Chapter Text
…don’t you know?
life’s too short to take it slow
Очередная битва проиграна. Синие волосы Джисона продержались от силы полторы недели.
— Блёстки их добили, дружище, — Чанбин, ухмыляясь, ободряюще хлопает Джисона по плечу. После хорошей взбучки от директора ему, поникшему, это явно нужно.
Учителя промолчали, когда Джисон покрасил ногти, они стерпели подводку на его глазах, повозмущались на крашенные волосы — но блёстки, блёстки в них стали последней каплей. Это серьёзная школа, с кирпичной облицовкой! Учеников обязывают форму носить (как и в любой другой школе, но какая разница)! Джисону, к слову, очень идёт эта форма, особенно в сочетании с нефорскими штучками. Правда, галстук на нём вечно не собственный, а запасной, взятый у Чанбина — свои он постоянно теряет.
— Наверное, ты прав, — Джисон приподнимает уголки губ в слабой улыбке. — Но комплименты от девчонок стоили того.
— Ага, будто тебе не хотелось под землю провалиться от смущения, Ромео, — Чанбин невпечатлённо хмыкает. — У тебя даже от компьютерного флирта персонажей в визуальных новеллах щёки краснеют.
— Вовсе нет! — возмущается тот. Они проходят мимо окна, и луч света, пробившийся сквозь густую крону дерева на заднем дворе и пыльное стекло считанные мгновения скользит по лицу Джисона. Чанбин хватает друга за плечи и разворачивает себе, всматриваясь в губы.
— Это что, помада? — изумлённо замечает он и отпускает того. — Ходишь по тонкому льду, приятель.
— Блеск для губ. И что ты мне сделаешь? — дразнит. Чанбин мог бы сказать, что, но не говорит.
— Мне вообще параллельно, — лукавит он. — А вот Кр…
Джисон делает страшные глаза и спешит зажать его рот рукой. Школьное поверье гласит, что Крендель и его дружки появляются всякий раз, когда кто-то называет их; Чанбин, относящийся ко всему этому крайне скептически, вынужден на этот раз промолчать, потому что замечает краем глаза золотистую макушку местного хулигана. «Хулиган», сказать по правде, неточное слово для его описания, однако приходится остановиться на этом за неимением лучшего. О ком подумает человек, если скажешь ему «хулиган»? Весельчак какой-нибудь, шалун, проказник, может, беспринципный нарушитель порядка. Описанием смахивает на Джисона, если так подумать. Крендель не таков, хотя и имеет нечто озорное в треугольном лице, беспорядочно посыпанном мелкими родинками. Крендель убеждён, что он порядок не нарушает, а поддерживает. Моральные принципы его настолько строги, что включают в себя всё от «носить исключительно чистую, глаженую одежду без дыр» до «не выражаться при дамах нецензурно»; только вот пункта «не совать мелкого вздёрнутого носа не в свои дела» и запретов на всякие незначительные вещи вроде физического и психологического насилия там нет. В частности, он считает своим долгом исправление «педиковатых чудиков», к которым его невероятно квалифицированное мнение относит Джисона. Чанбин считает это личным оскорблением. Если и заносить Джисона в список педиковатых чудиков, то только вместе с ним, Чанбином, а не в единственном экземпляре. С какими парнями Джисон вообще может флиртовать? С нарисованными из Мистик Мессенджера?
Крендель со своим мини-отрядом карателей так их и застаёт: с джисоновой ладонью на губах Чанбина. Кажется, у них проблемы.
Прыщ, самый здоровый лоб в этой компашке, и, как ни странно, с чистейшей кожей, на которой выделяется разве что лёгкая щетина, кривится половиной лица. На четвёртом, седьмом и десятом годах обучения он оставался на второй год, поэтому стал крупнее и опаснее остальных. Прозвище его связано с этим же обстоятельством: на одном из мероприятий было объявлено, что некоторые ученики подобны прыщам, портящим облик школы, и все небезосновательно решили, что речь шла об этом конкретном человеке.
Проходя мимо, Прыщ сильно задевает Чанбина плечом — но на этом, к удивлению последнего, всё и заканчивается. Третий из шайки на них двоих даже не смотрит, а только сверлит взглядом другой конец коридора своими водянистыми глазами и сжимает на секунду тонкие, синеватые, как у утопленника, губы. В лицо его называют Нетопырем, а за глаза — Сосулькой, то ли из-за вечной мертвенной бледности его лица, то ли из-за «подсосов» Кренделю.
— Пронесло, — выдыхает Джисон, когда компашка скрывается за поворотом. Угроза миновала, так что можно отправляться в класс.
— Пронесло, — вторит Чанбин задумчиво. — И что директор тебе сказал?
— Перекраситься в естественный цвет или побриться налысо для выпускной фотографии, — Джисон уныло пересказывает начальственный ультиматум. — Иначе мне устроят проблемы с получением аттестата.
Чанбин коротко хихикает, представив друга лысым.
— Ничего, бро, мы что-нибудь придумаем, — уверяет он. В конце концов, занятой школьной администрации потребовалось больше недели, чтобы добраться до джисоновых синих волос. Что они успеют за последние полтора дня учёбы?
В классе, до которого они уже дошли, Куница вскрывает апельсиновую газировку. Чанбин хлопает друга по плечу.
— Слушай, а как насчёт рыжего? Яркого, ядрёного рыжего, оранжевого даже. И не тоникой, как раньше, а серьёзной краской. Чтобы держалась и радовала всё лето. М?
Тот неуверенно улыбается.
— Хорошая мысль… А ты покрасишь меня?
— Конечно, что за вопрос, — Чанбин хмыкает, занимая своё место за последней партой. Он всегда красит Джисона, если тому вздумается попробовать новый вырвиглазный оттенок. Самого Чанбина устраивает и родной чёрный в сочетании с такими же чёрными шмотками, но у друга потребность внешнего самовыражения и саботажа всевозможных общественных норм выше, а Чанбин и рад ему в этом помочь. В задницу общественные нормы.
Учебный день заканчивается, близок к концу и учебный год, так что парни, повесив ранцы на плечо, в числе первых вылетают из класса и наперегонки несутся к распахнутым двустворчатым дверям здания. Подобно магическому порталу, двери зияют блестящей зеленью и пронизывающими пыль солнечными лучами, которые так и манят, так и поджидают там, снаружи — вместе с верными железными конями друзей.
Школа охраняется достаточно хорошо, чтобы велики никто не умыкнул, но Чанбин с Джисоном всё равно их пристёгивают: не к спице забора, не к фонарному столбу, а один к другому. Велосипедные замки тогда переплетаются, образуя кривенький знак бесконечности. Друзья нетерпеливо отпирают их, сталкиваясь пальцами и тыльными сторонами ладони, закидывают их в рюкзаки и вскакивают на сидения. Джисон обычно раскачивается из стороны в сторону, прежде чем набрать скорость, а Чанбин сразу умудряется ехать ровно; даже когда они стартуют с раздолбанного в пыль асфальта или перекосившейся, как поваленная башенка дженги, плитки тротуара, которые отнюдь не редкость в этом городке. Может, дело в том, что Чанбину уже маловат его велосипед и он достаёт до земли полной стопой, когда на него садится. Отталкиваться так легче. Джисону родители подарили новый не так давно — и этот железный конь выше, спортивнее; его резина лучше переносит неровности городского ландшафта и не бьёт по жопе на каждой кочке. Чанбин знает, друг даёт ему покататься иногда. Но несмотря на эти удобства, своего старичка, обклеенного выцветшими, потёртыми и истрёпанными наклейками, с торчащими из руля цветастыми ленточками, Чанбин ни на что бы не променял. Крендель считает, что это позорище. Чанбин считает, что позорище тут только Крендель.
До магазина доезжают быстро, пролетая по тротуарам и пешеходным переходам, и пристёгивают велики как обычно, друг к другу.
— В этот раз я не собираюсь оттаскивать тебя за шиворот от блёсток и подводки, так что контролируй себя сам как-нибудь, — ехидно предупреждает Чанбин. — Если опять схватишь что-то, я тут не причём.
— Ну Бинни-и, — Джисон показушно ноет, цепляясь за плечи. Тот невозмутимо открывает дзынькающую гостеприимно-нежным колокольчиком дверь.
— Мы здесь за краской для твоих многострадальных волос и прочей байдой в том же духе. Не отвлекайся.
+*~🌌~*+
Идеальный оттенок находится, пусть консультантка и смотрит на их выбор с недоумением, и Джисон даже умудряется не сгрести с полок ничего лишнего. К Джисону и едут — родители Чанбина не слишком одобрительно относятся ко всякого рода экспериментам с внешностью. Даже все те кольца, что он каждый день носит, прятать приходится в потайной мешочек, подшитый изнутри к чёрной кепке в его шкафу. Кепка всё равно велика, да и искать там не вздумают.
Дома Джисон достаёт им из холодильника еды — даже после короткого учебного дня они умирают с голоду — и они садятся уплетать её прямо на полу комнаты.
— Даже грустно как-то смывать тебе синий, — вздыхает Чанбин. — Я так старался над ним…
Джисон ловко подцепляет рис.
— Эпитафию напишем, — шутливо предлагает он. — Прощайте, Вы, о синь волос… без Вас я б вовсе счастлив не был…
Чанбин хихикает, раздумывая над продолжением. Какое-то время он перетасовывает в голове разнообразные идеи и подбирает рифмы, после чего смыслы и слоги наконец щёлкают на место. Получившиеся строки — “Теперь вас вечный дух вознёс, единой сделав с синью неба” — он и декламирует.
Джисону, столкнувшемся с таким бессовестным пафосом, приходится насильно удерживать рис во рту. Как только представляется возможность, он опирается запястьем на пол и смеётся.
— Гениально, — еле выговаривает он и вскакивает. — Нужно запечатлеть это для потомков.
Родители всегда любили баловать Джисона, поэтому он имел не только модный велосипед, но и брендовую одежду, и меловую доску — все радости детской жизни, вызывающие у ровесников восхищение и завистливые вздохи. Так что, вскочив, он хватает голубой мелок и пишет на доске их импровизированную эпитафию. Там же, но в белом цвете, красуется какая-то странная фигура, похожая на широкую морковь.
— А что там рядом нарисовано? — любопытствует Чанбин, продолжая разглядывать таинственную штуковину.
— Это ты, — укоряет Джисон. Тем же голубым мелком он, пораздумав, подписывает под морковью «Бинни». — Нарисовал на прошлой неделе, когда соскучился.
И вот что Чанбину отвечать на это? С одной стороны, это ужасно мило, а с другой — он не выглядит как морковь! Его подбородок не настолько острый!
— Ты достиг бы больших высот, если б не прогуливал изо в началке, — хмыкает он в итоге. — Давай начинать.
— Боишься не успеть до темноты и снова начать откровенничать? — Джисон, зараза, хитро улыбается. Ну да, у Чанбина после полуночи карета превращается в тыкву и просыпается иррациональное желание косвенно признаваться в любви, и что теперь, вовремя ложиться, что ли? Он в который раз возвращается к идее отрастить волосы, чтобы те закрывали его предательски краснеющие уши. — Предлагаю выпить по Перечному Доктору сначала, а потом делами заниматься. Вот ты знаешь, что такое пить на брудершафт?
Чанбин качает головой.
— Неа.
— Вот! — Джисон назидательно воздевает указательный палец. Тут же он замечает, что палец испачкан голубым мелком, и отряхивает руки. — Сейчас узнаешь. Тебе понравится, обещаю. Если ты помнишь, в четвёртом фильме Гарри Поттера Фред и Джордж именно так пьют Зелье старения, чтобы бросить своё имя в Кубок огня. Хотя вряд ли ты это помнишь… У меня в холодильнике, щас принесу.
С этими словами Джисон вприпрыжку уносится на кухню. Сам не зная почему, Чанбин роняет голову на ладони. Иногда он безо всяких причин остро уверен, что Джисон разгадал его. Чанбин не стал бы льстить себе мыслью, что загадка сложная.
Тем временем Джисон возвращается с двумя банками вишнёвого Dr Pepper и подозрительной улыбочкой на лице. Само наличие улыбки вовсе не подозрительно — уместнее было бы даже сказать, что у него лицо на улыбке, а не наоборот, как у нормальных людей — просто это подозрительная разновидность улыбки, означающая, что грядёт розыгрыш. Чанбин уже мысленно готовится к тому, что Джисон “случайно” неудачно вскроет банку, чтобы напиток зашипел прямо на его одежду и ему пришлось переодеваться, или типа того. Честно говоря, он никогда не может предсказать джисоновы розыгрыши, и в этот раз ему тоже не удаётся. Друг вскрывает свою банку совершенно спокойно и спокойно же отдаёт Чанбину вторую.
— Давай отопьём сначала немного, — предлагает он, — потом покажу тебе, как люди раньше закрепляли дружбу. Пили они при этом, правда, нечто более алкогольное, но крепость алкоголя на крепость дружбы не влияет. Я бы даже сказал, что в некотором роде наоборот…
Многообещающее начало. Чанбин отпивает и ждёт. Что бы Джисон для него ни задумал, он переживёт это. Не в первый раз, в конце концов.
— Так вот, — Джисон ловит языком вишнёвую капельку, сбежавшую с уголка губ. — “Брудершафт” в переводе с немецкого означает “братство” или “побратимство”, и для достижения этого уровня доверия люди выпивали вместе особым образом. Нужно согнуть руку в локте, сцепиться этими согнутыми локтями и сделать глоток напитка, который ты держишь в этой же согнутой руке. Готов?
— Здорово придумано, — Чанбин кивает. — Это как наше особое приветствие.
— В некоторой мере, — соглашается Джисон, и хитринка, уж было исчезнувшая из его взгляда на время, пока он объяснял технику следования традиции, вдруг возвращается, напоминая Чанбину об изначальных его опасениях. Он запросто мог бы отказаться и не быть в дураках, но вместо этого он раз за разом позволяет Джисону шутить над собой, потому что он дурак и есть, судя по всему. Это логический вывод, очевидно следующий из цепи его жизненных выборов, причём не только из цепи в целом, но и из каждого звена по отдельности. Да и опять же, что он в жизни не видел — из того, что может учудить Джисон? Чанбин ко всему готов.
Они сцепляют локти — это слегка неудобно, но не критично — и делают по глотку.
— Согласно обычаю, после этого новоявленные побратимы закрепляют дружбу поцелуем в губы, — добавляет Джисон с наигранной кротостью. Под кожей прокатывается волна того, что молчаливо обещает захлестнуть его этой ночью.
Вот оно. Чанбин почти вздыхает с облегчением, потому что главная бомба уже сброшена. После того как напоминает себе, что это шутка, потому что до у не то что сердце, а всё тело ёкает и застывает в пространстве-времени как неопознанный летающий объект без вектора и массы.
— Хочешь почтить традицию? — невозмутимо интересуется он, делая успокаивающий глоток. Несколько секунд Джисон колеблется над ответом, кусая губы, но в итоге выбирает безопасный вариант, которого Чанбин и ждёт.
— Да не, в наши дни это уже не обязательно, — отмахивается и садится за свой облепленный наклейками от бананов и прочей ерундой ноут. — Я так, для общего развития говорю… Нашёл вот нам новое аниме — про человека, которым я стану после пяти порций осветляющего шампуня, — сообщает он, разворачивая комп в чанбинову сторону. — Сойдёт?
На экране агрессивный красно-жёлтый постер со смешным лысым пацанчиком на переднем плане, каким-то безумным челом в левом верхнем углу и надписью One Punch Man. Чанбин давится смешком.
— Ты уже ванпанчмен, — выговаривает он, кашляя от подступающего хохота. — Один удар — и ты в ауте…
Тот, задыхаясь от возмущения, взмахивает руками.
— Вообще-то, там наоборот всё!! Может, я хочу стать бруталом, чтобы наконец-то тебе понравиться!
Для справки: бруталы Чанбину н е н р а в я т с я. Они его не привлекают, понятно? Да, он несколько раз пересматривал джоджо, да, считает Джотаро ролевой моделью, но никакого влечения к этим перекачанным персонажам у него нет. Он просто хочет быть как они. На мускулистого Джисона посмотреть было бы интересно, конечно, но…
Он не будет сейчас думать о мускулистом Джисоне.
— Хочешь быть бруталом — тренируйся, — фыркает вместо этого Чанбин, доставая из пакета материалы для окрашивания, чтобы не встречаться с другом глазами. — Главное, для себя. Мне-то ты нравишься таким, какой ты есть: несуразной ходячей лапшой. А теперь пойдём.
…Возможно, он не удержался и стал откровенничать заранее. К его удаче, это обескураживает Джисона достаточно, чтобы они относили пустые тарелки на кухню молча.
Уже в ванной, пока звучит опенинг, Джисон спрашивает:
— А сам-то ты кто? Из аниме.
— Сакамото, — шутит Чанбин. На самом деле, из похожего в них только чёрный гардероб и узкие губы, но ответить что-то надо, и этот вариант кажется забавным в своей вопиющей чсвшности. Он в это время тщательно намыливает другу голову первой порцией осветляющего шампуня, и чувство глубокого умиротворения будто проникает через пальцы, согревая его душу. Это как гладить домашнее животное. Через пару часов он устанет торчать на ногах со склонённой головой, но это будет потом, поэтому плевать.
— Для Сакамото ты ростом не вышел, — с отвратительно довольной моськой парирует Джисон. А затем добивает, — как и для Джотаро.
За долю секунды Чанбина охватывает жажда мести.
— Ты! — восклицает он, сжимая в пальцах намыленные волосы друга и резко оттягивая их назад, — щас действительно в лысого превратишься, мелкая каналья!
…всё как обычно, да.
Опенинг забавляет Чанбина своей нарочитой жёсткостью и странными изгибами мелодии, но через несколько серий он к этому привыкает и начинает пританцовывать в начале каждого эпизода. Джисон почему-то не проматывает опенинги, хотя всегда делает так, если один смотрит.
— Джисон, а когда ты в последний раз смотрел что-то без меня? — любопытствует Чанбин, смывая шампунь в четвёртый раз. Тот ставит аниме на паузу. — Что-то кроме документалок про древних птиц и восстание Спартака.
Джисон сводит брови в задумчивости.
— Не помню, — бормочет он, замявшись. — Жесть. Смотрю аниме с тобой, играю в приставку с тобой, в школу хожу с тобой и гуляю с тобой. Осталось только спать с тобой для полного счастья.
Чанбин закашливается. Он уже и забыл, но Джисон одно время пытался убедить его — если не сказать “настойчиво склонял” — запланировать снять квартиру с одной кроватью, когда они обсуждали тему переезда два года назад. Мозг, видимо, заблокировал это воспоминание, чтобы его глупый впечатлительный хозяин мог иногда спать. Потому что у хозяина была пагубная привычка воспринимать всё всерьёз, делавшая его лёгкой мишенью для упражнений в остроумии. Кое-кто в своё время настолько наупражнялся, что умудряется даже сейчас практиковать на нём свои шуточки.
А ведь Чанбин тогда отказывался — со всей страстью утверждал, что, пока он жив, этого не будет! Забавно.
— Что-то я не слышу сарказма в твоём голосе, — дразнит он.
— Да так… ты давно уже не приходил ко мне на ночёвки.
— Это потому что ты не приглашаешь, дубина! Или я тебя умолять должен?
Джисон, издав смешок, поднимает глаза, чтобы встретиться взглядами через зеркало.
— Заметь, не я это предложил.
— Ещё бы ты предлагал такое, — Чанбин хмуро смывает шампунь. — Осталось бы от тебя мокрое место.
Через зеркало он видит, как Джисон жуёт губы, сдерживая улыбку (или, как это тоже часто бывает, плохую шутку), и нажимает на кнопку play.
+*~🌌~*+
Ему нравится Ванпанчмен. Не сам герой (вернее, не только он), а происходящее в принципе — тут всё настолько просто, пародийно и смешно, что его мозг совершенно расслабляется от бездеятельности. Да и философия Сайтамы ему нравится, близкая его собственной.
В конце одной из серий Джисон лукаво стреляет глазами и говорит:
— Знаешь, если карьера рэпера не задастся, ты всегда сможешь стать парикмахером-колористом.
Чанбин издаёт невольный смешок.
— А ты кем будешь тогда?
— Твоей содержанкой, — глупо лыбится тот, прикрыв глаза.
Дебила кусок. Увы, в этот раз Чанбин не может позволить себе вцепиться в шевелюру подлого друга, потому что его трудами она вся в рыжей краске и фольге. Вместо этого он мстительно сжимает пальцы на чужой шее.
Тот делает вид, что задыхается (актёр погорелого театра, блин, никто не стал бы по-настоящему его душить) и всхлипывает:
— Твой моделью, моделью! Шучу!
Чанбин, хмыкнув, убирает руку, и они продолжают просмотр.
+*~🌌~*+
К концу первого сезона они успевают покрасить волосы, высушить волосы на сквозняке, подраться за последние крабовые чипсы на дне пачки и открыть новую.
— Ни одной сцены обнимашек за сезон, — жалуется Джисон, заедая крупной чипсиной своё горе. — Это что, моя жизнь? Вот ты, например, — он обвинительно наставляет палец на Чанбина. — Никогда меня не обнимаешь. А человеку, между прочим, нужно минимум восемь объятий в день. И какой из тебя лучший друг после этого?
Такого рода предъява становится для Чанбина полной неожиданностью. Они действительно не обнимаются почти никогда (кроме случаев, когда Джисон расстроен или напуган до слёз, что случается довольно редко), но Чанбин всегда был уверен, что таково желание Джисона. Тот со смешками реагировал на всякие “телячьи нежности” и дразнил, когда Чанбин пытался их проявлять. Так было в самом начале их дружбы, и об изменениях условий эксплуатации его никто не уведомил.
Даже сейчас имеется смутное подозрение, что всё это розыгрыш и Джисон будет смеяться над ним, стоит ему только получить свои обнимашки.
— Бедняга, — Чанбин приподнимает бровь. — Будет тебе восемьдесят восемь. Контракт вступит в силу через семь дней после подписания.
— А может, мне прямо сейчас нужно, — требует Джисон. В такие моменты избалованный ребёнок виден в нём особенно хорошо, думает Чанбин позабавленно. Ещё он думает, что ему всё равно на возможные насмешки. Даст ему, что тот просит, а там видно будет.
Он резко подаётся вперёд, сгребая Джисона в объятия. Тот тёплый и в основном даже мягкий, хоть и худой, как лапша; и от одного этого касания хочется сжать его покрепче и поглотить целиком, подобно морю, захватывающему беззащитное судно. Опрокинуть волной и завлечь на дно, скрыть, словно сокровище.
Обниматься сидя оказывается неудобно — Чанбин так давно этого не делал, что и позабыл уже — поэтому, недолго думая, попросту притягивает друга как можно ближе, чтобы тот был практически у него на коленях. Тогда, удовлетворённый, он выдыхает Джисону в плечо. Сам Джисон в это же время, похоже, не дышит.
— Что-то не так? — негромко спрашивает Чанбин. Внутренняя чуйка подсказывает ему, что Джисон попросту смущён, и пускается в злорадные танцы.
— Я не думал, что ты правда это сделаешь, — Джисон сглатывает. Чанбину слышно каждое движение его горла, и самодовольная улыбка неудержимо наползает на лицо; и он, быть может, чувствовал бы себя подло, но Джисон звучит так, будто специально для этой фразы изобрёл способ краснеть голосом.
— Почему?
— Та дуэль, — Джисон медленно отстраняется и смотрит ему прямо в глаза. — После неё ты стал каким-то дёрганым.
Спусковым крючком становится какая-то шутка про ориентацию Джисона, которую Чанбин впоследствии не сможет вспомнить. Да и ничего заслуживающего памяти нет в ней — просто произнесена она на ночёвке, когда слова странно тяжелеют, хотя кажутся, наоборот, легче.
— Так вот как ты обо мне думаешь, — щурится Джисон, изгибая губы в лукавой улыбке. — Чтобы защитить свою оскорблённую честь, я вызываю тебя на дуэль, которая всё докажет и проверит.
Доверять этому изначально не следовало, но Чанбин оживляется. Ему всегда нравились поединки, хоть в аниме, хоть в жизни, хоть в Мортал Комбат — и он ловится на эту удочку сразу, как только слышит: протягивает ладонь для рокового рукопожатия.
— Я принимаю вызов. Согласно правилам, вызвавший выбирает оружие. Удиви меня.
Джисон слегка касается своих губ.
— Вот оружие.
Нахмурившись в замешательстве, Чанбин ожидает — продолжения или пояснений. Хоть чего-нибудь, что заставит вытянувшиеся волосы на его затылке улечься вниз.
— Суть в том, чтобы приближаться друг к другу лицами, пока один из нас не сдастся. Кто отшатнулся — проиграл.
Недоброе предчувствие охватывает Чанбина.
— Это как-то по-гейски, — возражает он неуверенно.
— Напротив, — Джисон весело поднимает брови. — Победа достанется тому, чьё сердце будет биться ровно. А кто волнуется от перспективы поцеловать парня, потерпит поражение.
Звучит вполне рационально, но с развитием этого разговора желание Чанбина найти лазейку и отделаться от этого всего возрастает в геометрической прогрессии. Однако вызов уже принят — отказаться нельзя. Он не ссыкло и не слабак. Не слабак, правда? Ну же, Чанбин.
— А если никто не отодвинется?
Джисон поджимает дрогнувшие губы, неумело скрывая улыбку.
— Узнаешь, что тогда будет, если не струсишь.
Вытерев вспотевшие ладони о футболку, Чанбин вздыхает. И когда он успел стать подростком, на которого дурно влияют сверстники?
— Ну, — он, как может, расслабляет своё лицо, чтобы не выдавать оголённых нервов. — Погнали, что ли.
— Погнали.
И сначала это даже не страшно. Джисон как-то сообщил ему, что человек не может смотреть в оба глаза одновременно — сейчас он почему-то вспоминает об этом и переводит взгляд с одного глаза на другой, бессмысленно пытаясь выбрать один из жутковато широких зрачков. На полпути им обоим становится смешно и они сдавленно хихикают. Чанбину даже кажется, что вот-вот они отсмеются и всё закончится.
Эта иллюзия моментально пропадает, стоит Джисону положить руку на его бедро.
К горлу подкатывает ком. В аниме это был бы момент, когда во взоре мелькает последняя вспышка, падающая звезда как знак предчувствия неотвратимого поражения. Тогда сила духа, содрогнувшись, стремительно покидает, и знаешь: лучше уже не будет — остаётся лишь с достоинством проиграть.
Чанбин предпочитает не задумываться, какого цвета его уши. Они уже непозволительно близко друг к другу, и другую свою руку Джисон кладёт ему на плечо. Может, в этом всё дело — он не ожидал, что к нему прикоснутся. Почему это сбивает с толку? Такая мелочь не должна была помешать ему.
Чанбин совершает ошибку, закрывая глаза.
Губы опаляет горячим дыханием, и на какую-то долю секунды он верит, что Джисон собирается его поцеловать. Мир разбивается на осколки от чистого, концентрированного панического ужаса, разражающего высоковольтным ударом всё его существо — и, отвернувшись в сторону, он с силой отталкивает Джисона.
Ммм… да, дёрганым — ещё слабо сказано. Это было в их взрывные шестнадцать, когда они раз в пять чаще прогуливали уроки и влезали в драки, и Чанбин испытывал грандиозный в своей непредсказуемости кризис ориентации, после которого его жизнь перевернулась с ног на голову. Он будто стал смотреть на вещи под каким-то новым углом, и пугающие откровения о себе, Джисоне и окружающих посыпались на него как из рога изобилия. Случилось это аккурат после пресловутой дуэли. Которую они, кстати говоря, до сегодняшнего дня не обсуждали вообще.
— Да, я тогда несколько перенервничал, — смехотворное преуменьшение. — Меня больше удивляет, что ты не задразнил меня до смерти после этого. Возможностей было не перечесть.
Взгляд Джисона становится предельно серьёзным. Чанбин даже не знал, что его друг может так выглядеть, и, признаться честно, предпочёл бы и дальше не знать о таком.
— Я думал, что потеряю тебя. Когда до меня дошло, что я перегнул палку, было уже поздно, — он темнеет лицом. — Прости.
— Всё в порядке, Джисон, правда, — вздохнув, заверяет Чанбин. Надо срочно сказать что-то глупое. Чем глупее, тем лучше. — Даже настоящего поцелуя не хватило бы, чтобы отделаться от меня. Ты мне ещё совместную рэперскую карьеру должен.
Тот давится воздухом от неожиданности, и сумрачное выражение слетает с его лица, как плохо закреплённая маска. Чанбин мысленно даёт себе пять. Чтоб он ещё раз увидел друга таким угрюмым!
— Значит, тебя можно целовать? — со смешком интересуется Джисон, вернувшийся к своему естественному игриво-беззаботному состоянию. Нечего и удивляться, что следом вернулись и присущие ему подначивания. Тем более, Чанбин в этот раз напросился сам.
— Ага, — как ни в чём не бывало кивает он, но тут же не удерживается от ответной колкости: — Если смелости хватит.
Он знает своего друга: у того язык длинный, а кишка тонка. Решимость имеет срок годности; в случае Джисона употребить её нужно сразу после вскрытия упаковки. А если и дойдёт до дела…
не дойдёт, короче.
Будто проверяя его, Джисон кладёт ладонь ему на грудь и надавливает требовательно, властно, так, что Чанбин перестаёт дышать. Он опускается на пол, следуя немому приказу, пока Джисон нависает над ним, и тщетно старается угомонить беспощадный томительный трепет внутри, которым, он был уверен, он давно научился управлять — а может, эти душевные волнения оставили его до тех пор, пока Джисон не выкинет очередной фокус с исчезновением его самоконтроля; и вот момент настал, и волнения подчиняют снова. Когда Джисон касается его кончика носа своим, он встречает его взгляд невозмутимо, пусть это и выжимает его выдержку до последнего — и бесшумно выдыхает, стоит тому отстраниться; и Джисон не знает, но Чанбин тратит на это все моральные усилия, что у него есть. Он хочет громко, судорожно дышать. Он хочет закрыть лицо руками и сбежать прочь, хочет бросить всё и поцеловать Джисона, и пропади всё пропадом.
Но Чанбин не слабак, так что, когда Джисон отстраняется, чтобы сесть, он просто поднимается тоже.
— А ты действительно окреп за последние два года, — улыбается Джисон будто бы с грустью. Тряхнув волосами, он встаёт с пола и принимается копаться в своём жутко захламлённом столе. — У меня для тебя есть кое-что.
В их двенадцать Джисону покупают какие-то жутко модные кроссовки, которые все хотят: стильные и с подсветкой подошвы, — и он светит ими по всему городу. Или, если хотите, разгуливает с мишенью на спине, что становится большой ошибкой. С другой стороны, если есть хорошая обувь, почему бы не носить её?
Как бы там ни было, Джисону достаётся в тот день; и досталось бы ещё больше, если бы Чанбина не дёрнуло вмешаться. Так что достаётся ещё и Чанбину.
Это первый день, когда он дерётся не против Джисона, а за него, и в благодарность тот сворачивает стебель полевого цветка так, чтобы получилось кольцо. Чанбин бережно вкладывает его в книгу.
Он до сих пор не простил себе, что забыл её название и цвет.
— Та-дам! — Джисон протягивает ладонь. На ней лежит чёрное кожаное кольцо в виде ремня с пряжкой, с которой свисает чёрная цепь. Налезает оно аккурат на ныне пустой средний палец Чанбина.
— Панк, свэг и рок-н-ролл, — радостно благодарит он. — Что теперь делать будем?
— Кажется, ты хотел поиграть в приставку?
— Да, — вспоминает Чанбин. — Я до сих пор не побил тебя в Марио Карт. И в этот раз…
— …тоже не побьёшь, — заканчивает за ним Джисон. — Я слишком хорош. Ещё и зарифмовал! Напишу дисс на тебя и твои навыки виртуального вождения. Начало уже положено, как видишь.
И в этом весь Джисон — оранжевый, как фанта, розовый, как чупа-чупс, кисло-сладкий какой-то, буйный, как шипучка. Вредный, конечно, но не оторвёшься.
— Что я вижу, так это наглую рожу, по несчастливому для неё стечению обстоятельств запертую в одной квартире со мной, — он опрокидывает друга на спину, чтобы было удобнее щекотать. Тот, уже преисполненный опыта (читать: защекоченный до крика в бесчисленные прошлые разы), должен прекрасно понимать, что сбежать не получится. Поэтому Джисон избирает другую тактику, которая безотказно срабатывает всегда.
— Ну прости-прости, я не это имел в виду, конечно, победишь… когда-нибудь. Ай, ахаха… Чанбинни, ну хватит… пожалуйста… прошу тебя, Бинни, ты же такой хороший, просто чудесный, и мухи не обидишь, я сдаюсь, сдаюсь! Прости!
Чанбин не слишком убеждён этими уверениями, но они заглушают его потребность в мести, поэтому он освобождает друга и спокойно ждёт, когда тот запустит игру. Джисон прав: в том, что касается Марио Карт, Чанбин тот ещё лузер, но признавать это вовсе не обязательно. Много чести всяким вредным Хан Джисонам.
Персонажа и тачку они подбирают друг другу, а не самим себе — так гонки выглядят ещё более идиотскими, хотя на этот раз Джисон собирает ему самую крутую и скоростную машину. Чанбин видит в этом жест неуважения, и, собственно, оказывается прав.
— Даже так меня не победишь, — ухмыляется бессовестный друг. — Скажу честно, ты настолько плох в этой игре, что тебе не поможет даже ракетный ускоритель.
Чанбин глубоко вздыхает и собирает в кулак всё своё хладнокровие, хотя прямо сейчас больше всего на свете ему хочется отпихнуть Джисона в сторону любимого им Альдебарана и прочих далёких звёзд и планет.
— Ты сам роешь себе могилу, — выговаривает он.
На этой угрожающей ноте они берут джойстики, и следующие минут сорок проходят в яростном противостоянии двух виртуальных авто (на трассе, помимо них, ещё восемь, но Чанбин не настолько плох, чтобы всерьёз проигрывать ботам), побеждает в котором, как и ожидалось, Джисон.
— Скоро твоё самомнение настолько раздуется, что его можно будет привязывать к корзине, как воздушный шар, — фыркает Чанбин. Друг его так и лучится самодовольством, маленькая гадюка. — Ты играешь лучше только потому, что можешь тренироваться на своей приставке.
Взгляд Джисона смягчается, и он улыбается Чанбину из-под прикрытых век.
— Играть против ноунеймов из мультиплеера совсем не так весело, — он корчит рожу, — тем более что кто-то с ником «Солнышко» постоянно меня обходит.
Чанбина складывает пополам от неконтролируемого хохота.
— Что, Джисони, на каждую рыбёшку найдётся рыбка побольше?
— Да-да, злорадствуй, — тот закатывает глаза, поднимая руку в та’але. — Гуд гейм?
— Гуд гейм, — кивает Чанбин. Он уже машинально складывает пальцы в такой же жест, как вдруг вспоминает, что говорила ему Куница.
Куница… тоже любит стартрек, но как-то глубже и вдумчивей, чем они оба. Они с Джисоном часто дают друг другу пять та’алом после игр, и однажды Чанбин панибратски попытался проделать то же с ней — она возмутилась и прочла ему увлекательную лекцию о вулканской культуре и биологии, в частности, почему давать пять та’алом не стоит. Он выслушал с благодарностью и к сведению принял, но сообщить об этом Джисону совершенно забыл. Только вздрагивал потом всякий раз, когда их ладони соприкасались, и обещал себе рассказать всё позже, а потом забывал по новой.
— Прикосновения пальцами для вулканцев — очень интимный жест, — делится он, чувствуя нарастающую неловкость. — Вроде поцелуя. Так что нам, наверное, не стоит его так использовать…
— Я знаю, — бессовестно улыбается Джисон.
Наверное, этого и следовало ожидать от бесстыжего друга-нёрда, но Чанбин всё никак не может избавиться от дурной привычки изумляться его причудам. О том, что всё это вообще значит, он не хочет думать даже минуты.
— Ну ты.., — он качает головой. — Пойду я от тебя, скрытого извращенца. Не забудь перед сном положить полотенце на подушку.
Они обнимаются на прощание (Джисон до последнего выглядит так, будто вот-вот рассмеётся), и Чанбин неспешно выходит в ночь.
Велосипед свой он катит, а не едет на нём: хочет как следует насладиться душистым летним воздухом. Тот становится каким-то особенным в тёмное время суток, пробуждая и взращивая внутри сладостные чувства; в нём легко замешивается тот вид вдохновения, при котором смазанные праздные мысли кружат в голове и вдруг как запустят на орбиту одну-единственную сверхновую силой своего хоровода, и она несётся ввысь, на вершины сознания, озаряя искрами свой сияющий путь, и оживляет все идеи, хранившиеся до неё, придаёт глубинный смысл своим сёстрам. Чанбин вдыхает жадно, тяжело переставляя ноги и чуть не засыпая на ходу. Приятная усталость наполняет тело.
Кажется, что волны заносят его домой, в душ, в комнату — но стоит его затылку коснуться подушки, и сонливость становится неуловимой, как туманное утро. И источник этого прост.
С Джисоном можно справиться, когда он здесь, в поле зрения, из плоти и крови. Когда они висят на телефоне или переписываются. Но Чанбин не знает — хоть убейте, не знает — что делать, когда тот начинает мучить его изнутри.
Чанбин накрывается одеялом с густым, гудящим чувством в груди, и убавляет в наушниках звук. Музыка кажется ему оттого громче, что мир вокруг чрезвычайно тих, и в этой тишине, этих плавных ритмах он захлёбывается, размякает, растворяется молчаливо.
Это накатывает, когда они расходятся. Когда у кого-то из них есть дела или просто пора по домам. Когда вокруг тишина и всё давно сделано, и ничего не отвлекает от нашёптывающего строки голоса изнутри.
В голове крутятся, вьются метафоры и рифмы в своё замысловатое полотно, нанизываются бисеринки-каламбуры. В стол. Всё в стол. Если он покажет другу свои романтические сочинения, тот его до смерти задразнит, а потом воскресит и станет допытываться, о ком они. Спасибо большое, обойдёмся. Чанбин ведь и расколоться может.
Он вспоминает, что действительно чувствует к Джисону.
Чанбин, конечно, всегда это чувствует, иногда даже показывает это; потому что любить Джисона легко. Просто пока Джисон рядом, это не томит и не мучит.
Это как перенапряжение на тренировке — боль нагоняет потом.
Он совершенно спокойно выслушивает все нежности и двусмысленности, выдерживает, не моргнув, все странные взгляды и прикосновения, но стоит ему прийти домой и закрыться в своей комнате, это ударяет его по голове, как неумолимо падающая наковальня из мультиков, и он, шатаясь, еле доходит до своей кровати и кричит в подушку.
Всё произошедшее за день или даже что-то полуторогодовой давности является за ним, как призрак или древнее проклятие, и он отчаянно борется с ними, стараясь убедить себя, что это ничего не значит.
И в эту ночь Чанбин гоняет в голове воспоминания: ладонь Джисона на его губах, эти проклятые планы на будущее с одной кроватью (откровенно говоря, единственное, к чему это может привести — недостаток сна вследствие нескончаемой болтовни), и эти вулканские поцелуи, которым Джисон позволял происходить, не делая никаких комментариев, и—
Тот момент, когда он потянул Джисона за волосы в ванной. Тогда, в мгновении и с аниме опенингом на фоне, у него и мысли лишней не промелькнуло, но теперь одна из воображаемых фотокарточек показывает чуть покрасневшего Джисона с прикрытыми, будто от удовольствия, глазами, и Чанбин хочет выкинуть себя в окно.
Даже жаль, что он на втором этаже живёт.
А может, Джисону вовсе не понравилось, и Чанбин просто проецирует. Ему-то, к его собственному ужасу, нравится тюкать, щекотать и трясти друга — вот его и больше никого — и чёрт его знает, почему. Хотя его больше никто и не выводит, так что, может, просто причин для раздражения нет. Что, если Джисон выводит его именно с целью получить чуточку боли?..
Нельзя об этом думать.
Почему Чанбина самого тянет на такое, вот о чём поразмыслить стоит. Это ненормально, в конце концов, так мучить своего единственного друга. Так бы (в объятиях!) и задушил его.
В голове запускаются несмазанные шестерёнки. Объятия, — скрип. Удары, щекотка и прочее, — ещё скрип. Сосредоточенное гудение. Прикосновения, — щелчок.
Всё это — чтобы прикоснуться к Джисону?
?
???
Чанбин предпочёл бы не получать леденящие душу инсайты на ночь глядя, спасибо большое. Где кнопка «отписаться от рассылки»?
А ведь ему понравилось крепко обнимать Джисона, и он мог бы делать это каждый день, если бы тот не дразнил его за каждую нежность. Если так подумать, то Чанбин с большим удовольствием проявлял бы свои чувства напрямую, а не посредством ослабленного насилия. И то, что он считал своей второй натурой, выходит, просто замаскированная привязанность, подобная айсбергу в Северном море.
Ему страшно думать дальше — вдруг копнёшь поглубже и окажется, что вся его суть пронизана уже влюблённостью в Джисона и иссохнет, потухнет без неё? Чанбин помнит, какой тёмной и холодной личностью он был до того, как они подружились — вселенная без единой звезды. Он был тем палец-в-рот-не-клади парнем во всём чёрном, который зачем-то надвигает кепку на нос, сутулится и без конца пялит на свои кроссовки.
Джисон тянет его за рукав толстовки со словами: «Смотри, самолёт!»
Чанбин поднимает взор. Поднимает высоко, вздёргивая подбородок и отодвигая козырёк кепки, хоть и не ожидает увидеть ничего удивительного — и окунается вдруг с головой в голубую лагуну небес. Перья чудесной птицы погружены в их хрустальную глубину, прекрасные и свободные в своём неведении земных волнений, земной суеты, и притворно-невесомые, хотя Джисон говорил ему, что облака обладают массой в несколько тонн — а вдали золотится бледная аура горизонта. Но вот эта чистая, улыбчивая лазурь в самом центре небосвода нравится ему больше всего.
Конечно, там нет никаких самолётов: Джисон просто-напросто дразнит его. Но Чанбин запоминает другое — и с этого дня ходит с высоко поднятой головой.
Само собой, будучи мелким, он едва заметил, как прожил тот миг (не говоря уже о том, что почти сразу Джисон сдёрнул с него кепку и побежал прятаться среди развешанного во дворе белья); это были едва ли заслуживающие внимания секунды, но впоследствии Чанбин часто возвращается к тому мгновению удивительной ясности мысли, пронзительной красоты, которая вдохновляет, одухотворяет и очищает — и всякий раз заново убеждается в его важности.
Это, если хотите, метафора и глубинный смысл появления в его жизни Джисона. Проблеск синевы меж облаков, что расползся, триумфально, по всему небосводу.
И пускай шесть лет спустя тот продолжает безжалостно дразнить Чанбина за что попало, он делает это не из презрения, а из приязни.
(Так что Чанбину даже нравится.)
И тем сложнее поверить, что Джисон был тихим и застенчивым ребёнком до их близкого знакомства. Сам Чанбин никогда не видел такого; при нём Джисон моментально превращался в шумную катастрофу, не дающую продыха никому, и учителя были этим страшно недовольны. Однажды Чанбина даже вызвал завуч и строго отчитал за то, что он плохо влияет на Джисона — по его словам, с тех пор, как были объединены их классы, Джисон стал, в числе прочего, нарушать дресс-код, шутить на уроках и спорить с учителями. Обвинения звучали забавно, потому что сам Чанбин не делал и половины перечисленного, но он выслушал их, сказал, что примет в сведению (наглая ложь), и вышел. За дверью кабинета его ждал виновато выглядевший Джисон. “Я горжусь тобой”, сказал Чанбин прежде, чем тот успел что-либо выговорить в своё оправдание — и до конца дня не отвечал ни какие вопросы по поводу разговора с завучем.
Гораздо позже Джисон объяснил ему, каким было его влияние. “Ты всегда делал что хочешь и ни во что не ставил мнение остальных. Хочешь — влезаешь на дерево, хочешь — получаешь высший балл на самом сложном тесте у учителя, на уроках которого играл в PSP, хочешь — пишешь рэп на бит ударов дождя и ветвей того самого дерева в оконное стекло; и плевать, что об этом подумают. И ты позволял мне позволять себе больше (особенно подтруниваний, как бы ты сам ни отрицал этого, потому что того, что ты, никто бы не спускал мне с рук), и окончательно избаловал меня, как будто того, что делали родители, было недостаточно. Так что гордись, пожимай плечами или рви на себе волосы — в том, каким человеком я стал, твой вердикт виновен”.
Слова “гордость”, решает Чанбин, недостаточно для описания его чувств.
Когда его сознание уже начинает отплывать ко сну, всё ещё дрейфуя где-то в районе джисонляндии, то, о чём он очень старался не думать, хватает его за горло.
Давненько Джисон не шутил о поцелуях.
Ну, с той самой дуэли, которая не напоминает о себе ночами только потому, что Чанбин в принципе не забывает её. Он пытался; впрочем, толку от того было немного. Тогда он принял её как данность и стал вспоминать каждую деталь, чтобы понять, почему это вызвало у него столь иррациональную реакцию — и снова не преуспел, потому что отрицал единственно разумное, высказанное ещё Джисоном объяснение. А когда у него хватило духа признать перед самим собой, что его сердце не билось ровно, пришли сожаления об упущенной возможности. «Узнаешь, что тогда будет, если не струсишь» — как можно быть таким непонятливым идиотом?
Может, он тогда даже нравился Джисону.
Но Чанбин простил себе и незнание, и малодушие, и в его разуме настали мир и покой.
Эта ладонь на его груди. Всё-таки покой не может длиться вечно. Он прижимает свою к тому месту, и всё его тело будто обжигает кровью, и воздух застревает в гортани — хах, плюс одно воспоминание, которое будет регулярно являться ему ночью — если Джисон продолжит играть его чувствами, с Чанбином точно случится что-нибудь. Если продолжит. Почему от одной мысли об этом радостно сворачивается живот? Может ли он обманывать себя, утверждая, что это вовсе не предвкушение, или для этого он уже недостаточно наивен и юн?
Всё это время Джисона, видимо, останавливала только мысль, что из-за шуточных подкатов Чанбин может от него отдалиться, но Чанбин сам развеял её, и теперь пощады не жди. По одному сегодняшнему дню даже ясно, что так оно и есть. Когда они пили на брудершафт, Джисон, считай, его помиловал — сразу позволил забыть о том, что могло бы произойти. Но стоило Чанбину обмолвиться, что он всё выдержит, и… хватит, ХВАТИТ уже прокручивать это в голове. Его твёрдое, методичное движение, как будто он это планировал. Кончики их носов. Соприкасающиеся.
ВСЁ.
Положим, Чанбин научился прятать бушующие эмоции под вулкански кирпичным лицом, но и у этого приёма ведь имеется некий предел возможностей. Вот возьмёт и правда поцелует Джисона, чтоб неповадно было.
(Кому он врёт, конечно, нет.)
Есть и другой вариант. Простой, эффективный и радикальный. Его — заслуженно — ненавидят все, кто когда-либо оказывался в такой ситуации.
Ссыкло ли Чанбин? Возможно, пусть и только для этого.
Самое глупое — он ведь даже не знает, что его останавливает. Думать, что признание в любви могло бы повредить их дружбе, просто смешно: они двое выше всякой неловкости. Если чего и стоит бояться, так это того, что Джисон станет флиртовать ещё больше, лишь бы подразнить его. Чанбин представляет на секунду, как это могло бы быть, и закрывается одеялом от захлестывающих его предвкушения и ужаса. Как он, при всей своей гордости, может мешать наслаждение со стыдом?
Впрочем, они и такое смогли бы обговорить. Проблема не в Джисоне, а в Чанбине. Вините его извечное упрямство: в этот раз он намертво уверен, что прав. В своей тяге, своём обожании. Стоит Джисону, однако, его отвергнуть, и ему придётся от тех чувств избавиться — а он, хоть убейте, этого не желает. Он не желает искать кого-то другого, любить кого-то ещё; потому что это стихийное, всевластное, движущее горы и планеты переживание не может быть лишь ступенью перед чем-то неизбежно меньшим или, что ещё хуже, большим на его жизненном пути — это значило бы, что оно обесценится и поблекнет, станет в ряд воспоминаний, что носят название опыта.
Джисон не просто и не только друг и объект привязанности, он сотворил кровь и измыслил цвета — в этом его тайная суть, однажды и ставшая для Чанбина столь непреодолимым соблазном. Кто может быть пронзительнее, притягательнее? Джисону достаточно слова или жеста, чтобы навсегда выжечь любое мгновение в его памяти. И Чанбин не может знать, но он будет верить со всей непреклонностью, что Джисон останется его лучшим другом, льющимся через край вдохновением, самым важным человеком в его жизни; останется ветром в трепетных крыльях,
нелепым мальчишкой в пятнах чернильных,
сверхмассивной константой средь звёздной пыли,
вдаль зовущий, как карта сокровищ в бутыли —
Джисон, созданный, чтоб его любили.