Work Text:
– Сколько вам платят, чтобы вы здесь гнали мотивационный кал? – Донни лыбится мрачной кровью, точно холодным потом, плетущимся по строгой скуле, блестит удушающей манией упрекнуть все и вся средь серой массы, вяжет узлами глотающие буквы и одергивает прилипшую на горбатой спине мятую рубашку, точно острием топора. Хватает микрофон – любовь поражает мозг, движет им до максимальной скорости на пульте управления под названием «бред» по мнению всего коллектива главных мразей на «балу» и всевышнего бога. Вы только гляньте – мальчиком правит страх, мальчик тонет в собственной пене, плескается отравленной святой водой в точно церкви, и близится к проповеднику добра и той самой искренней любви.
«Я думала, что когда ребенок в возрасте десяти лет мочится в постель – это абсолютно нормально! Но теперь мы готовы меняться»
Да где такое видано? Выставить позорищем и навесить клеймо «ссыкуна», лишь бы кресты в буквах на обложке свежей книжечки бывалого боженьки пестрили ярче в глазах заблудших душ, вроде инфантильной учительницы физкультуры – страх поражает мозг и Фрэнк хлопает по плечу, поражая мальчика на финиш. Разве можно жизнь делить на две равные части? А если яйца протухли – это тоже страх? Или же любовь, когда по яйцам бьет сексапильная девчушка, быстро скрываясь за углом затопленного корабля пиратом-предателем на таком «дружном» судне зеленых новобранцев?
Микрофон жужжит и скользит подобно кожаному ремню, что слетает со скованной ткани каждую пятницу, скользит и твердо стоит в дрожащей руке. Это тоже страх? Подскажите дяденька – страх ли дрочить на журналы, скрываясь перед матушкой скромненькой школьной литературой, или же любовь, когда либидо гнет и взвывает к заведенному мотору, заставляя убойную машину наконец глохнуть?
Донни движется хищным кролем, звенит осажденным в пятую клетку из почетных семи, голосом – а сигареты курить это страх? Любовь? А что насчет зависимости, или же кроме двух чувств на свете нет ни капли искры? Может, разукрасите, небось, мою печальную жизнь двоичным четным кодом, деля на два слога «неуд». А может, в анальное отверстие карточку засунете, аккурат вашей главной фанатке, что вывела небрежно «1» в моем дневнике за самовыражение на уроке физкультуры, где перво наперво мы прожигаем глаза, отчаянно вглядываясь заспанным астигматизмом в пелену цифровой коробки?
Я бы хотел трахнуть Динь-Динь, да, ту девочку из моей карточки. Свернуть бумагу на двое и проникнуть в ее кишечник орально-фекальным путем, давя на стенки, воздаваясь эболой в ее бедрах. Я бы хотел трахнуть Грэтхем, что ходит со мной парой и грядет в иной мир, которого я так и не достиг за свои семнадцать.
Смерть – страх?
Это героический поступок, а я герой, что отдаст миру отнюдь парочку новых законов трения об острую бумагу, а на уроках геометрии в пятом параграфе на странице двадцать восемь, на шестой строчке, сорок второй букве и двенадцатом предложении будет проповедовать новый мотив – Теорема Донни Дарко.
Д = Страх a /Любовь b = Смерть²
Я вношу новое чувство, я вношу новое величие, я расширяю алгоритм жизни, привнося циклы и условия. Попробуй найти С и Л, да только Я есть любовь в глазах пары отродий по типу меня. Я есть страх в глазах книги «Никогда не сдавайся», коллектива учителей и директора, что кусает в алый пот трещину на бархате, глотая SiO2 в убойный котел растворимости кислот. Катион – любовь. Анион – страх. Мой любимый урок – литература.
– Довольно с тебя, Дарко! Выведите его.
—
Страх отдается в легких пляжной мелюзгой – страх течет по венам, трещит в носу заглохшим мотором брошенной машины, бьется в горле, точно в горе. Меня заставили это сделать – так и хочется ожогом вывести на запятнанном кровью лбу, обжечься коварством и размазать пепел не по плитке, а по тонкому отрезку бледных губ. Мертвец курит каждую среду – никакой зависимости, да вот только сейчас вторник, а до конца света неполные двадцать.
Мрак режет горло, слепит искрящей бурей, давит на уши, кричит на артерии и блаженно растворяется при каждом вопросе «С кем ты разговариваешь?». Бурчание под нос точно бурление в венах, предсмертный бред и последний концерт перед распадом любимой группы – роса грядет в теле войной и не желает отдавать почетный страх, заменяя искусственной любовью. Искусство не искусственно – лишь творцы найдут смерть², уловят тончайшую иронию в простейшей формуле, в конце концов вычеркнув из программы, сжегши двадцать восемь страниц, приблизив конец света.
– Огоньку не найдется?
Донни оборачивается взволнованным вороном, и, заядло прокашлявшись, палит исподлобья на соловья, что крыльями осыпается на пыльную ступень. Паль стоит в носу и вором отшельником прячется в ледниковой рубахе – шестая сигарета дает знать прямо-напрямо, валяясь углом в девяносто градусов. Соловей подносит прах – память о страннейшем монологе развевается по стенам больной школы, нуждаясь в новой отмывке от всей людской грязи. Грязные кудри вьются веером и меркнут в сильных руках сидящего товарища-отродья – он тянет крыло и зовется Патриком, хвалит и рвется шикающим смехом на все крыльцо, смахивая прямой угол к черту – ничего в жизни так просто не работает, и даже самый сокровенный ангел в толпе низменных рабов – грешник среди заключенных в аду, скрывая от мира влечение к цветам настоящей жизни, самого сокровенного, но пожалуй, лет так до пятнадцати отроду. Донни раскрывает очи, симметрично падая в миндаль напротив – В̶е̶н̶е̶р̶а̶ Верона царит серой россыпью созвездий на выцветшем космосе и бывало рукой тяжелой похлопывает великого теоретика по сжатому от любви плечу. Лишь они знают тайну о боге, ангеле и книге. Патрик способен найти коэффициент a, b витает у раскрытых лазурных небес, погибающих от дыма нечисти и токсичного жара в груди. Патрик шуткует о всех зараженных в актовом зале, немногословно объясняясь вылетом из церкви, скитальцем слоняясь до самой ржавой истины, и Донни прячет взгляд. Сигарета к губам и океан к облакам – хорошо ли сочетается каштановый с голубым? Какой закон применить к нахождению сотни огней в ледниковой пещере во главе с пингвином? Скользи и плыви – а бык с тем самым пингвином достигли истины? Родители наверняка расскажут.
Мать нагромождено хлопает дверью машины и охает при виде п̶с̶и̶х̶а̶ сына, закатывая глаза от предстоящей часовой лекции в кабинете директора, пожалуй, уже пятой на неделе. Патрик бросает краткое «увидимся», тушит сигарету о ступень, и вместе с ней Донни тлеет – Венера так же растворяется в дымчатых облаках, стоит звездному праху разбиться о орбиту-плитку?