Work Text:
Хорошо было быть котом — нежиться в закатных лучах весеннего солнышка и лениво обмахиваться длинным черным хвостом, а не подписывать бумаги, с которыми уже неделю за мной бегали посыльные из дворца. Как обычно, этими документами могли и должны были заниматься другие лица, но они пересылали их мне. Приятно, когда люди признают свой идиотизм и твой гений. Неприятно, что работаешь ты за целую канцелярию. Разумеется, я все сделаю, но не раньше, чем попозже. И вообще, день у меня был насыщенным – тружусь-то не покладая лап… то есть рук… неважно! В общем, я имел полное право немного отдохнуть.
По правде сказать, день мой начался где-то в три часа ночи — бессонница, чтоб ее. Казалось бы, коты должны спать бо́льшую часть суток, но родовое проклятье, наградившее возможностью обращаться спутником Леворукого, не могло пересилить последствия работы в должности Первого маршала Талига. Жизнь у меня интересная, но нервная. Отсюда стресс, злоупотребление «кровью» и головные боли.
Тогда во мне и проснулась поистине кошачья потребность прогуляться самому по себе и подышать свежим воздухом. Не то чтобы в столице имелся свежий воздух, но не в лес же за ним ехать? Вот только я не учел, что прогулка немного затянется…
Началось все с посещения юноши. Точнее, с посещения комнаты юноши, так как самого Ричарда Окделла там не оказалось. Хотелось бы, чтобы мой оруженосец вел себя прилично и залезал по ночам в спальни к прекрасным эрэа, но что-то подсказывало мне – хочу я невозможного. Тяжко вздохнул и отправился на поиски. Лишь бы не новая дуэль, проигрыш в карты или посещение главной куртизанки Олларии в аббатстве! Убью. А если умудрится умереть по дороге в особняк при очередном покушении – еще раз убью.
Однако, пройдя по запаху неразбитых надежд и северного упрямства, я обнаружил свое дражайшее приобретение в библиотеке. Ну, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы к Штанцлеру не бегало.
Вспомнил, что пропустил день рождения оруженосца. С одной стороны, хотелось сделать ему роскошный подарок. С другой, что такого роскошного можно было подарить Дикону, если у него уже был я? Стоило серьезно обдумать этот вопрос.
Взобравшись на стол одним почти трезвым прыжком, нашел, что Дикон изогнулся, словно свежесваренная креветка, и умилительно сопел в раскрытую книжку. Удивительно, как он вообще добрался до библиотеки и мог что-то читать после пары бокалов вина со мной в кабинете. Для северянина юноша абсолютно не умел пить… Хотя, это дело поправимое – практика и еще раз практика!
При более близком ознакомлении выяснилось, что читал он не труды по тактике или стратегии, а трагичную сказку про рыбо-деву. Ясность ума для подобной литературы не особо-то и нужна. Хм, возможно, стоит как-нибудь упомянуть при Диконе ту гайифскую главу в биографии автора, которая и вдохновила его на эту историю. Если уж травмировать впечатлительных набожных юношей, то травмировать качественно!
Довольно быстро осознал, что в очередной раз придется тащить Дикона на руках до его кровати. Поясница жалобно хрустнула от одного воспоминания о прошлом разе, когда я был вынужден нести кабанчика, ощутимо набравшего вес за последний год. Нет уж, не сегодня! Пойдем другим путем…
Дыхнул перегаром. Не помогло. Оруженосец слегка поморщился, но не проснулся. Каррьяра! Сдаваться я не собирался – запрыгнул на спину юноши и принялся скакать по нему резвым бакранским козликом. Увы, немного не рассчитал силушку надорскую и чуть не вылетел в окно, когда Дикон резко выпрямился.
На недовольное пыхтение и горящий взор показал язык. Коты так себя не ведут, но правильный эсператисткий мальчик вряд ли видел много котов.
– Тварь закатная… – проворчал в ответ юноша.
– Мра-а-ау!
– Брысь! Ты мне эра разбудишь!
Надо же, заботливый какой. Я усмехнулся, следя за тем, как Дикон все-таки поднялся и поплелся в сторону своих покоев. Вот теперь было можно и из дома выйти. Не с чистой совестью, – хотя бы за ее полным отсутствием у меня, – так с чувством выполненного монсеньорского долга. Детям полагался здоровый сон. Хотя, вспоминая до скольки мог проспать юноша, – не просто здоровый, а здоровенный, я бы даже сказал.
При виде недовольно фыркающего Моро мимолетно подумал, что во тьме ночной скрывается множество кошмаров. Решил стать одним из них, посетив столичный особняк Приддов. Что-то господин супрем слишком хорошо жил последнее время. Еще и без синяков под глазами. Так дело не пойдет. Если Первый маршал не высыпается – значит, никто не высыпается!
Прочистил горло по-человечески, чем напугал мирно спавшую до моего появления спрутью охрану до седых волос, и принялся препротивнейше мяукать от баса до фальцета. Когда взял ля первой октавы, столь сильно возгордился, что чуть не пропустил летящую в меня увесистую лиловую тапку. Принял за неуважение к искусству – кошмарил супрема, орав дурниной под окнами до самого рассвета. Уходил я по крышам и сложными зигзагами – герцог Придд взялся за пистолеты. Что поделать? Я не могу нравиться всем, хотя бы потому что не у каждого есть вкус!
После недолгого совещания с самим – как же здорово всегда иметь возможность поговорить с умным человеком! – собой, решил немного побаловать себя. Нассал в тапки Штанцлеру. Преображение лица господина кансилльера из сонного в переполненное паникой хотелось запечатлеть на холсте и повесить в рамочку в кабинете, чтобы периодически любоваться. Оно же заставило задуматься, а не сделать ли орошение тапок традицией.
Все же передумал. Хорошего помаленьку, да и много чести носиться в такую рань ко всяким ызаргам каждый день. Вот если раз в пару недель… чтобы Штанцлер не расслаблялся…
С поднятым настроением бодро потрусил во дворец. Нет, не выполнять прямые обязанности и тухнуть на собраниях. Первого маршала сегодня нет – довольствуйтесь Первым мяуршалом!
Проскользнув тенью мимо дворцовой стражи, сначала отправился инспектировать королевские кладовые. Перекусив то тут, то там в прямом смысле всем, до чего сумел дотянуться, сыто икнул и лениво ушел от удара полотенцем в руках главного повара. Жмот. И изверг.
По пути к королевским покоям коварно смеялся, чем напугал до обморока баронессу Заль и герцогиню Колиньяр. Воспользовавшись ситуацией, я наведался в покои драного гиацинта. Ее бледное Величество, похоже, всю ночь развлекалась с новым любителем лапши на уши – не проснулась, даже когда скрипнула дверца шкафа.
Думал опять-таки недолго – содрал с вешалок и обшерстил любимые платья Катарины. Глядишь, наденет хоть что-то прикрывающее не самые роскошные яблоки, а то гайифские послы уже который месяц неодобрительно смотрят на этот вопиющий разврат.
Сделав круг-другой, вдобавок скинул лапой пудреницу. Не из вредности, а из чистой заботы о здоровье Ее Величества – слышал, что свинец не особо полезен для женщин. Хм, может, стоило оставить тогда пудреницу?
Что-то менять было поздно – поднявшийся шум разбудил и королеву, и фрейлин. Пришлось ретироваться в окно. Задержался и испугал голубей – достаточно, чтобы те приукрасили новую шляпу Килеана-ур-Ломбаха. Довольный результатом засеменил по карнизу и прошел в спальню Его Величества. Фердинанда сильно мучить не стал – просто спрятал его корону подальше на шкаф. Пусть побегает – ему полезно.
Чуть позже заглянул к Его Высокопреосвященству. Самого кардинала не обнаружил – скорее всего, того отвлек переполох во дворце. Так что я беззастенчиво поиграл с докладами шпионов Сильвестра, закинув пару скомканных из важных бумаг шаров в камин. Затем поразмыслил и сбил хвостом со стола чашку шадди, помогая Его Высокопреосвященству бороться с дурными привычками. А то, что шадди пролился на остатки документов, так это несчастливое и совершенно случайное совпадение!
Чуть позже пришлось убегать по дворцу от Лионеля Савиньяка, который был в курсе сучности – то есть, разумеется, сущности – своего друга в моем лице. Или в моей морде? А есть ли разница?
Попался я ему невероятно глупо – вылетел шерстяным клубком прямо под ноги, пока радостно скрывался от дворцовой стражи, которая видела, как я методично драл сиденье трона Ее Величества чуть раньше. Увы, то, что я столкнулся с целым капитаном личной королевской охраны, понять удалось не сразу. Осознание пришло уже когда наши взгляды – невинный синий и не предвещавший ничего хорошего черный – пересеклись.
Я смотрел на Лионеля. Лионель смотрел на меня.
Искра, буря – срочно рвать когти!
– Росио! А ну иди сюда, задница мохнатая! – раздалось в следующий миг за спиной.
Ржал я, как Моро, и, как Моро же, несся вперед. Старший олень отличался скоростью и ловкостью, но не мягкостью характера, и за скопившиеся на мое имя документы погладить мог разве что против шерсти, несмотря на многолетнюю нежную дружбу.
– Наглая кэналлийская морда! Да стой, кому говорю?! Дело государственной… Куда ты ускоряешься, падла?!
Будучи любимчиком Леворукого, сумел оторваться. И оторвал какой-то гобелен в коридоре, в котором тотчас запутался Лионель. На прощание друг назвал меня единственным и неповторимым. Да, прямо так и сказал:
– Ты тварь, каких не бывает!..
Придется попозже проставиться и отправить дорогому парнокопытному ящик-другой «слез».
Тут-то меня и накрыло похмельем после всех погонь и прочих физических нагрузок – пришлось излить душу на обувь дриксенского посла. Он сам виноват – ходил с лицом кислее, чем торская квашенная капуста. Меня от одного воспоминания о ней затошнило. Зато узнал несколько новых витиеватых северных ругательств. Записал бы, но очень торопился убраться из дворца куда подальше. Да и чем бы я записывал? У меня ведь лапки!
Уже на лестнице бросился под ноги неуважаемому господину тессорию, свалив его с лестницы и сбив попутно братьев Ариго. Готов поклясться – звук был ровно тот же, как при игре в надорский кегельбан. Ну, сотрясение братьям королевы вряд ли светило – сотрясать там, если по-честному, нечего. И вовсе я не наговариваю – каждый день дворцовые ызарги доказывают мне, что жизнь без мозга вполне реальна.
Позднее столь быстро несся по улицам, что не обратил внимания на прибывшего в столицу Рамона с Берто.
– О, соберано.
– О, дядя.
Притормозил всеми четырьмя и побежал обратно. А то невежливо получилось. Ласково забодал друга и племянника. Салина потянулся было погладить меня, но я «случайно» извернулся, заставив юношу потерять равновесие. Попытка удержаться на ногах, вцепившись в Альмейду, с треском провалилась – на землю они упали вдвоем. Я едва успел отскочить. Вышло презабавно. Но Рамон с Берто отчего-то так не считали.
– Росио!
– Дядя!
Самодовольно хлестнул хвостом по мрачному лицу Рамона, чтобы тот еще долго потом отплевывался от шерсти, прыгнул на шляпу Берто, закрывая тому обзор, и живо скрылся в толпе. Кажется, на днях придется ждать гостей.
Забегался и решил передохнуть у прилавка с овощами.
Тут же пособирал свежие сплетни. А их, как выяснилось, набралось прилично за время моего отсутствия в столице.
– А правда, что Первый маршал развратил герцога Окделла? – Неправда. А жаль.
– Да нет! Ты все перепутала! Это герцог Окделл развратил его! – Неожиданный поворот событий! Эх, если бы. Я бы с удовольствием на это действо посмотрел. И с удовольствием же развратился бы…
– С ума сошли, клуши старые? Как они могут развращать друг друга?! – Отлично. У меня на такой случай припрятана пара идей.
– Вот-вот! Все же давно знают, что герцог Окделл – сын Кэналлийского Ворона! – Стоп. Все давно знают, а я почему не в курсе?!
– А я думала, что он сын кардинала… – Интригующая версия. Надо обязательно рассказать Сильвестру – он будет весьма удивлен.
– Ой, когда такие мелочи знати мешали! Жан, ты же сьентифик, скажи, что я права!
– Права, еще как права! И вообще, инцест – дело семейное…
М-да. И вот этот бред пегой кобылы приходится ежедневно слушать и записывать шпионам Штанцлера и Его Высокопреосвященства? Не завидую.
Ретировался с рынка подобру-поздорову и добрался до дома. У ворот увидел посыльного из дворца с охапкой документов в руках. Подмигнул Моро, который столь удачно сбежал из стойла. Моро попытался откусить бедолаге голову. Посыльный решил тактически отступить. Ползком.
Надолго задерживаться я не стал – где один мальчик из дворца, там еще десять. Лишь заскочил в винный погреб за самым необходимым. Не рассчитал вес «необходимого». Я, может, тварь закатная, но волочить бутылку «крови» в зубах оказалось непросто. Особенно когда тебя застали твои же люди. Кошек кэналлийцы любят, но соберано любят всяко больше – столь ревностно бросились защищать вино… Я, признаться, не ожидал и чуть не попался.
А хуже всего было то, что Хуан – предатель! – наблюдал за тем, как я бегал по двору от слуг, и даже не торопился мне помочь. Неожиданно, но положение спас Окделл, столь вовремя вернувшийся с прогулки и открывший калитку. Я юркнул в нее, не потеряв ни «кровь», ни достоинство.
В поисках крыши поуютнее был по-хамски пнут под зад. Отставив вино, не стал спускать это с лап и с неистовым мявом впился в ляжку кого-то из Манриков. Разбираться, чью именно, не захотел. Все наглое рыжее семейство, как по мне, на одно лицо.
Припрятав «кровь», пошел добывать закуску – охотился на птичек барона Капуль-Гизайля. Морискиллы показались особенно аппетитными… Однако был пойман и заглажен Марианной. Не смог отказать самой красивой женщине Талига – подставлял ей живот и шею, урчал и давал кормить себя сыром, мясом и фруктами. Два в одном – и поел, и насладился обществом прекрасной баронессы.
Эх, не тощие острые коленки Дикона, но тоже хорошо.
Воспользовался тем, что к Марианне пришел посетитель, и, прихватив-таки с собой одну птичку, вернулся к вину. Кто-то мог бы сказать, что я страдаю алкоголизмом. И был бы в корне не прав. Не страдаю, а искренне наслаждаюсь! К сожалению, распить вино не успел – разглядел вдалеке знакомый надорский силуэт, направляющийся в сторону логова Штанцлера.
Час от часу не легче.
Тоскливым взглядом проводил покатившуюся по ступеням бутылку «крови» – она разбилась, прямо как мои мечты отдохнуть сегодня. Окончательно и бесповоротно. Вдребезги. Приложил лапу к груди, помянул вино минутой молчания и побрел за своим юношей.
По пути к старому больному – только не для заговоров, для них Штанцлер всегда юн и бодр – ызаргу сорвал три покушения на оруженосца. Даже не знаю, чему завидовать – столь активному вниманию к персоне Дикона или его беспечности.
За неимением места в первых рядах пришлось устроиться под окнами на любимых гиацинтах кансилльера, честно пытался слушать бред сумасшедшего.
– Ричард, мой милый мальчик! – елейно проворковал ызарг.
Когти выпустились сами по себе вместе с неукротимым желанием ощипать этого противного плесневеющего гуся за одну формулировку. Его «милый мальчик»! Еще и лапы свои крысиные к Дикону потянул – погладить по голове. Может, Леворукий с грандиозными планами Сильвестра и по-тихому прибить Штанцлера где-нибудь в подворотне, обставив все так, словно господин кансилльер перебрал сакотты?
– Ты так редко заходишь… я чуть не запамятовал, как выглядит твое лицо!
Будь моя воля, я бы свел эти «тайные» свидания на нет, чтобы Штанцлер позабыл о юноше раз и навсегда, однако проклятая судьба связывала мне лапы. Ну ничего, ничего, господин кансилльер… с ума свести не обещаю, но глазик дернется, поверьте.
– Последнее время ты постоянно с Вороном, – причитал Штанцлер, театрально всплескивая руками и смахивая несуществующие слезы. – Я понимаю, понимаю, Ворон красив и близок, а Талигойя стара и далека…
– Эр Август! – попытался было пискнуть Дикон, но тут же пристыженно замолчал.
– Даже наследник Эгмонта, единственный защитник нас, Людей Чести, и последняя надежда страны оказался бессилен против чар герцога Алвы, денно и нощно соблазняющего его!
Ну что вы, господин кансилльер, обвинять меня в том, чего я не совершал, – значит, подать мне идею. Денно и нощно, конечно… Да мне бы хоть часок в неделю со своим расписанием выделить на соблазнение юноши!
– Эр Август, но монсеньор вовсе не склоняет меня к гайифскому греху денно и нощно! Может, иногда по вечерам… Но у него не получается!
Чуть ли не поперхнулся. Юноша, а я почему об этом не знаю?! С другой стороны, если бы я знал, то «склонение к гайифскому греху» точно бы прошло успешно.
– Верно, Дик, но лишь потому, что в твоем сердце живет любовь к Ее Величеству. Помни о ней, помни о ее жертвах и страданиях, которые денно и нощно причиняет ей Ворон!..
Не опять, а снова. У меня нет столько часов в сутках! Как я могу причинять одной страдания и параллельно соблазнять другого, если у меня даже времени на обед нет обычно, благодаря тупости примерно всех во дворце?!
– Но помни, Дик, когда герцог Алва вытеснит чистый образ Ее Величества и Талигойи из твоей головы, последний шанс на светлое будущее Людей Чести рухнет! Ворон взойдет на трон, смеясь над чужой трагедией, и немедленно отправится пить кровь младенцев, бесчестить женщин и убивать все святое, что попадется на его пути! И воцарится Закат на земле, и сам Чужой склонится перед этим отродьем Леворукого, а Ворон возьмет его на руинах нашего мира!..
М-да, эр Август, вас послушаешь – уже и за себя не стыдно. Штанцлеру с такой фантазией стоило бы порнографические романы писать, а не государственные перевороты планировать и дворцовые интриги плести. И для Талига полезно, и гусю пара лишних суанов в старости не повредит.
– Но эр Рокэ не такой развратный! – неожиданно вскочил Дикон.
Знал бы юноша, насколько я «такой развратный» и какие именно мысли посещали мою голову при виде его надорских персиков в купальне, то уже не защищал бы меня столь рьяно…
– Ох, мой мальчик, твое невинное сердце привыкло во всех видеть исключительно хорошее! Эти бы слова да Создателю в уши…
Дальше слушать не стал – запрыгнул на крышу, зевнул и развалился самым наглым образом. А что? В Рассветных Садах не ждут, в Закате давно нет мест. Деваться некуда – я здесь!
Лежал я долго и даже успел задремать, однако проснулся, стоило калитке внизу скрипнуть. Тоже мне Ворон. Чуть не проворонил все!
Забывшись, вскочил на задние лапы и попытался догнать оруженосца по-человечески. Осознал, что что-то не в порядке, лишь когда развалившиеся у ближайшей таверны пьяницы уставились на меня во все глаза и принялись читать молитву.
– Вам все равно никто не поверит, – сказал я им, неотразимо оскалившись, и помчался за Диконом дальше, но теперь как полагалось нормальным котам – на четырех лапах.
Недолго думая, испугал коня очередного наемника, отправленного по душу невнимательного герцога Окделла. Душа незадачливого наемника вскоре отправилась на аудиенцию к Создателю. Забавно, когда тупое думает, что оно хитрое.
Проводил оруженосца до порога, а затем зашел к Кончите на кухню. Выпросил колбаски, состроив самое несчастное и голодное выражение. За красивые синие – «ну прямо как у соберано!» – глаза получил парочку еще горячих эмпанадас. Кухню покидал под неодобрительный вздох Хуана:
– Опять кусочничаете?
Мне тридцать семь лет! Я взрослый мужчина! Соберано Кэналлоа и Марикьяры! И вообще я у себя дома! Хочу и кусочничаю.
У себя в кабинете обнаружил кошкину дюжину стопок «невероятно важных» государственных бумаг, заботливо присланных – подложили же вы мне свинью, да не ту – Его Высокопреосвященством. Два часа я вздыхал, рычал, скрипел зубами и вспоминал всю кэналлийскую брань, но разобрал свалившуюся гору чужой ответственности. Половину выкинул в камин. Четверть отложил, чтобы зачитывать как анекдоты. Оставшиеся пришлось переписывать и отправлять обратно, за исключением пары документов – их подписал и даже не потянулся за «кровью». Чудо, настоящее чудо, не иначе!
Откинулся на спинку стула, чувствуя легкий ночной ветерок на коже. Дошло, что работал голый. Не мог определиться: жалел или радовался тому факту, что юноша не зашел ко мне и не узрел в таком виде. Нет, наверное, скорее радовался. А то мой оруженосец уже побежал бы рассказывать об этом Штанцлеру. Не стоило подкармливать больную фантазию не менее больного ызарга.
К слову, о юноше.
Прислушался. В особняке стояла подозрительная тишина. Это нехорошо. Совсем нехорошо. Нервно сглотнув и вновь обернувшись котом, я побежал в комнату Дикона. Чуть ли не кубарем вкатился внутрь и тут же выяснил причину тишины.
Юноша в ночной сорочке лежал на ковре и, прикусив от усердия кончик языка, творил. Хоть не вытворял, и на том спасибо.
– Тфоим глафам подходят рофы… К нофам склоняюфа мимофы…
Тяжелый случай, однако. Ну, зато природа одарила Дикона иными талантами и большими… большим достоинством. Сам видел.
Беспардонно повалился на стихи для королевы, размазывая чернила и путая исписанные листы. Юноша сопел и пытался меня отодвигать. Не сдавался – решил позориться до конца. Меня подобный расклад совершенно не устраивал, так что я настойчиво выдергивал листы прямо из чужих рук и разбрасывал их по спальне.
– Я буду на тебя жаловаться! – пропыхтел Дикон.
– Мяу? – Правда? И кому, позвольте поинтересоваться?
– Эру Рокэ буду жаловаться!
Признаться, на меня мне же еще никогда не жаловались. Хотел бы я на это посмотреть. Я склонил голову набок, едва сдерживая ухмылку.
Оруженосец тем временем собирал с пола свое драгоценное творчество. Я подошел почитать поближе. Моментально захотелось развидеть увиденное.
«Жую в Агарисе морковь,
А ду́мы – только про любовь!»
«– Что в мыслях у тебя, селедка?
– Оленя гордого походка!»
«Твои лиловые чулки
Заполонили мне мозги…»
Держите меня Четверо. Как там было у Дидериха? «Души прекрасные порывы»? Так вот, в данном случае «души» – это глагол. Стоило направить творческие потуги юноши в другое русло. Вроде, он неплохо рисует… Но проверять теперь как-то страшно.
Попытался отобрать у оруженосца перо. Эти, прости Леворукий, стихи – настоящее преступление. Против страны и всего человечества. Они не должны увидеть свет. И уж тем более нельзя дать Дикону породить новое чудовище! Я обязан…
С мысли сбило замаячившее перед носом перо. Бессознательно ударил по нему лапой. Неожиданно понравилось. Ударил еще раз, теперь с чувством.
– Ты играть хочешь? – спросил юноша с по-детски восторженной ноткой в голосе и замахал пером активнее.
Вы бы знали, господин оруженосец, кому предложили поиграть. Пф, да чтобы я, Кэналлийский Ворон, опустился до домашнего животного и отдался инстинктам? Ни за что!
…Зря я посмотрел в эти невероятные блестящие глаза, полные предвкушения. Как отказывать теперь? Нет, Рокэ, терпи, нельзя сдаваться! Держи себя в руках! В лапах! Да в чем-нибудь уже!
– Не хочешь? – Не смейте, юноша, ваша печаль в голосе что-то делает с моим сердцем. А у меня, к вашему сведению, вообще сердца быть не должно! – Ладно…
– Мя-я-я-яу!
Предсказуемо сдался. Вот, бывает, живешь, живешь, никогда не сдаешься, а потом раз – и Окделл. С пером. Которое стремительно убегало по ковру. Поймать! Растерзать!
Бросился вперед с пронзительным мявом. Не рассчитал траекторию и врезался в стол. Где-то сбоку раздалось веселое «хрю». Ну, Дикон, ну погоди! Я подобрался и сделал еще один рывок – прыгнул на кровать, преследуя добычу. Добыча же умудрилась ускользнуть в последний момент на балдахин. Не беда – просчитать, прицелиться, кинуться, клацнуть в воздухе зубами, не достав до пера. Стоп, а где? Опять на полу?! Не уйдешь!
Мы оба вошли во вкус: скакали по всей спальне, переворачивая ее вверх дном – распотрошили часть подушек, опрокинули графин с водой, каким-то невероятным образом уронили гардину и в итоге потеряли перо. Сменили его на ленту для волос и принялись громить покои Дикона дальше. Завтра придется объяснить Хуану, что здесь произошло, и постараться держать лицо на протяжении всех указаний. Хм, служанки наверняка не помогут ситуации и напридумывают сплетен. Ладно, это будет завтра, а сейчас…
Сейчас юноша по-настоящему улыбался. Значит, стоило того.
Где-то на шестьдесят четвертом кругу по комнате устал. Оруженосец тоже устал и рухнул на кровать. Я же сначала потоптался и лишь затем довольно рухнул на оруженосца, почти мгновенно погружаясь в сон.
Снилась селедка в лиловых чулках. Она жевала морковь и томно вздыхала, глядя на оленя, гордо вышагивающего по улицам Агариса.
Утром проснулся, как засыпал – сверху на юноше, ощущая большие горячие ладони на своих пушистых бедрах. Медленно широко зевнул, чуть ли не вывихнув челюсть, и попытался устроиться поудобнее. Тогда же до моих тактильных ощущений дошло, что ладони гладили не шерсть, а кожу. Я напрягся и поерзал. Внизу кто-то ойкнул и вроде бы застонал.
Опустив взгляд, имел удовольствие разглядеть залитое краской прелестное лицо Дикона с его огромными перепуганными серыми глазами.
– Эр Рокэ?
Наверное, тот факт, что лежал я на своем оруженосце будучи не котом, а абсолютно голым – пусть и невероятно привлекательным – мужчиной, дальнейшему объяснению мало поможет.
– Ну, юноша, предположим, мяу…