Work Text:
— Уходи. Тебе тут не рады.
Шанкс смеётся и ставит на стол бутылку.
— Мне нигде не рады, но только тебе хватает смелости меня прогонять, — он смеётся снова и садится напротив, похоже, борясь с желанием положить ноги на стол. Багги сдувает волосы с лица и смотрит исподлобья, — Я скучал по тебе.
— Не ври.
— Я не вру. Я скучал.
С прошлой их встречи прошло двадцать четыре года — больше, чем жизнь любого из новичков, недавно вышедших в море. Они расстались детьми, а встретились мужчинами. Шанкс красивый, невыносимо красивый, за обворожительной улыбкой чудится тень усталости и нервного напряжения. Он явно привык к своей силе и власти, тут же наполняющим любое пространство, где он оказывается.
Хочется плюнуть ему в лицо.
— Что тебе нужно? — осторожно спрашивает Багги, наконец откладывая в сторону бумаги, которыми занимался, и складывая руки на груди.
— Хотел встретиться со старым другом, многое изменилось, — Шанкс пожимает плечами и тянется за бутылкой, а потом почему-то останавливает руку на полпути и смотрит в глаза, — Или нельзя? Открой-ка. Выпьем.
— Сам откроешь, — огрызается Багги и кладет ногу на стол, пытаясь хотя бы создать иллюзию того, что это он хозяин положения.
Шанкс хмыкает и берет бутылку со стола, зубами — зачем-то — выдергивая пробку. Багги хмурится; что-то в этом движении — во всех его движениях — не так, но он никак не может понять, что именно. Он даже не пытается встать, чтобы достать стаканы — разберется как-нибудь. Шанкса это явно не смущает, он даже не спрашивает, просто отхлебывает прямо из бутылки, капля стекает по его небритому подбородку. Багги жестом требует бутылку себе и так же прикладывается в надежде, что глоток побольше заставит его забыть о том, как вся эта ситуация действует ему на нервы.
— Почему сейчас? Почему не год, два назад, десять? — задаёт он наконец вертевшийся на языке вопрос. Будто он даже не пытался его раньше встретить. Будто не встреться они в Маринфорде — по ужасно несчастливой случайности — они бы не встретились уже никогда. Наверное, так и есть. Даже если Шанкс сам верит в свои бредни о том, как думал и скучал, Багги не верит ни на секунду.
— А ведь это, считай, непрямой поцелуй, — говорит Шанкс, будто его не услышав — а когда он его слушал? Ублюдок. Багги скрипит зубами. Как ему вообще хватает совести нести подобный бред, когда за последним их настоящим поцелуем (детским и глупым, но так и покинувшим его память) последовало четверть века разлуки и столько лжи?
— Ещё одно слово, и я эту бутылку разобью о твою голову, — шипит Багги, и Шанкс, сволочь, в ответ только смеётся и наклоняется вперёд, подставляя голову.
— Разбивай, я заслужил, — он поднимает взгляд, такой же искристый, как раньше, и смотрит в глаза. Нет, этого он не заслужил — заслужил, чтобы Багги убил его прямо здесь и потоптался на его ещё теплом теле. Всадить нож ему в горло… Вцепиться в лицо и выцарапать глаза. Багги делает глубокий вдох, пытаясь отогнать никак не заканчивающиеся картины сладкой мести.
Замахнувшись, он со всей силы бьёт Шанкса кулаком в челюсть.
Тот не сопротивляется, не издает не звука, и это бесит, поэтому Багги бьёт ещё раз, в ту же щеку, и Шанкс тихо охает и поджимает губы. Уже лучше. Багги снова заносит кулак, но внезапно останавливается, в первое мгновение даже сам не понимая, почему. Доходит быстро. Шанкс к ушибленной щеке, левой, тянется правой рукой; даже саблю он всегда держал в левой, ей же ел, ей же писал.
Бытылку он открывал правой рукой. И зубами. Все его движения казались столь неестественными, потому что он вел себя, будто левой руки у него нет — и сейчас, приглядываясь к тому, как падают складки плаща, Багги внезапно понимает — руки действительно попросту нет. Он замирает. Это не должно его волновать, как и благополучие этого гада в принципе, но почему-то волнует; так много времени прошло, что Шанкс стал калекой, а Багги понятия не имеет, что за люди были с ним в тот момент и кто залечил его рану. Мысль о том, кто вообще умудрился сделать такое с Шанксом, приходит только потом, и все равно уходит в тень звенящего «тебя не было рядом».
Шанкс не хотел, чтобы он был рядом. Шанкс не написал ему ни единого письма, ни разу не нашел его за годы в море, похоже, даже не пытался. Шанксу не было до него никакого дела, и всё-таки что-то внутри болезненно сжимается.
— Где твоя рука, — спрашивает Багги, так стараясь, чтобы голос не дрогнул, что вопрос звучит как утверждение.
— А, ты же не знал, — Шанкс улыбается, отмахиваясь, будто этими словами не воткнул ему в сердце гвоздь, — Десять лет уже прошло. Былое дело.
Кулак нагоняет его правую щеку. За нее хвататься Шанксу удобней. Плащ сползает с его плеч от того, как его мотает в сторону от удара. Ниже левого плеча с приколотым к нему ненужным рукавом неуютная пустота. Багги немного тошнит.
Шанкс шипит от боли, но так и не двигается в ответ, и поэтому удовлетворение оказывается подпорчено едким чувством вины — бить человека, который не сопротивляется, даже если это Шанкс, откровенно неприятно. Багги вздыхает и опускает руки, возвращается на свое место и делает большой глоток из бутылки. Может, надо было всё-таки её об него разбить. Ещё не поздно. Под щетиной на его лице расплывается густая синева. Он облизывает разбитую губу, смазывая выступившую кровь.
Они часто дрались, когда были детьми. Рейли разнимал их — сейчас Рейли старик. Мир, в котором они были вдвоем, исчезает деталь за деталью; Белоус за собой в могилу унес то, что было ещё и его детством, и юношеством, и его первой любовью, и самыми счастливыми годами в его жизни, наверное; их эра заканчивается, новички несутся вперёд, а первая любовь так никуда и не ушла, оставшись единственной и с годами все больше напоминающей черную кляксу в груди. Когда они дрались, будучи детьми, Шанкс бил в ответ, и это было честно.
— Пожалуйста, уходи, — тихо говорит Багги, отворачиваясь, потому что желание схватить Шанкса за волосы и впечатать лицом в стол со всей дури смешивается со странной горечью, не поддающейся определению и заставляющей хотеть коснуться синяка на щеке и шрама на веке.
— Не уйду. Прости меня, я дурак, — Багги нервно дёргается, но не смотрит на него. От слов больно.
— Ты не дурак, а сволочь, и видеть я тебя здесь не хочу, — «и не прощу тебя никогда», хочется добавить, но как-то не получается.
— Хорошо. Прости меня, милый друг, я сволочь, — и на это уже не получается не обернуться; Багги стискивает зубы изо всех сил, чтобы не дать брызнуть поступающим злым слезам. В мгновение ока верхняя часть его тела оказывается рядом с Шанксом — нижняя остаётся в кресле — и хватает за волосы, заставляя откинуть голову назад. Тот слегка морщится, но снова не сопротивляется, и это начинает очень раздражать, — Прости, что не оправдал твоих надежд и прости, что не искал тебя. Я думал, что ты не захочешь меня видеть. Я тебя так подвёл, Багги. Прости меня. Хочешь, разбей об меня эту бутылку. Я не буду против, мне не жалко. Делай, что хочешь.
Багги едва слышит его голос сквозь гром сердцебиения в ушах. С ужасом он наблюдает, будто со стороны, как свободной — единственной — рукой Шанкс берет его руку, зубами стягивает перчатку и прижимается губами к его ладони. Проще было бы его убить. Прямо сейчас воткнуть нож в грудь, перерезать горло, свернуть шею. Увидеть, как брызнет его кровь.
Ладонь горит даже после того, как губы пропадают.
— Прости меня, — бормочет Шанкс, прижимаясь колючей щекой к руке, — Я тебя не заслуживаю, но не гони меня, Багги, пожалуйста. Жизнь так сложилась, ну. Злись сколько хочешь. Хоть убей меня, только прости.
Силы сопротивляться постепенно кончаются, бессильная злость и давно забытая, забитая и незаслуженная нежность вот-вот грозят перелиться через край. Рука, державшая его за волосы, расслабляется и падает на плечо. Шанкс красивый. Он возмужал так, как редко кому везёт — даже небритый и неухоженный он сияет, глаза его сияют. Взгляд его внимательный, бархатный, но какой-то слишком цепкий, заставляющий что-то сопротивляться ему изнутри, противиться давлению, подозрительно напоминающему давление Воли. Это Багги не простит. Остальное… Тоже не стоило бы, но очень хочется.
— У тебя такие красивые волосы, — говорит Шанкс и тянется за прядью; это лишнее, волосы тут же хочется откромсать под корень, Багги возвращается на свое место, но ладонь оставляет там, где Шанкс прижимается к ней щекой. Он не двигается, внимательно смотрит, ждёт чего-то. Ещё раз целует ладонь, царапнув по ней щетиной.
Багги бросается на него с ножом.
Естественно, он даже не рассчитывает на то, чтобы ударить, просто уже не выдерживает; в мгновение ока Шанкс перехватывает его вооруженную руку, отпуская ту, что держал. Они очень близко, но у Шанкса нет второй руки, чтобы прижать его к себе, хотя даже почти хочется, чтобы он это сделал. Несколько секунд напряженного молчания с железной хваткой на запястье, и Багги выпускает нож из руки, признавая свое поражение. Шанкс этого, кажется, не ожидал — он неуверенно расслабляет пальцы и опускает руку, касаясь локтя, плеча, и задерживая ее где-то на спине. Багги неловко обхватывает руками его торс; они обнимаются — в первый раз за четверть века.
— Я соврал только наполовину, — начинает Шанкс, заставляя нервно подскочить, — там, в Маринфорде. У меня не было карты для тебя, но я правда о тебе думал каждый раз, когда их находил. И как здорово было бы поискать сокровища с тобой.
Он опускает голову и шепчет куда-то в шею, волосы щекотно двигаются под его дыханием:
— Давай выйдем в море вдвоем, без титулов, без команды, поищем какой-нибудь клад, потом вернёмся, ну давай.
Это все начинает пересекать опасную черту; беспокоит то, что Шанкс будто специально говорит то, что он хочет услышать, и непонятно, каким его словам вообще можно верить. В условиях, когда все силы приходится пустить на то, чтобы не ответить «давай», соображать становится сложно.
— Ты пьян, — говорит он вместо этого и выпутывается из его рук — руки — возвращаясь к собственным ногам, так и оставшимся в кресле, — Либо уходи, либо заткнись.
Тоска, появляющаяся в глазах Шанкса, заставляет сердце сжаться. Он, наверное, уже совсем не такой, как раньше. Пьяный, неаккуратный, без руки и без плаща, он совсем не похож на великого Императора моря, скорее на ребенка, у которого отобрали игрушку. Игрушка — он. Едкая обида расползается в груди, Багги поджимает губы и отворачивается, чтобы не смотреть в печальные глаза, в которых кроме каприза есть ещё какая-то давняя боль; его хочется пожалеть, хочется приласкать и простить, пообещать ему что угодно, лишь бы он засмеялся, как смеётся только он. Но Багги набил уже достаточно шишек — по крайней мере, он надеется на это.
— Где твой корабль?
— Я один.
— Я скажу, чтобы тебе приготовили комнату. А нам с тобой говорить больше не о чем.
Кто знает, хватит ли ему сил всё-таки не броситься Шанксу на шею, если он объявится снова. Пока хватает. Багги выходит и захлопывает дверь, оставляя за собой тень Императора, человека, которого он, к чему врать, любить, наверное, никогда не перестанет.