Work Text:
— Что-то я перехотел говорить о работе, — тянет Осаму, опускаясь за барную стойку. — Давай просто выпьем.
— Давай, — легко соглашается Суна. — А потом поговорим немного о работе.
В который раз Осаму ведётся на эту хитрую тонкую усмешку — абсолютно добровольно и с большим удовольствием. Взаимный интерес, это неспешное начало отношений — приятно, волнующе.
Осаму открывает второй ресторан в Токио, и работа теперь занимает у него 24 часа в сутки, всю неделю без выходных. Суна играючи берёт на себя значительную часть забот: почти всю бумажную волокиту и немалую долю кадровой работы.
Иногда Осаму нехотя спрашивает себя, в самом ли деле испытывает к нему романтические чувства? Может ли быть, что это обычная благодарность? Непростое это дело — научиться понимать свои чувства в возрасте, когда все вокруг уже женились по второму разу. Осаму женился, разве что, на ресторанном бизнесе.
Но потом Суна улыбается вот так — легко, тонко и будто бы оставляя что-то за кадром, касается локтя, запястья, пробегая мимо с очередными делами — коротко, но очень лично. И этих мелочей хватает, чтобы понять: нет, не только благодарность. Эти чувства, может быть, совсем ещё молодые, но у них двоих много времени впереди. Если они захотят.
— Будешь что-то есть?
Суна никогда толком не ест на людях, и это работая в ресторане-то. Осаму каждый раз пытается поймать его на этом, накормить хотя бы, не говоря о том, чтобы поужинать вместе.
Представляется, что это было бы интимнее секса. Ведь для секса двум людям за тридцать не нужно знать друг о друге даже имени. Чтобы есть в чужом присутствии — нужна хоть какая-то мало-мальски весомая причина, уж точно серьёзнее банального голода.
— Я сейчас, — говорит Суна совсем не то, что хочется услышать Осаму, глядя на экран ожившего телефона и уже поднимаясь на ноги. — Это представитель поставщика, о котором я говорил сегодня. Подъехал с бумагами. Я сейчас, — повторяет Суна и убегает в сторону выхода.
Осаму не помнит, о ком говорил сегодня Суна, и говорил ли о ком-то вообще. Осаму сам себя-то не каждый раз вспоминает, когда смотрит в зеркало — но это уже досадные нюансы. Сначала работа, потом всё остальное. Суна вернётся и всё расскажет, напомнит и объяснит. Так происходит каждый раз.
Осаму поворачивается к бару, лениво изучает бутылки, выставленные в ряд. Бармен в это время неспешно переключает каналы, и на спортивном Осаму выпаливает быстрее, чем понимает:
— Оставь.
Он хотел бы не слышать, как надтреснуто звучит его голос в этой теперь, кажется, звенящей тишине.
На самом деле в баре шумно, это у Осаму в голове пустое безмолвие вымерзшей Антарктики.
Это тогда с ним лето было.
А сейчас…
Волейбольный матч на экране в самом разгаре. Оператор мастерски выхватывает игроков. Подающий сконцентрирован, удар в пол, два, три, четыре, застывает. Подбрасывает мяч, разгоняется, взлетает, ударяет — либеро по ту сторону сетки безупречно принимает, легко направляет связующему. У связующего азарт в глазах такой, что, кажется, даже кровь кипит, мяч выверенно и правильно срывается с его длинных сильных пальцев, и в следующую секунду — оглушающе ударяется о пол по ту сторону сетки. Точным ударом доигровщика.
Он хлопает связующего по плечу, тот улыбается, стирает пот под чёлкой — оператор снимает его ещё мгновение и переводит камеру на других игроков.
Ацуму.
Осаму не может не смотреть на него. У Ацуму теперь волосы кудрявые и это почти смешно: Осаму об этом не знал, но сам в конце прошлого месяца чуть не записался на долговременную завивку. Суна отговорил в последний момент.
Под «смешно» Осаму стоически прячет всё то, что ещё кровоточит, что не вымерзло в антарктических ледяных водах. Кажется, если он срочно что-нибудь не сделает, то захлебнётся солёной холодной водой.
— А… — бармен вовремя отвлекает на себя, глупо переводит указательный палец с экрана телевизора на Осаму и обратно, крутит головой, лишённый дара речи. Интересно, не тяжело ему жить, настолько одноклеточно впечатлительному?
Осаму вздыхает.
Мия Ацуму, связующий основного состава национальной сборной…
— … мой родной брат. Да.
Настолько родной, насколько можно быть родным, родившись с тобой в один день.
Вероятно, Осаму просто доставляет такое больное удовольствие каждый раз произносить про себя слово «родной». Это как когда заботишься о ране, лечишь её всеми возможными средствами, меняешь повязки, и как только она немного заживает — раздираешь её заново.
В какой-то момент она просто перестаёт заживать.
— Ого-о, вау, — тянет впечатлённый бармен. — Вот это супер! Наверное, круто быть братом такой знаменитости.
Наверное, круто иметь такой роскошный словарный запас, думает Осаму, глядя на бармена нечитаемым взглядом.
— Мы с ним не общаемся.
И напоминать себе об этом факте тоже доставляет Осаму всё то же больное удовольствие. От кровопотери с такой раной не умрёшь, но вот сепсис — вполне себе реальный сценарий.
— Разошлись, как в море корабли.
Бармен теряется с никому не нужным ответом, а Осаму ставит себе мысленно плюсик за то, что победил в этот раз импульсивное желание заказать водки.
Тогда было лето. Лето тогда было даже зимой.
— Ты с ума сошёл? Какого чёрта ты творишь?
Осаму шипит на брата, когда тот затаскивает его в пустой класс в перерыве на тренировке.
— Нет, это они какого чёрта творят? — Ацуму прижимает его к стене, лезет ладонями под футболку к горячей коже, носом тычется в шею под ухом. — Они смотрят так, будто имеют на тебя какое-то право.
— Цуму, это просто тренировка, — фыркает, подставляясь под прикосновения. Гладит большим пальцем за ухом по линии роста волос успокаивающе. — Нет ничего страшного в том, что я поиграю немного по ту сторону сетки.
Ацуму отстраняется резко, заглядывает в глаза:
— Нет. Мы всегда должны быть вместе.
Ацуму серьёзен. Осаму чувствует, как сердце спазматически сжимается под рёбрами. Он притягивает Ацуму за футболку и целует.
Слова жгутся на губах.
Это их непреложная истина, завет, священный грааль.
«Мы всегда будем вместе».
Как они, вообще, пришли к этому?
Кажется, что это было вполне естественным. Сначала они играли вместе, вместе ели. Их вместе купали, вместе укладывали в кровать. Потом они одновременно думали об одном и том же, продолжали фразы друг за другом, как только начинали говорить. Их имена путали все вокруг, и по забавной закономерности обязательно называли неправильно. В какой-то момент Осаму даже начал отзываться на имя брата, и не видел в этом подвоха.
Когда один стёсывал коленку об асфальт и заливался слезами — плакал и второй, словно чувствуя ту же боль в том же объеме. Не объяснить, не понять — они просто жили единым организмом.
Позже, с началом пубертата, к ним неожиданно пришло понимание, что, хоть и похожие, но всё же они разные.
Близнецы перекрасили волосы в разные цвета и зачесали проборы на разные стороны. Отсели друг от друга в классе на разные парты.
Хватило ненадолго.
Ехидное замечание, начатое Осаму посреди урока с одного угла класса, телепатически подхватил Ацуму с другого, они сорвали урок, закончив его совместным походом к завучу. Пока их отчитывали, Ацуму незаметно для всех зацепил мизинцем мизинец Осаму.
Причёски так и остались разными, но больше они не расставались.
И когда Осаму призналась девочка, позвав его за школу, он думал не о ней. Он думал о том, что если бы он начал с ней или с кем-то ещё встречаться, пришлось бы проводить меньше времени с Ацуму. И это показалось ему неправильным. Это, а не то, какой выбор он сделал почти не раздумывая.
В тот день Ацуму очень злился, хотя и знал, что брат отказал девушке. Он впервые подумал о том, что Осаму у него могут забрать, украсть, отнять. Одна только мысль об этом пугала его до чёртиков.
Они молчали всю дорогу до дома, Ацуму заметно злился.
Теперь же Осаму наблюдал, как брат нервно расхаживает по дому.
— Я отказал ей, — повторяет Осаму, понимая причину бешенства Ацуму.
— Зря! Целовались бы сейчас! Или… — Ацуму застывает на месте, глядя на брата глазами, полными сомнений и… ужаса. — Может, вы уже?
Это очень далеко от братских чувств, думает Осаму, не отводя тяжёлого взгляда от Ацуму.
Это чёрная больная ревность.
Осаму целует Ацуму в первый раз.
Можно сколько угодно отговариваться, что это любопытство. Возраст. Подростковый интерес. Как там говорят, обычно? С противоположным полом сложно, страшно, а тут всё просто? Только вот на девочек их не тянуло от слова совсем. На девочек, что вешались на них гроздями.
Это было бесконечное лето — знойное и безумное. Ацуму переплетал их пальцы, когда никто не видел, Осаму целовал его ссадины на коленях, когда они валялись без дела дома. Ацуму зажимал его по всем возможным безлюдным углам, а Осаму снова первым перешёл ту грань, которая стала началом обратного отсчёта.
В конечном счёте, это было неминуемо, но всё равно стало громом среди ясного неба. Неожиданно пришедшей в их жизни осенью.
Отец тогда полгода работал в Окаяме, и мать поехала к нему, когда он слёг с гриппом. Близнецы остались в доме одни, и не знали, что мать попросила свою сестру навещать их.
Ничего такого тётка и не увидела, если честно — они просто спали вместе в кровати Осаму, даже одетые. Но что-то её, очевидно, напрягло, до каких-то выводов она дошла — её отношение заметно изменилось.
Хотя она ничего и не рассказала родителям.
Однако, для Ацуму эта ситуация стала словно отрезвляющая досадная пощёчина.
Осаму с самого начала понимал, что не пройди с ними это всё, придётся однажды признаться семье, или уехать куда-то очень далеко. Вероятно, сталкиваться потом с разными трудностями — всё время, что они будут вместе.
Ацуму же как-то совсем по-детски надеялся, что всё наладится просто так, само по себе, что всё будет хорошо. Просто потому что это они. Как же иначе?
Осаму, на самом деле, ещё с того момента, как они поцеловались в первый раз, думал о худшем сценарии, он был готов уехать с Ацуму даже в другую страну.
К чему Осаму точно не был готов, так это к тому, что Ацуму оставит его сам.
Потому что их связь была неправильной? Потому что это не любовь, а инстинкты, возраст, похоть? Потому что их родители такого не заслужили? И ещё сотня аргументов, которыми сыпал Ацуму, не поднимая взгляда от пола.
После школы он сразу уехал и посвятил себя спорту. В семье все какое-то время удивлялись, а потом коллективно согласились, что так бывает, братья ссорятся, это нормально. С кем не бывает? Потом помирятся, да, Осаму? Осаму, ты слушаешь?
Под слишком понимающим взглядом тётки — неодобряющим, но понимающим — эти стёкла глотать было особенно невыносимо.
Вскорости Осаму тоже покинул родной дом, потому что держать лицо и спину становилось всё сложнее.
Прошло двенадцать лет. И все эти годы Осаму пытался вернуть Ацуму. Хотя бы — как брата. Последние лет пять он пытается с ним просто поговорить нормально — хоть раз.
Ацуму с его игрой в прятки очень легко понять. Сделай он хоть один шаг навстречу — Осаму его уже никуда не отпустит. Ведь это ему всегда было плевать, кто и что о нём подумает.
Ацуму так не сможет.
С тех пор, как в жизни Осаму появился Суна, стало немного проще. Как минимум, Осаму больше не пытается себя сожрать.
Игра на экране постепенно подходит к концу, и Осаму всё чаще срывается взглядом на бутылку водки. Он вздыхает и поднимает руку, чтобы привлечь внимание бармена:
— Мне…
— Горячее меню, пожалуйста! — Опускается на соседний стул Суна. — Очень есть хочется. А ты что-то хотел заказать, я перебил тебя? Прости.
Осаму от неожиданности открывает и закрывает рот. Ужин? Суна предлагает сам? Хочется верить, что это какой-то хороший знак.
— Нет, нет, вовсе нет. Давай поужинаем.
«Только не уходи от меня так надолго, не то я сопьюсь и одичаю».
Суна расстегивает манжеты рубашки и закатывает рукава, обнажая тонкие запястья, останавливается глазами на экране телевизора.
— О. Твой брат?
Осаму кивает головой и внутренне решается.
— У нас с ним была…
Запинается. Была что? Связь? Любовь? Могла быть целая жизнь?
Осаму закрывает глаза.
— Мы были в отношениях.
Суна замирает. Смотрит внимательно, молчит. Осаму ждёт, что его сейчас пошлют далеко и надолго.
Но потом Суна медленно кивает головой.
— Поэтому вы не общаетесь?
Осуждения нет. Нет непонимания. Есть интерес. Небезразличие. Сожаление. Осаму не верит себе и выдыхает.
— На самом деле, это долгая история.
Суна подпирает рукой щёку и улыбается тонко и тепло — улыбка, от которой Осаму каждый раз немного кружит голову.
— У нас много времени.