Work Text:
По всему Белерианду поют песни о красоте и бесстрашии Лютиен Тинувиэль. О том, как она отобрала Тол Сирион у злейшего из прислужников Врага. О том, как она вошла в Ангбанд за чудесным сияющим камнем. О том, что вернула своего избранника оттуда, откуда не возвращаются.
И совсем не поют о том, чего же Лютиен боится сейчас. Её, не испугавшуюся Кархарота, Гортаура, самого Врага, страшит собственное отражение в зеркале. Человеческий век и человеческий рок превзошли те ужасы, что могли бы придумать силы зла.
Анирион однажды сказал: Тинувиэль была и остаётся прекраснейшей из всех, живущих в Средиземье. Анирион был другом Диора – добрый юноша и славный правитель, пусть и не желавший назваться королем лаэнгрим. Но произнося это, он не смотрел ей в глаза.
Да и те, кто согласился с ним, не поднимали взгляд выше гномьего ожерелья со светящимся камнем.
Только ей этот свет не затмевает правду.
Спокойная сегодня река отражает побелевшие пряди в поредевших косах, лицо, сморщенное, словно зимнее яблоко на ветке, потускневшие глаза. Потяжелевшую походку, пока она, босая, спускается вниз к воде. Лютиен казалось: она стареет вдвое быстрее мужа.
Порой ей казалось, что Берен взглянет на неё и спросит: кто ты, старуха? Разве ради тебя я шёл во тьму и ужас? Моя возлюбленная была светла и прекрасна, как весенний рассвет, а ты – тебя я не знаю!
Порой ей казалось, что сын устыдится, увидев её. Разве такова Лютиен, дочь владычицы Мелиан и Элу Тингола? Разве это мать нынешнего короля Дориата?
Она ни о чем не жалела. Не могла жалеть. Как не могла тогда предать Берена, в жизни или смерти.
Вот только она не спросила у Валар самое важное: кто из них на заре творения спел Любовь? Эту безграничную, безжалостную любовь.
Сейчас ей казалось, она знает сама.
Её пальцы утратили ловкость, но тугая застёжка наконец поддаётся, и Наугламир падает в траву. Лютиен знает, что ожерелье почти невесомо – такие на него наложены чары. Но всякий раз, надевая его, Лютиен чувствует тяжесть гранитной глыбы. И всё же продолжает носить его каждый день и гордо держать голову, пока ещё в силах.
Кто наложил на чудесный камень проклятие? Гномий король перед смертью? Но разве было у него столько сил, чтобы проклясть вместилище первозданного света? Тогда кто же? Может быть, Моргот, Чёрный враг, лишившийся одного из украшений своей короны? Светлая Элберет, зажигающая звёзды? Или сам мастер Феанор?
Лютиен знает лишь одно: камень проклят. Его свет порой показывает ей картины, которые она, утратившая свои чары вместе с бессмертием, не вправе видеть – и которые видеть бы не желала. В них кровь пятнает серебряные фонтаны и полы многоцветного камня, а лица сородичей и союзников кажутся отвратительнее орочьих морд.
Этот камень уже погубил короля Тингола и его страну.
Это было неправильным, невозможным: отец видел Воды Пробуждения и Свет Дерев. Ещё не было Эгладора, сокрытого Дориата, величественного Менегрота, но отец, Элу Тингол был всегда. И Лютиен верила, что так будет до самого конца мира. Скорее Владыка ветра Манвэ сойдёт со своей горы и уйдет в океан водить стаи сельди, чем король Тингол покинет Дориат.
Но теперь отец мёртв. Ей не сказали, она прочла в нетленном свете: убит из-за Сильмарила. Из-за тщеславия, гордыни, попытки обойти клятву. Из-за неё, Лютиен. А она теперь смертная, и даже в чертогах Мандоса не сможет увидеть отца и попросить у него прощения.
И Мелиан ушла. Покинула Дориат и вернулась в Бессмертные Земли. Лютиен могла понять её чувства, знала, как это – когда меркнет свет и мир кажется пустым и бессмысленным. Разве она сама поступила не так же, на глазах у родителей уйдя вслед за любимым? Разве не она первая отреклась от своей семьи?
Но из груди всё равно рвалось горьким плачем:
– Мама, мамочка! Почему ты меня оставила, мама? Я так скучаю.
Только Мелиан не услышит и не ответит. Не объяснит, откуда приходят видения и не подскажет, что же делать дальше.
Лютиен знает одно: ее сыну проклятый Сильмарил перейти не должен. Она уже пыталась разбить его об острые камни на берегу Адуранта, но не осталось даже царапины! Она отдала бы Сильмарил реке, земле, хоть огню, если бы знала, что он больше никому не навредит.
Она предложила отдать камень потомкам Феанора, но Берен лишь рассмеялся:
– Помнишь, в короне оставалось ещё два таких же? Так пусть пойдут и возьмут!
Берен и сейчас был крепок и храбр, и считал, что может ещё сражаться. Анирион сказал: Берен Эрхамион собственноручно сразил короля гномов и забрал похищенное ожерелье. Берен же промолчал, и Лютиен поняла, что не всё было просто. Но не задала ни одного вопроса. Хватало и того, что после возвращения супруг её почти три дня лежал без сил, но при ней пытался бодриться и рваться к новым подвигам. Словно после этих лет и испытаний она казалась врагом, перед которым нельзя показать свою слабость.
Что ж, Лютиен и сама не говорит мужу, зачем часто ходит к реке. Она не ждёт и не услышит посланий Ульмо, разве что Морской Царь решит явиться лично. Но вода, ещё по-летнему тёплая, на время снимает усталость и боль в ногах. Она давно уже не желала танцевать.
И как бы она ни уговаривала мужа избавиться от Сильмарила, Берен не хотел об этом слышать. За этот камень он с лихвой заплатил судьбе – своей клятвой, своей болью, своим увечьем. Этот камень был его гордостью, несомненным доказательством того, что он достоин принцессы Дориата.
И Лютиен не знала, как объяснить, что его принцессы больше нет. Есть лишь старуха, которую терзают кошмары.
Когда-то она по своей воле ступила под своды Ангбанда, Железной темницы, и взглянула в лицо Врагу. Она видела тьму, но вышла оттуда живой и с сокровищем.
Когда-то она вошла в Чертоги Мёртвых и упала на колени пред троном Намо… Но она вышла оттуда и вывела Берена, а остальное казалось таким неважным.
И только когда Лютиен заглянула в глаза своего новорожденного сына, к ней пришёл Страх – пришёл и остался. Она не знала наверняка и могла лишь догадывалась, какую судьбу подарила Диору.
Как же люди решаются на такое? Может быть, поэтому они заводят детей молодыми, пока не успеют осознать свою смертность в полной мере? И не поэтому ли те, кого эдайн называют Мудрыми, часто остаются одинокими и бездетными?
Когда сын привёл к ним юную деву из Дориата, Лютиен охватила тоска. Диор говорил, что полюбил Нимлот с первой встречи, что намерен связать с ней судьбу, что их любовь выше гор Пелори и глубже морей. А Берен улыбался, но сотня возражений проснулись в ней. Слишком уж рано, слишком молоды они, слишком мало друг друга знали. Да разве не видит он, что эта девочка – эльфийской крови?
Диор говорил, и речь его лилась, пряма и красива, но Лютиен не слышала ни слова. Она смотрела на девочку, которую держал за руку ее сын. А девочка – Нимлот, Белый Цветок Дориата, – смотрела ей в глаза. И Лютиен поняла: даже потребуй она сейчас Сильмарилл, да хоть всю вражескую корону – Нимлот пойдёт. Пусть не преодолеет и половины дороги, но она пойдёт. Сегодня. Сейчас.
И Лютиен благословила детей, просто не могла иначе. Как же они молоды, как глупы. Как ужасно влюблены.
А что будет через тридцать, сорок, пятьдесят лет? Что же будет, когда… Если. Если в волосах Диора появится седина, а у глаз морщинки. Если силы начнут оставлять его, притупится слух и померкнет острота глаз? Если прекрасная Нимлот увидит, как ее избранник стареет? Ужаснется ли она, отвернется в отвращении от человеческой природы, или в ней возобладает жалость, и она останется рядом, ждать конца? И новый страх зародился в Лютиен – страх умереть раньше, чем сможет утешить своего сына.
Однажды Берен спросил: неужели эльфов не утомляет бесконечная жизнь? Лютиен тогда не нашла, что сказать. Теперь она знала точно: нет, не утомляет, жизнь не может наскучить! И она ещё тысячи лет танцевала бы в лесу среди цветов и была бы счастлива тому.
Берен говорил – в его роду жили долго, порой свыше девяноста лет, если не погибали в бою. А она старалась не рассмеяться и не разрыдаться. Девяносто лет? Однажды Даэрон задумал написать венок напевов о приходе весны и посвятить ее Владычице Мелиан. Он сочинял мелодию двести восемь лет, перебирая звуки и смыслы, и под большим секретом делился ими с Лютиен – с ней одной. Дольше всего ему не давался фрагмент с расцветающим нифредилем. Музыка казалась Даэрону то слишком слабой, словно этот цветок не переживет ночных заморозков, то слишком простой, подходящей полевой ромашке. Девяносто лет – одна чарующая мелодия о цветке или одна человеческая жизнь, от рождения до смерти.
Лютиен всматривается в отражение на воде и распускает косы.
Валар не обманывали её, просто тогда она не понимала, а они, могущества и стихии, не умели объяснить. Что ей до смертности, если она явилась к Намо Мандосу?
Нет, страшна не смерть, а эта медленная, растянутая неизбежность. Угасание. Неизбывная, каждодневная старость.
За что Илуватар дал людям такой удел? Чем они так виноваты? Ведь даже нолдор, что пошли против воли Владык, что подняли руку на собратьев и осквернили кровью благословенный берег – даже нолдор не заслужили такой кары и не получили её!
Может быть, это Враг измыслил подобное непотребство? Но почему тогда никто не вмешался, не остановил его руку, не исправил содеянное? Кто и за что проклял эдайн этим кошмаром?
Если бы это могло помочь, она вновь пошла бы на север, бросила бы в лицо Врагу бесценный и бессмысленный Сильмарил. Но даже сам Манвэ Сулимо не мог изменить человеческую природу и рок, что назван Даром Илуватара.
Лютиен хорошо представляла себе дары: у Даэрона был дар слагать мелодии для флейты, а у Белега – к точной стрельбе из лука. Но этот Дар был похож на проклятие. И если воистину он принадлежал Илуватару… Пожалуй, даже Моргот был милосерднее.
За что, Единый? Их всех – людей – за что? Зачем – вот так?
Лютиен смыла слезы речной водой.
Люди уходят за пределы Арды, и лишь сам Илуватар точно знает, куда ведут их пути. Так сказали ей Валар.
Лишь Илуватар. За пределами Арды.
Лютиен дотянулась до ожерелья и сжала Сильмарил в кулаке. Кем бы она ни была – прекраснейшей из живущих в Арде или просто смертной старухой – она все ещё оставалась той, что некогда сплетала плащ из своих волос и шла на север вопреки всем преградам.
Губы беззвучно шептали:
– Слышишь ли, Единый отец и создатель Арды? Я, Лютиен Тинувиэль, ныне смертная, в которой течет кровь владыки синдар Средиземья и майэ Мелиан. Я клянусь тебе, Эру Илуватар, клянусь предвечным светом и даром, что зовётся Любовью – какая бы гнусная тварь ни выдумала его. Пусть даже за гранью мира, однажды я найду нужный путь и приду к тебе. Я спою для тебя, как поют менестрели Средиземья. Как я пела Владыке Судеб, как я пела Властелину Мрака. И ты выслушаешь меня, Эру Илуватар. Только попробуй не выслушать…