Work Text:
— Майои-доно.
Шинобу серьёзен, как никогда. Потянув шнурок у окна, он опускает жалюзи, и комната остаётся в полутьме; когда он разворачивается, во взгляде у него плещется решимость, подсвеченная разноцветными отблесками гирлянды. Он шагает навстречу, а потом берёт ошеломлённого Майои за руки, стискивает леденеющие от нервного предвкушения тонкие пальцы и сглатывает комок в горле, прежде чем сказать:
— Д-давай снова попробуем поцеловаться?
Шинобу нервничает, а у него на лице написано: «Это до ужаса нелепая ситуация! Кто вообще предлагает такие вещи прямо в лицо? Во всех романтических сценах такое случается внезапно, двое просто чувствуют чувства, тянутся друг дружке навстречу, а дальше всё как-то идёт само собой!»
Но романтические сцены – они где-то по ту сторону экрана, а вопрос висит в воздухе здесь и сейчас. Это важно, задавать вопросы, особенно, когда оба так ужасно переживают и боятся: ранить, ошибиться, совершить непоправимую глупость. Поэтому Шинобу до того, как получить согласие, терпеливо ждёт, пока Майои соберётся с духом, и только потом двигается ближе. Майои чувствует ладони на своих плечах, жаркое дыхание на своём лице, и мир тут же схлопывается до размеров маленькой комнаты.
Майои не верит, что всё происходит взаправду.
Не верит, что его так по-особенному касаются чужие руки, и что его действительно прямо сейчас целуют — неуклюже, робко, но по-настоящему — тоже не верит. Затаив дыхание, он трепещет опущенными ресницами и всем телом жмётся к ускользающему, такому нереальному и в то же время несомненному теплу. Это осязаемо, щекотно где-то под сердцем и до одури захватывающе, но Майои всё же боится открыть глаза и увидеть самое дорогое ему лицо так близко — или не увидеть, если это всё же иллюзия или сладкий горячечный сон. Он продолжает тянуться навстречу, отвечать поцелуем на поцелуй, мелкими рывками вбирать в себя воздух и цепляться леденеющими пальцами, сминая в складки тренировочную толстовку «Рюсейтай».
Отстранившись, Шинобу кладёт ладошки ему на щеку и гладит острые скулы большими пальцами. Майои запоздало поражается тому, насколько смело и открыто тот себя повёл, но знает, что иначе быть и не могло.
— Всё хорошо? — голос всё-таки выдаёт: Шинобу слегка сипит от волнения и переизбытка эмоций. — Ты дрожишь, Майои-доно. — А сам, тем временем, дрожит отнюдь не меньше.
Майои издаёт полупридушенное, почти беззвучное «угу», чувствуя себя так, будто готов заплакать. Не от печали, тоски или страха, нет, скорее от радости и восторга, которые переполняют его так сильно, что, кажется, хлынет вот-вот бурным потоком, рекой, океаном. Он открывает, наконец, глаза и не может сдержать улыбки, обнаруживая перед собой своё раскрасневшееся, взлохмаченное сокровище. Руки сами тянутся обнять накрепко, хочется прижаться, беспомощно скуля влюблённым щенком, спрятать лицо в плечо. Шинобу смущённо хихикает, но поддаётся – подаётся вперёд, принимая в ответные объятия, гладит худую спину, считает позвонки. Майои захлёбывается и сдаётся — вжимается, полной грудью вдыхает, теряет голову совершенно, почти выключается. Губы мажут куда-то в щёку, в ухо, нос зарывается в сладко пахнущие шампунем волосы у виска, руки танцуют по телу — невинно, любопытно, провоцируя новые волны дрожи и один шумный вдох за другим.
— Хорошо… — Майои всхлипывает, размазывая по плечу Шинобу взволнованные слёзы. — Всё хорошо, всё лучше, чем когда-либо было.
Шинобу смеётся, тянет Майои на себя, и они летят кубарем, переплетаясь и утопая в ворохе пледов и одеял, наваленных на кровати, и потом просто лежат там, обнимаются, переводят дух, и ничего больше не нужно, только чувствовать друг друга вот так вот близко, осязать и впитывать, телом и сердцем. Майои поглощён восторженным волнением до кончиков подрагивающих пальцев, ведущих по вискам, нежно-нежно убирая в сторону чёлку, встречая взгляд двух сияющих золотом звёзд.
— Тебе понравилось? Ну. Целоваться. — Шинобу краснеет, уточняя, хоть и знает ответ, но спросить всё равно нужно, потому что так правильно.
— Конечно! — Пылко кивнув несколько раз, Майои тоже заливается румянцем и снова клонится навстречу, за ещё одним поцелуем.
Правильно, всё правильно, всё так, как должно быть, и ему не просто понравилось – он не знает, как выразить, не знает, куда себя деть от переполняющего чувства. Первый поцелуй, к которому они шли так долго, крошечными шагами, готовясь, как к чему-то необратимому и очень важному, спотыкаясь и мешкая – наконец случился. А за ним сразу несколько уже не первых, но таких же важных, коротких и долгих, лёгких, почти порхающих, и более смелых. Была даже неуклюжая попытка попробовать с языками, после которой они врозь отпрянули, будто ошпаренные, и целых несколько секунд не осмеливались взглянуть друг на друга.
И даже эта неловкость, воспоминание о которой ещё долго будет заставлять их лица пылать, ценна, как и каждое касание, каждый миг этой близости. В очередной раз ловя тёплые, упоительно мягкие губы Шинобу своими, Майои думает, что мог бы целоваться долгие часы подряд, настолько это ему нравится. Он чувствует себя глупым ребёнком, в своём-то возрасте, неуверенным, беспредельно наивным и в то же время жадным, голодным до впечатлений и ласки, но сам понимает — а разве может быть иначе? С той долгой, тяжкой дорогой, что он прошёл, с той глухой, беспросветной тьмой, куда лишь бы не вернуться — душу отдашь, с утерянными школьными годами, которые не заменишь фальшивыми воспоминаниями, наклеенными поверх чужих в фотоальбом, он просто не может не цепляться за призрак цветущей юности, которую, если постараться, ещё получится нагнать.
Это и есть причина, почему он сейчас, смелея с каждым мигом, целует своего мальчика так самозабвенно, взахлёб, забывая дышать. Ему хочется больше, хочется ещё и ещё, ему мало, ему страшно не успеть, недополучить, недодать. Но ведь это не последний день вместе, не последний шанс, так чего же бояться? Шинобу – безусловное понимание и принятие, Шинобу — солнце в форме человека, Шинобу теплее, чем котацу, чем набэ, чем пряный горячий шоколад в большой оранжевой кружке, он согреет, прижмёт к себе и никогда, никогда не оставит. И всё-таки Майои не хочет, боится отпускать его, прижимаясь, вплавляясь так крепко, будто от этого зависит жизнь обоих, и гонит изо всех сил от себя мысль о том, что это может быть не навсегда.
…Когда, наконец, их придавливает тяжёлым одеялом приятная, довольная усталость, они замирают в объятиях друг друга, тихо втягивают нагретый воздух.
— Маширо-сан скоро вернётся. – Майои тревожно ищет среди подушек и плюшевых зверей смартфон, потерявшийся где-то на беззвучном, щурится в экран, высматривая время. — Я… С-совсем забыл. Нужно было поставить будильник!
— Не паникуй, Майои-доно, — командует Шинобу, вернувшись ненадолго в амплуа главы клуба ниндзя. – Во-первых, его репетиция закончится только в семь. А во-вторых, он бы всё понял, если бы даже внезапно вернулся, пока мы тут… — он запинается, вспыхивает краской так, что Майои опаляет щёку, и ломано заканчивает фразу. — Пока мы тут.
«Не паникуй», «успокойся» и прочие подобные выражения не то чтобы хорошо действуют, только если их не произносит Шинобу. Уверенность в этом голосе железобетонная и в то же время лёгкая, не давящая, поэтому Майои соглашается и, чуть медля, откладывает смартфон в сторону. Прислушивается к своим ощущениям: рот горит, уставшие челюсти ноют, губы кажутся онемелыми и распухшими. Сердце всё ещё колотится, как сумасшедшее, а дыхание только-только восстановилось. Судя по цифрам на экране, которые он успел запомнить, прошло самое меньшее четыре часа.
Они четыре часа только и делали, что целовались, а кажется, что этого так мало!
— Я так боялся сначала, — доверительно сообщает Шинобу. Его лицо снова совсем близко, и Майои не может оторвать взгляда от его рта; мысли хороводят вокруг одного: поцеловать его снова, поцеловать его снова, поцеловать. — Но… На самом деле это совсем не страшно. Когда знаешь, что нужно делать, вообще бояться нечего. Мы ведь ещё давно хотели попробовать, да? Помнишь, мы тогда вместе ходили встречать рассвет?
О, Майои отлично помнит ту зябкую ночь, и звёзды в чистом высоком небе, и переслащённое какао, и объятия под мягким пледом. Кажется, именно тогда он понял, что его влюблённость необратима, бесповоротна, правдива — и на все сто процентов взаимна.
Забыть такое невозможно. Майои бережёт любое воспоминание, связанное с Шинобу, раскладывает их все по укромным местечкам памяти, хранит фотографии, записки, мелочи – даже фантики от съеденных вместе конфет, так что это порой перерастает в накопительство, но как же тяжело заставлять себя избавляться от очевидного мусора, если он содержит напоминание о проведённом вместе времени! Он бы и подаренные сладости не ел вовсе, а берёг как память, но по отношению к дарителю — да и к еде — такое просто неуважительно.
Они ведь правда тогда договорились попробовать снова, и вот, пробуют. Только теперь вместо звёзд цветная гирлянда, вместо высокого холодного неба – потолок комнаты общежития, и за задёрнутым окном кружит редкий снежок и ползут огни далёкого города, и еле слышно (спасибо неплохой шумоизоляции в здании Сэйсокана), доносится смех и беготня из комнаты этажом выше: Хииро-сан, кажется, отлично уживается со своими соседями. Эта добравшаяся до их кокона частичка внешнего мира сполна убеждает Майои, что всё происходящее реально. И почему так долго не получалось поверить в эту очевидную истину — в то, что его вот так взаправду, искренне и чисто, могут любить? Майои понятия не имеет.
Наверное, он сумасшедший.
«Я сумасшедший». — Он гладит мягкую щёку, закрывает глаза и ещё даже не телом, а только мыслью подаётся ближе. Его с готовностью целуют снова.
И самый-самый счастливый.