда, которых не жалко и сжечь, если потребуется. И много бумаги, тушь и кисть.
— А зачем? — выкрикнул кто-то, пока Цзян Цзинъюй уходила сменять одежды, а кто-то из слуг отправился за письменными принадлежностями.
— Этот человек объяснит позже, — а заодно выдаст поручения, чтобы самому не бегать и не искать нужные инструменты.
Вопросов больше не последовало, но как стена до сих пор не обрушилась от любопытствующих заклинателей, оставалось загадкой. Когда же Цзян Цзинъюй вернулась, то господин Цзян У выкинул из головы всё, кроме работы. Он объяснил сестре, что ей нужно будет делать, и начал.
Описание одежды и внешних повреждений заняло никак не меньше часа, причём господину Цзян У нужно было не только очень бережно раздевать гуля, но и отвязывать верёвки, чтобы переворачивать тело и точно ничего не упустить; говорил он монотонно, повторял, когда просили повторить — в конце концов, писать кистью даже при должной сноровке медленнее, чем вбивать иероглифы на клавиатуре, и изредка запинался, пытаясь объяснить термин или его написание; пока он диктовал, принесли зеркало и свечу из храма.
— Здесь нужно будет перерисовать в точности, Цзинъюй-эр. Читать не следует ни вслух, ни про себя.
Не нравился ему этот рисунок хной, который видно было только в свете огонька из духовной энергии либо пламени храмовой свечи, да ещё и только в зеркальном отображении. Будь он дома, отправил бы без сомнений запрос судье — он цилинь, он заканчивал столько юридических в последний век, говорят, что ни одна область права для него не секрет… а здесь приходилось справляться самому. В крайнем случае, подумал господин Цзян У, спрошу ночью у отца. Возможно, он знает.
Когда же гуль попытался дёрнуться, он поступил исключительно по привычке: надавил препарируемому в точку между ключиц и в точку, ровно на два пальца ниже пупка, и хирургически точно ударил туда сформированной в две иглы ци. Этому обучали в обязательном порядке, чтобы в принципе принять решение о допуске в заклинательские дела; тренировался он тогда на обычных трупах, однако мастер Ню позже рассказывал, что неупокоенные мертвецы от подобного теряют над собой контроль и вообще, бывает, бьются так, словно через них пускают ток, а потому особо ничего сделать не могут.
Вот и этот попытался. Что ж, как выражался его северный друг, не повезло гулю, не фортануло.
— Этот мертвец понимает, что ему говорят?
Поскольку резать господин Цзян У ещё не начинал, а внимательный внешний осмотр показал, что никаких проблем быть с речью не должно, то ему должны были ответить.
— Д-да, господин.
— Отвечать коротко и по существу. Понятно?
— Д-да.
Господин Цзян У вспомнил стандартный список вопросов и начал их задавать. Для любого тела требовалось установить личность, место жительства и возможных живых родственников или друзей. Для любого тела требовалось погребение. Не любое тело отвечало на вопросы и рассказывало, как дошло до жизни, то есть не-жизни такой, но и на такие случаи разрабатывали протоколы, методички и руководства. Следовало быть готовым ко всему, говорил мастер Ню, у которого руки дрожали в старческом треморе, когда он перекладывал древние картонные папки с бумажными завязочками, следует учитывать все возможности, а теперь повтори, молодой и единственный мой ученик, как проводить допрос неупокоенного мертвеца.
Вторая молодая госпожа Цзян послушно записывала и записывала, когда в импровизированную мертвецкую зашёл сам Цзян Ваньинь. Он без лишних слов переобулся у порога и набросил поверх одежд старое ханьфу, и только после этого подошёл на пару шагов.
— Этот ученик скоро закончит, — сказал господин Цзян У.
Ему кивнули. Пришлось немного сократить список вопросов, а потом упокоить гуля окончательно — одним резким ударом меча отделив голову от тела. Сказать, что нужно дополнительно проверить, обезвредился ли покойник, похоронить как бедного, но всё-таки честного человека, оступившегося только один раз, сообщить родне, ну или отдать тело для захоронения этой самой родне. Поискать чашу с водой, не найти с первого раза, омыть как следует руки и только после этого задать вопрос…
И выйти поговорить с Лю Ин, которая всё это время сидела и причитала во дворе. Странно, но, возможно, здесь и сейчас так принято? А может, Цзян Илун решил оставить старушку для допроса старшим братом. Как узнать и стоит ли?
— Госпожа Лю?
Старушка подняла слезящиеся покрасневшие глаза. Господин Цзян У всмотрелся в морщинки, в черты лица, в особенности кроя одежд, немного подумал и коротко спросил:
— Вы из клана Сенлин?
— Этот человек понимает. Этот человек имеет глаза, чтобы видеть. — Губы старушки растянулись в широченной и совсем не человеческой улыбке. — Что выдало эту старуху?
— Профессиональная тайна, — коротко ответил господин Цзян У, жестом веля ничего не делать. В конце концов, эта лисица не делала ничего дурного и сама оказалась пострадавшей.
А говорить ей, что он просто удачно предположил, никто не собирался. Это в его время оставшиеся хули-цзин из клана Сенлин были единственными из всего их лисьего рода, кто жил в Юньмэне, а прочие либо покинули эти земли, либо погибли во время гражданской войны или первые годы правления товарища Мао. Сейчас тут могли оспаривать земли три и более лисьих клана, но Сенлин всегда называли многочисленным.
Господин Цзян У вежливо провёл госпожу Сенлин к порогу импровизированной мертвецкой, усадил и принялся беседовать. Госпожа Сенлин отвечала охотно и, насколько мог судить господин Цзян У, правдиво: да, ей нравится играться с людьми и продавать им баоцзы, нет, мясо она покупает хорошее, не падаль и не человечину — тут она блеснула острыми лисьими зубами — ведь тогда придут уважаемые заклинатели и поломают ей торговлю, да, ей ещё прадед нынешнего главы разрешил, да, она никогда никому не причиняла вреда именно здесь, а почему — так у неё есть и другие владения… В целом выходило, что она в самом деле пострадала, ещё и напугали со всех сторон.
— Уважаемая госпожа Сенлин не имела ссор с Хозяином Чёрных Вод?
Госпожа Сенлин вздрогнула. Задумалась. Покачала головой, но её руки незаметно вцепились в край рукава:
— Эта старуха не может припомнить ничего такого. Возможно, кто-то другой из моего рода повздорил с ним.
— Спасибо. — Господин Цзян У поднялся на ноги. — Надеюсь, вы не в обиде, госпожа Сенлин.
Старушка вновь усмехнулась, блеснув белыми зубами.
— Эта старуха видит в этом господине безупречную яшму, которую стоило бы откопать.

Непривычным последствием для господина Цзян У стала привычная и любимая работа. Сначала вокруг него ходили кругами самые любопытные и расспрашивали, а он отговаривался недостаточным словарным запасом; потом привлекли господина Ся, который быстро и без проволочек разъяснил желающим, что молодой господин Цзян некогда работал в суде далеко от Юньмэна, помогал в установлении истины и вообще со всех сторон положительный, вешайте портрет на доску почёта. Потом Цзян Ваньинь с интересом слушал сбивчивые объяснения старшего сына, что ему никогда не хотелось быть преподавателем, что его память не совершенна, что его знания проистекают из исследований многих лет в разных странах, и прямо спросил, что потребовалось бы для обучения — или хотя бы демонстрации. Ведь, добавил он, старший сын сам говорил, что важно хотя бы примерно представлять, когда неупокоенный мертвец стал таковым.
И господин Цзян У сдался. Против отца у него не находилось сил возражать, потому он в один день сел и со всем тщанием расписал, что именно может потребоваться и по какой причине. Самый сложный пункт — достать свежие мёртвые тела. Пункт немногим посложнее — создать большие прозрачные ёмкости, в которых будут воссоздаваться условия разных водоёмов. И прочего по мелочи, чтобы было как следует.
Дни пережили ломку расписания, перелопаченного сверху донизу, чтобы вместить вновь появившиеся дела. Не то что господин Цзян У был сильно против, наоборот, теперь у него было хотя бы немножко времени на самого себя, на попытки просто спокойно посидеть под деревом или на берегу, размышляя о вечном; и заодно теперь в него не запихивали в огромных количествах знания, жизненно необходимые молодому господину хорошего рода, но равномерно распределили занятия. К тому же, теперь он сам учил — насколько мог: наращивая словарный запас, господин Цзян У постепенно разъяснял сложные закономерности разложения тела в воде, как помнил их сам и как понимал, и делал упор на личные наблюдения, так что его ученики ежедневно приходили и старательно описывали, как изменился тот или иной труп: Цзян Ваньинь достал откуда-то большие и прозрачные стеклянные сосуды — всего или целых два, где господин Цзян У постарался воссоздать как условия стоячего озера, так и текущей реки. Тела добыли у палачей, и первой записью у учеников было описание тел до погружения в воду. Запахов, к счастью, было мало, ну а руки внутрь никто не совал. Потом прикатили третий сосуд, огромный прозрачный цилиндр, а на вопрос, откуда взяли, Сю Жофань просто ответила:
— Глава Сенлин велела кланяться и благодарила за свою внучку, — и крикнула, чтобы ровнее ставили, иначе разобьётся, будут склеивать сами или поедут покупать новый, и волновать её не будет, куда придётся ехать.
Господин Цзян У покачал головой, дивясь лисьей благодарности, и отвёл третий сосуд под условные прибрежные заросли, но предупредил, что вот тут писать придётся быстро и наблюдать будут недолго — всего дней десять, а после желающие могут посмотреть, как он будет препарировать образец. Желающих, к его неудовольствию, оказалось очень много, потому ему пришлось сначала спросить у Цзян Ваньиня разрешения, а после ограничить доступ к, собственно, процессу вскрытия. В утешение приунывшей молодёжи он добавил, что наблюдать они могут за телами по-прежнему, но вот остальное — только когда наберутся опыта и отточат как ум, так и реакцию, потому что не всегда труп соглашается спокойно лежать, были у господина Цзян У случаи, когда приносили покойника, а тот внезапно вставал и пытался его убить. После, устав натыкаться на смиренно ожидающую за дверьми мертвецкой группу молодых заклинателей, он сжалился ещё больше и позволил приходить со старшими, но только если молодёжь осознанно хочет углубляться в подобные вещи, так как и старшие-то не все ходят.
Так протекали дни — в переплетении старой и новой рутины, учёбе, отдыхе и балансировании многих вещей между собой. Господин Цзян У не любил учить, но получал в глубине души мало с чем сравнимое удовольствие, когда ученики и мастера начинали сами замечать определённые закономерности, начинали делиться соображениями, выдвигать теории и горячо обсуждать их; возможно, следующей весной кому-нибудь из них можно было доверить пробное вскрытие… если, разумеется, впитанная с молоком матери конфуцианская мораль позволит им. Впрочем, это можно будет решить позже.
А ночами — прекрасными лунными и звёздными ночами, да и безлунными, и облачными тоже, — Безликий Бай выводил Цзян У на кажущимися бесконечными прогулки и учил по-своему; иногда они просто гуляли, бродили по крышам двумя огромными тенями и бесшумно скользили между домами — и, как понимал Цзян У, это тоже чему-то учило, чему-то такому, что трудно выразить словами; иногда — забирались в горы, и тогда приходилось постигать давно ушедшие в небытие стили фехтования и приёмы борьбы, чтобы потом сидеть и любоваться безмолвной округой; а иногда Безликий Бай просто зажигал крохотный огонёк на ладони — и они молча смотрели на него, окружённые ночной тьмой, а потом безмолвно возвращались домой, и Белое Бедствие заботливо укрывало Цзян У, чтобы после тихо исчезнуть. Вопросов возникало множество, но задавать их господин Цзян У не решался, а потом просто забывал о них и отдавался течению жизни. Ему древнейшее из Великих Бедствий не причиняло никакого вреда — напротив, Безликий Бай словно ограждал свою кровь от проблем и не давал попасть в неприятности.
Это было странным.
Объяснимым с точки зрения любви, но странным.
Но никогда не знавший родительской любви господин Цзян У жадно тянулся к ней, и оба родителя щедро делились с ним тем, что могли дать.

Дыхание зимы уже ощущалось в воздухе. Господин Цзян У просматривал записи своих, за неимением лучшего слова, учеников и сличал между собой, а потом и со своими наблюдениями; по пути он делал пометки красной тушью, а в конце писал, на что следует обратить внимание для того, чтобы стать ещё лучше. Потом отложил в сторону и принялся расписывать план — ему пришла в голову мысль, что неплохо бы продолжить наблюдения, только уже зимой: изменившиеся погодные условия играли немаловажную роль в его маленькой «ферме тел». Одновременно он размышлял, ждут ли его по-прежнему там, в далёком и ненадёжном будущем, есть ли кому ждать, да и не исчезла ли его семья под волной перемен, которую подняла взмахом крыльев бабочка в его лице; печально, что никогда ему больше не увидеть развесёлую девичью компанию своей дочери, не отследить в турнирной таблице хоккейную команду сына, не выслушать вновь жену, занятую своими делами не меньше, чем он сам — любимой работой. Всё имеет цену, и в его случае цена превратилась в размен одной семьи на другую. Возможно, ему стоило бы и здесь жениться, оставить потомство и умереть, однако формально господин Цзян У оставался женатым, а потому твёрдо отклонял все заходы потенциальных невест; если бы отец приказал, выбора бы не оставалось, однако Цзян Ваньинь благосклонно принимал упрямство своего первенца, не настаивал на браке хоть бы и по политическим причинам, однако и не окорачивал сватов — видимо, по своим причинам.
— Дагэ?
Господин Цзян У поднял взгляд от бумаги. Цзян Илун по-прежнему обращался к нему только так, и никак иначе; остальные младшие братья презрели вежливость и обычаи.
— Совет? — кратко спросил он.
Цзян Илун кивнул.
— Отец не переменил своего решения?
Глупый вопрос, разумеется, не переменил. Цзян Ваньинь не желал слышать, что Цзян У останется в Пристани Лотоса, пока почти вся семья Цзян вместе с заклинателями Ордена Юньмэн Цзян будет на Совете в Башне Золотого Карпа. Прошлый Совет, насколько знал господин Цзян У, проводился в Облачных Глубинах, но тогда его не взяли по объективным причинам вроде невладения языком и неподготовленностью; сейчас же споры вполне могли бы сотрясать Пристань Лотоса, однако отец и сын старались держать себя в руках, при этом ни один не собирался отступать.
— Сказал, если ты остаёшься, то он тоже никуда не поедет. Придётся мне быть за всех, — Цзян Илун вздохнул, — и отвечать тоже за всех.
Нечестный приём. Господин Цзян У отложил кисть, закрыл тушь и посмотрел на кляксу. Вот ведь, придётся переписать целый лист…
— Когда отправляемся? — безучастно спросил он.
— В час Петуха. Дагэ…
— Мне потребуется помощь, — сказал господин Цзян У. — Это ведь важное событие?
— А-Фэн поможет дагэ. Этот брат напомнит ей.
В тишине господин Цзян У смотрел пустыми глазами на испорченный лист. Его научили, его хорошо научили сдерживать свои порывы, однако как же ему хотелось учинить некоторые разрушения, выпустить наружу нескончаемый гнев, отпустить демона, которого приходилось дома держать в фармакологической узде. Правая рука дёргалась, а на периферии возникали чёрные точки.
И всё же он держал себя в руках. У него не было выбора.
«Цзян Илун стал главой Ордена после необъяснимой смерти своего отца, Цзян Ваньиня, в конце правления императора Цяньлуна, — говорили ему воспоминания с лицом Лань Вэнцзе, — и после того Орден Юньмэн Цзян полностью закрылся от мира».
К тому же, сказал себе господин Цзян У, до династии Цин ещё очень далеко, отца он любит — со всем его дурным характером. В конце концов, его тоже можно понять: другие Великие кланы гадают, кто теперь будет наследовать, и нужно представить первенца, как бы тот ни упирался. Может, если уступить сейчас, отец наконец-то перестанет говорить, что ему будет наследовать именно что господин Цзян У.
— Гэгэ вновь задумался о прошлом?
— Цзинъюй-эр, — улыбнулся он.

Страхи Совета лежали, как понял господин Цзян У, явившись вместе с делегацией Ордена Юньмэн Цзян, глубже, чем казалось. Пришлось вытащить из закромов памяти сессии с психотерапевтом, который выудил откуда-то у клиента страх незнакомцев и страх толпы. Как это совмещалось с достаточно регулярными поездками на общественном транспорте и общением с часто меняющимися должностными лицами, господин Цзян У предпочитал не думать. Так или иначе, но толпа совершенно незнакомых заклинателей в самых разных цветах и с самыми разнообразными эмблемами пугала — и с одной стороны ему незаметно пожал руку Цзян Вэйци, ободряюще и словно мимоходом улыбнулся Цзян Илун, а с другой начались официальные представления с бесконечными расшаркиваниями. Господин Цзян У с непроницаемо вежливым выражением лица поддерживал бесчисленные формальности, но вот с главой Ордена Гусу Лань он поздоровался вполне сердечно; не вина Лань Сиченя, что в начале осени благовоспитанный и праведный от макушки до пяток Лань Цижэнь для неофициального визита в Пристань Лотоса изыскал возможность отправляться в компании главы; и не вина господина Цзян У, что он на все, без сомнения, правильные возмущённые речи уважаемого учителя Ланя бросил инструменты на вскрытый труп, сложил руки на груди и заявил, что не продолжит занятия — а с ним были две старшие заклинательницы, с улыбками конспектировавшие его объяснения, — до тех пор, пока не принесут извинений или не выйдут вон из мертвецкой, поскольку нарушили правила работы здесь. Разумеется, учитель Лань взбеленился, однако исключительно в рамках приличий, но Лань Сичень после заметил, что «молодой господин Цзян, кажется, переиграл учителя Ланя на его поле». В каком-то смысле это льстило самолюбию господина Цзян У, но тогда он ответил несколько более резко, чем стоило; впрочем, сейчас он постарался извиниться за возможную невежливость перед главой Ордена Лань, на что ему сказали, что не стоило — и что хотелось бы узнать больше о том, чему молодой господин Цзян учит других.
А ещё господин Цзян У полагал, что как бы тут не оказалось Старейшины Илина с Ханьгуан-цзюнем, потому что а почему нет, ведь Старейшина Илина ходил тёмным путём и разбирался в мертвецах. Постоянно же рядом с Цзян Ваньинем не постоишь…
К счастью, официальная часть действительно была официальной. Никто не порывался продолжать знакомство и болтать сверх обычной светской болтовни, даже девиц не показывали как бы невзначай, чтобы молодые господа задумались о спутницах — а тех красавиц, что проходили мимо и, хихикая, закрывались веерами, братья Цзяны вполне успешно обсуждали между собой в самых что ни на есть приличных выражениях; господин Цзян У даже несколько раз подшутил над Цзян Илуном, что ему бы тут присматривать невесту, а не рассказывать старшему брату о недостижимых требованиях…
Так или иначе, но всё заканчивается рано или поздно. Вот и гости разошлись по своим покоям; сам Совет должен был состояться завтра. Господин Цзян У мог лишь предполагать, что будет там обсуждаться, и не имел никакого желания там присутствовать; впрочем, Цзян Ваньинь не настаивал, а даже категорично запретил ему меняться с Цзян Илуном местами — что огорчило и разозлило последнего.
Те покои, в которых господин Цзян У должен был провести ночь, а то и две, отличались таким же изящным и богатым убранством, как и прочие помещения в резиденции Ланьлин Цзинь, только что у выделенных покоев был балкон. Учитывая близкое родство глав Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь, некоторые нюансы могли решаться в личных разговорах.
Хотелось выплеснуть свою злость на чужие решения, чтобы всё горело. Господин Цзян У вышел на балкон, хотя любование ночными пейзажами никогда не помогало, и сделал глубокий вдох. Ему хотелось вытащить блистер и проглотить оставшиеся таблетки, чтобы наконец-то вернуться к внутреннему покою, однако пора было справляться самостоятельно. Его учили. С ним занимались… хотя раньше господин Цзян У достаточно скептично относился к способности Безликого Бая держать себя под контролем. Но посидев и подумав логически, он пришёл к выводу, что иначе тот действительно не сумел бы сотни лет обманывать других небожителей, да и демонов тоже.
Пахло дымом, как будто недалеко жгли бумагу.
На тихие шаги за спиной господин Цзян У повернул голову.
— Я знал, что это ты, — спокойно сказал он.
Цзян Ваньинь, положив свёрток на низкий столик, кивнул и встал рядом. Поскольку Ся Цюйци не входил в состав делегации, выбор среди ночных гостей был крайне невелик.
— Я… — Господин Цзян У покачал головой, отгоняя лишние мысли. — Хотел бы я сейчас уйти домой. Но моё мастерство недостаточно…
— Как заклинателя? Возможно. — Цзян Ваньинь развернул его к себе лицом. — Но в том, чему тебе учат отдельно, ты достаточно преуспел. Меня радуют твои успехи.
Господин Цзян У порывисто обнял своего отца. Иногда казалось, что он действует, исходя из тех вещей, что недополучил в детстве, иногда — из-за доставшейся в наследство от Безликого Бая ненормальной привязанности, от свойственной демонам эмоциональности; сейчас он сделал это потому, что хотел. Вот хотел обнять отца, живого, настоящего, с горой психологических проблем, со своей жизнью, своими древними взглядами, и обнял.
А тот обнял в ответ.
— Иди, только вернись затемно, — сказал Цзян Ваньинь. — Мне нужно кое-что привести тут в порядок.
— Кое-что?
— Кое-что. — Цзян Ваньинь указал на осыпающийся пеплом амулет. — Вы оба одинаковые, когда нервничаете. Иди, он тебя ждёт.

Безликий Бай в самом деле ждал, накинул на Цзян У белое ханьфу и повёл за собой в тьму лесов. Цзян У привёл новое верхнее ханьфу в порядок по пути. Он не задавал вопросов, куда и зачем они идут, а просто двигался вперёд и наслаждался покоем.
— Цзе!
Цзян У чуть не споткнулся. Неожиданное восклицание, неожиданная радость в простом и коротком слове… Впервые он задумался, а не могло ли статься так, что от Уюна осталось намного больше, чем Тунлу, Мэй Няньцин и Безликий Бай.
— Цзецзе!
Безликий Бай… смеялся.
И протягивал вперёд руки, словно собирался пожать чьи-то чужие, завертеть, закружить и радоваться.
— Шиди, — сказала улыбающаяся заклинательница, — я и не узнала тебя в таком обличье.
— Цзе просто забывает, какой её шиди теперь.
Цзян У смотрел на заклинательницу, которая совершенно не боялась, а даже улыбалась, которую Безликий Бай называл старшей сестрой, которая не была красавицей по строгим канонам — но которая держала себя так, словно мир должен быть у её ног; её красота скрывалась во внутренней уверенности, в грации движений… в умении себя подать, говоря короче, и в могуществе, собираемом годами.
— Это моя кровь, цзецзе, — Безликий Бай мягко взял его за руку. — Дитя, это Баошань-саньжэнь.
— Это… честь для меня, — Цзян У поклонился, выражая своё почтение и стараясь скрыть бесконечное удивление на лице, — быть представленным…
— Мне тоже приятно, — сказала Баошань-саньжэнь, живая и бессмертная легенда, которую не видели, наверное, тысячи лет. — Шиди тревожился, что с тобой что-нибудь случится, пока его нет рядом. Хорошо, что это не так. Мне пора, — обратилась она к Безликому Баю, — шиди, ты ведь помнишь, как меня найти?
— Конечно, цзе.
Живая легенда легонько щёлкнула Великое Бедствие по носу и, вежливо поклонившись, растворилась среди ночных сумерек. Безликий Бай укутал Цзян У в неизменно тёплые родительские объятия и сказал:
— Если я или а-Чэн не сможем тебе помочь, то цзе сможет. Пойдём, — он отступил на шаг, — тебе нужно вернуться.
— А стоит ли, отец?
— Хотя бы выйдешь так, как полагается.

Зима уже дышала в спину. Господин Цзян У лежал в своей постели и размышлял о том, что успело произойти; ярких и западающих навечно в душу событий было не слишком много, больше рутины — вот, например, недавно экзаменовал своих подопечных, а до того ходил на ночные охоты с другими заклинателями и писал по итогам длиннющие заметки… Писал больше для себя, но кто знает, может, пригодится кому-нибудь в будущем.
А из яркого… Вот, например, дней двадцать назад приходил судья и спрашивал о делах, привычных господину Цзян У. Помнится, тогда очень вежливо говорили, не мог ли — а он мог, и даже Цзян Ваньинь одобрительно относился к предложению судьи, к путешествию в другой город с несколькими заклинателями, чтобы они посмотрели уже не на самоделку в воде, а на настоящую жертву преступления; сам господин Цзян У остался крайне недоволен тем, в каких условиях и каким образом тело хранили, потому первым делом снял с себя любую ответственность за любую же неточность, после чего расписал в деталях все поверхностные раны, выдвинул предположения, откуда какая могла взяться (с материалами дела, разумеется, судья и не думал знакомить, зато слушал весьма внимательно), посетовал, что без должного вскрытия трудно будет сказать определённо, потому что многое будет видно внутри. Помнится, судья тогда без колебаний позволил на месте продемонстрировать своё искусство — да, так и сказал, искусство. Ещё и добавил, что слышал-де, молодой господин Цзян чрезвычайно сведущ в посмертных изменениях. Тогда он сухо сказал, что ему льстят, и спокойно занялся привычным делом, по пути показывая и рассказывая заклинателям, какие есть детали от травмы, например, куском ткани по горлу или обухом топора, завёрнутом в толстое одеяло. Потом они оставались на заседание суда, слушали показания, сам господин Цзян У выступал как сторонний эксперт, постоянно извиняясь, если скажет что-то не так, знаете, не доводилось выступать (ложь, наглая ложь и чистейшая правда) таким образом, а потом приговор. За исполнением смотреть не стали, рутина, улетели на мечах домой, всю дорогу обсуждая проделанное… То есть другие обсуждали, а он сам молчал, привычно набрасывая в голове протокол и объяснительную.
Или вот Юйхуа-эр звала в гости, и он своими глазами увидел Нечестивую Юдоль; конечно, одного его никто не пустил, но с Цзинъюй-эр почему бы и нет? Было интересно и немного весело, заодно познакомился с племянниками…
Или…
Он сел, положил ножны с мечом на колени и обнажил клинок. При создании его оружие, его единственная материальная память о доме, потому что его подарила дочь, было обычным мечом из стали. В общем-то, на вид для других заклинателей оно и оставалось мечом из стали, да только господин Цзян У видел, что у стали этой вид как у шершавого красного стекла, как у сахарного леденца, как у стекающей по белому шёлку крови. Меч изменялся сам по себе, словно впитывал в себя неправильную, нечеловеческую ци хозяина… а кого осторожно расспросить об этом, господин Цзян У не знал. Цзян Ваньинь встревожится, а Безликий Бай разведёт руками…
А ещё вид собственного меча навевал очень нехорошие воспоминания о новом Великом Бедствии, которое редко видели в Поднебесной, но были свидетельства его явлений: Нанкинская резня как самое яркое, оборона Уханя, культурная революция, уничтожение опиума в Хюмене — хотя вот тут вспоминались ожесточённые споры, могло ли Красное Бедствие появиться в это время; говорили ещё, что мелькало оно на площади Тяньаньмэнь в семьдесят шестом и восемьдесят девятом, а потом и в Фошане, когда появилась атипичная пневмония. Описания были обрывочными, но кто-то умудрился сделать фотографию уходящего куда-то Бедствия где-то в Гуандуне. Хорошую фотографию, качественную по тем временам.
И обнажённый клинок там очень походил на тот, что держал сейчас в руках господин Цзян У.
Покачав головой, он убрал меч в ножны и отложил в сторону. Сходство могло оказаться случайным. К тому же, у него нет настолько горячего желания, чтобы переродиться демоном.
Или есть?
— Гэгэ, — к нему заглянула Цзян Цзинъюй, — мы кое-что приготовили для тебя. Держи, — она протянула мягкий свёрток.
— Мне смотреть сейчас? — спросил он, забирая, видимо, подарок. Ну а что ещё ему могли приготовить?
— Как хочешь, гэгэ. Спокойной ночи, — и сестра тихо ушла.
Господин Цзян У покачал головой, вернулся к своей постели и, сев обратно, развернул свёрток, достал одеяния, расправил, поднял на вытянутых руках, чтобы рассмотреть получше, полюбоваться…
И застыл.
Красное, чувственно-красное, свадебно-красное, прохладное и шёлковое, с тёмно-красной тонкой вышивкой, великолепное, роскошное и скромное, привлекающее взгляд — и заставляющее его соскальзывать, теряться в узорах…
Он видел такое.
Ему рассказывали о таком.
У него нет другой судьбы.
И выбора больше нет.
Он молча встал и бережно повесил одежды. Возможно, позже он их в самом деле оденет. С ним, подумал он, будет прекрасно сочетаться то его доули, с которым он прибыл в Призрачный город. Никто не увидит его лица, не сделает выводов, не будет угрожать его семье — обеим семьям, одна из которых приняла его обратно, а другую он создал сам.
И, раз уж судьба у него такая, ему придётся вспомнить всё, что он когда-либо слышал о семье Цзян Ваньиня, о его жизни и о его смерти.
Всё равно господин Цзян У теперь не умрёт так, как умирают остальные люди.
Он умрёт — и восстанет Великим Бедствием.

Series this work belongs to:

Part 1 of WTF Fantasy 2024 - level 2 - texts Next Work →

Actions

Kudos

I_love_owls, Fxhcjzau, Ai_2005, SunnyTimeComing, Johnny__al, TiokDragon, Melissa_gor, Retealice, Estell_Greydaw, and Maria_Kimuri as well as 10 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header