Work Text:
Шшурх, — разносится по синьории. Шшурх, шшурх...
Гонфалоньер сбивается, приоры изумленно переглядываются.
— Наверное, крысы, — предполагает кто-то наконец.
— Или голуби на чердаке, — недовольно бросает Якопо Пацци. — Заведите кота!
Шорох исчезает, приоры возвращаются к городским делам, только кутаются поплотнее в плащи: этим зимним днём в синьории как-то особенно холодно.
— Хорошее у тебя здоровье, Якопо, — завистливо вздыхает на крыльце Барди и поправляет шубу. — Как молодой, налегке!
Якопо кивает и показывает крепкие зубы в усмешке. Небо заволакивается тучами, обещая пронизывающий дождь, и приоры торопливо расходятся.
В палаццо Пацци тоже холодно. И всегда полутемно, злые языки говорят — от скупости. Якопо спускается в подвал по узкой лестнице и не запинается даже без свечей, только проводит рукой по каменной стене, — как люди гладят верного пса.
Сундуки заперты крепкими замками, но это только от грабителя, если вдруг во Флоренции найдется безумец. Для хозяина золото и сквозь крышку сундука мягко и призывно сияет: не обжигает, как солнечный, только освещает все вокруг. Люди слепы, они этого не видят без факелов — они вообще слепы и ничего не видят даже у себя под носом.
Якопо садится на сундук и думает, а в подземелье разносится мерный шорох.
***
... Шшурх, шшурх, — тролль сидит так же неподвижно, как каменные глыбы вокруг, только кисточка хвоста чертит линии в слежавшейся пыли.
Тролль ждёт, пока шорох не заглушают неровные, неуверенные шаги, а во тьму проникает слабый ещё отблеск факела. Человек шел сюда долго, через свежие каменные выработки, потом через древние штольни, — в самое сердце горы.
Человек выходит наконец в пещеру. По людским меркам он ещё молод, по меркам камня, — песчинка, одна капля в основании сталагмита. Одет он скромно и лицом простоват, но крепок — для человека, конечно.
— Я пришел, как обещал, — человек вздрагивает от эха собственных слов. — Теперь твоя очередь.
Тролль кончиком хвоста указывает на невидимый в темноте сундук на полу. Он не заперт, крышка поддается легко, и свет факела играет на золоте.
— И все?!
— Не все, — тролли не умеют смеяться, но трещины в камне двигаются. — Здесь на десять тысяч ваших монет. То, во что ты вложишь это золото, будет приносить тебе и твоему роду успех... пока не закончится заклятие удачи. А взамен, человек, ты мне поможешь обрести человеческий вид и впустишь в свой город. Тогда я не буду бояться света и смогу жить среди людей. Вас стало слишком много, нигде от вас нет покоя! Охотники за нашим золотом рыскают везде! Альбицци, Кавальканти...
— Ты знаешь имена людей?!
— Мы все знаем, — снова двигаются трещины. — Разве вы оглядываетесь на камни, когда разговариваете?
— Что я должен сделать?
— Нанеси себе рану, человек, собери кровь в ладонь, дай мне твою руку и поклянись своей кровью исполнить обещание.
Тролль рассекает ударом хвоста каменную глыбу, к ногам вздрогнувшего человека падает острый осколок, черный в тенях.
Кровь тоже кажется черной, когда оставляет отпечаток руки на камне, а потом каплями на золоте.
— Что ещё?
— Всё, — тролль встаёт, расправляет каменные плечи и начинает вдруг уменьшаться. Факел в руке дрожит, свет пляшет, вид причудливо изменяется, пока вместо чудовища в кругу не оказывается второй человек. Он тоже в черном, но одет богато, по-дворянски.
— Раз я теперь такой же, как вы, мне нужно людское имя? — превращенный оглядывает себя и гулко хохочет. — Только вы, люди, способны сходить с ума. Все вы безумцы, и быть человеком — это быть безумцем! Пацци! А как там тебя зовут?
— Д... Джованни. Джованни ди Биччи, — человек пытается скрыть страх заносчивостью.
— Мессер Джованни?
— Просто ди Биччи.
— А мне нравится мессер... Андреа де Пацци, например. Так и будет, — кивает тролль. — Идём. Проведи меня через городские ворота.
Джованни ди Биччи пытается оторвать сундук от пола; тролль небрежно отодвигает его и подхватывает неподъемную ношу одной рукой.
— Идём. В ваших городах столько камня из этих пещер, что они сами — почти что пещеры.
У пещеры ждёт телега, лошадей в ночи легче услышать, чем увидеть. Они похрапывают тревожно, дёргают ушами, но тащат тяжёлую телегу. Джованни идёт следом и все прислушивается, чудится ли ему шорох — не то когтей по камню, не то хвоста по траве.
— Ты сказал, пока не закончится удача. Когда это будет?! — спохватывается Джованни.
— Через сто лет.
— До 1494, — Джованни кивает и облегчённо вздыхает. — Да мало ли что ещё случится за сто лет!
— И быстрее, если твой род причинит вред моему, — добавляет тролль, но Джованни спокойно кивает: понял.
***
— Ты здесь, дядя? — Франческо стоит у входа и щурится.
Якопо — человек наполовину, и иногда ему кажется, что даже этого слишком много. От тролля в нем сила и крепость, его не берут яды и не так-то просто прирезать ножом. Франческо и Гульельмо — люди уже на три четверти. Франческо угрюм и горд, как настоящий тролль, и любит золото, но в темноте почти слеп. Только кожа у него становится каменной, если слишком долго пробыть под солнцем, поэтому Франческо вечно кутается в широкий плащ.
Гульельмо вообще слишком мягкий, человек и по виду, и по характеру! Недаром Бьянка Медичи с ним живёт, и ничего ей не делается.
— Я здесь. Что ты хотел?
— Письмо в кабинете.
— Мог бы и принести, — Якопо неохотно поднимается с сундука.
Он читает письмо, сидя к свету спиной. А потом Франческо едва успевает подхватить подсвечник — яростный взмах хвоста рассекает стол пополам.
— Лоренцо издал новый закон о наследовании. Наша родня теперь ничего не получит!
— Дядя, — Франческо укоризненно смотрит на подлокотник кресла и на руку Якопо на нем: когти уже прорвали обивку.
— Помолчи, Франческо, — Якопо каменно неподвижен, жёсткая складка рта — как трещина, только глаза горят. — Никому ещё не удавалось украсть у тр... украсть наше золото и уйти безнаказанным! Никому...