Chapter Text
Я вскочил, испытывая чувство невосполнимой потери. Шут разорвал связывающую нас нить Силы, которая даже в долгие годы разлуки, будучи донельзя тонкой и почти неощутимой, самим своим существованием дарила мне утешение в минуты острого одиночества. Совсем недавно она была прочна, как никогда, и соединяла нас так крепко, что Шут ощущался практически продолжением меня, а при соприкосновении и вовсе становился мной, в то время как я — им. Теперь же я ощущал себя таким потерянным, беззащитным и несчастным, как если бы вдруг разом оглох и ослеп, и знал, что это навсегда, и потерянному не суждено когда-либо ко мне вернуться. Шут сделал это так бесцеремонно, даже не думая спрашивать моего на то согласия, что я не мог не разозлиться. Мне казалось, будто он меня предал. Он не имел права так односторонне отнимать у меня то, что принадлежало нам обоим. Я хотел наорать на него, хотел так же грубо и не считаясь с его мнением и чувствами схватить его за руку и приложить его пальцы обратно к тому месту на моём запястье, где совсем недавно были серебристые следы. Мне так хотелось это сделать, что я едва не поддался этому порыву, но одного взгляда на его несчастное лицо, которое он поспешно отвернул от меня, скрывая слезы, мне хватило, чтобы опомниться и вспомнить о том, что произошедшее причинило боль не только мне, но и ему тоже.
— Я просто устал, — сказал Шут дрожащим голосом. — Просто устал. Вот и всё. Пожалуй, мне лучше прилечь.
В мое сознание вдруг пробился Олух, а за ним и Чейд. Не особо вслушиваясь в их слова, я сказал обоим, что сегодня вернуться не смогу, а на все вопросы отвечу завтра, после чего сразу же поднял стены, отгораживаясь от любого вмешательства в моё сознание. Их проблемы определенно смогут немного подождать.
— Шут… — тихо позвал я, но он не ответил. Либо и правда выдохся из-за нашей беседы и уснул, либо делал вид, потому что не хотел или не имел сил продолжать этот разговор. Впрочем, мне и самому нужно было остыть и как следует всё обдумать. Я не был согласен с решением моего друга и собирался его оспорить, но мне нужно было найти подходящие слова.
Я глубоко вздохнул, заставив себя успокоиться, а потом стянул с постели Шута одеяло и, присев справа от него, плотно завернул в одеяло нас обоих, справедливо решив, что так ему однозначно будет теплее. Глаза моего друга открылись и удивленно уставились на меня, но я лишь отвернулся к очагу, взяв его за руку. Шут тут же торопливо спрятал подальше левую, очевидно опасаясь того, что я попытаюсь вернуть нашу связь. Я не собирался этого делать. Или, по крайней мере, пока не собирался.
— Ты, очевидно, обдумывал и тщательно готовил свои доводы всё то время, пока меня не было. А может даже начал размышлять над этим еще задолго до того, как я ушел с Олухом через колонну, — начал я, не глядя на Шута. Я и без того знал какое выражение на его лице увижу. — Теперь же ты просто взял и вывалил их на меня, не встретив достойного сопротивления. Ты и без того в разы красноречивей меня, а тут у тебя еще было время подготовить свою речь, в то время как я совсем не ожидал подобного разговора. Тебе не кажется, что решать всё столь односторонне, даже не дав мне возможности как следует обдумать мои ответы на твои аргументы, несколько нечестно?
Шут стыдливо отвёл глаза, но ничего не ответил. Его ладонь в моей слегка подрагивала, а вид оставался всё таким же несчастным и бесконечно усталым.
— Отдыхай, — сказал я уже гораздо мягче. — Я останусь здесь и обдумаю твои слова, а завтра мы поговорим. И ты выслушаешь всё, что я пожелаю тебе сказать, как я выслушал всё то, что ты сказал сегодня мне.
Шут явно не хотел ничего обсуждать. Он уже всё решил и считал, что тянуть агонию и дальше не имеет смысла. Так будет только больнее для него. Но мои упреки достигли цели, и он послушно кивнул.
— Хорошо, Фитц. Ты имеешь на это право.
Как уже бывало раньше, Шут снова поставил справедливость выше собственных чувств. Конечно же, он думает, что мои слова ничего не изменят, но высказаться он мне позволит.
Я больше не стал ничего говорить, только продолжал держать его ладонь в своей и согревать её своим теплом. Поняв, что на сегодня разговор действительно закончен, Шут постепенно успокоился и позволил себе расслабиться. Физически он выглядел несколько лучше, чем когда я видел его в последний раз, но лишь недавно отступившая лихорадка, вкупе с не до конца зажившими ранами на его теле, провоцировали слабость и быстрое утомление, поэтому прошло не так много времени, и его налитые свинцом веки окончательно опустились, а голова неосознанно завалилась мне на плечо.
Какое-то время я позволял себе ни о чем не думать, умиротворенный тихим сопением Шута у меня на плече и ощущением такой простой и незамысловатой близости. В груди по-прежнему болезненно ныло от появившейся там пустоты из-за того, что я больше не чувствовал его так полно как прежде, но его столь близкое присутствие рядом и физический контакт немного успокаивали эту боль и позволяли предаться иллюзии, что всё еще не совсем потерянно. Что я его не потеряю.
Немногим позже я расстелил постель Шута поближе к очагу, аккурат рядом с тем местом, где он до этого сидел, и умудрился уложить его на бок, спиной к огню, не разбудив. Потом опустился с другой стороны от него и, как делал это неоднократно после его воскрешения, осторожно прижал к себе за плечи. В такой позе вернувшийся Прилкоп нас и обнаружил.
С некоторым удивлением я понял, что мне почти всё равно. Прежде наличие свидетеля подобной сцены заставило бы меня сгореть со стыда и начать оправдываться, но сейчас я ощутил лишь лёгкое смущение, и то с некоторым запозданием, поначалу вообще ничего компрометирующего в нашем положении не узрев. По старой привычке я всё же открыл было рот, чтобы хоть что-то сказать застывшему наблюдателю, явно не ожидавшему, что наш разговор закончится подобным образом, но выражение удивления в глазах Черного Человека вдруг сменилось грустным пониманием, и он поспешил сам меня успокоить:
— Ты его Изменяющий, — сказал он так, будто сам этот факт объяснял всё и служил достойным оправданием чему бы то ни было, а потом всё же попытался выразиться конкретнее, ломанными фразами, насколько ему хватало знания понятного мне языка: — Связь между Белым Пророком и его Изменяющим бывает разной, но… это всегда что-то особенное… — Прилкоп задумался, пытаясь подобрать правильные слова, и в итоге добавил: — Выше любых правил и вне всяких границ.
Я не знал, что ему ответить, но Прилкоп и не ждал моего ответа, а просто лег спать на освободившуюся кровать, прихватив собственные постельные принадлежности, и снова оставил меня наедине с собственными мыслями.
Его слова натолкнули меня на один важный вопрос: неужели то, что имело место между мной и Шутом, было лишь следствием того, что мы были Белым Пророком и Изменяющим? И наша глубокая привязанность друг к другу — неужели она существовала лишь из-за предопределения и связавшей нас во имя великой цели судьбы? Любил ли меня Шут только поэтому? Любил ли я его по той же причине, пусть сознательно и не ощущал этой связи в силу отсутствия у меня дара предвидения?
Я вертел эту мысль и так и эдак, но не мог сказать с уверенностью, существовала ли настоящая взаимосвязь между глубиной наших отношений и тем, кем мы были в вопросе нашего предназначения. Я знал лишь, что Шут важен для меня. Что мне нравились его шутки, кривляния и манера говорить с некоторой долей насмешки, и то, как он всегда меня слушал и поддерживал советами, даже когда было очевидно, что я веду себя как идиот. Мне нравилось смотреть, как он работает, создавая потрясающие предметы из обычных и непримечательных кусков дерева; как, задумавшись, что-то напевает себе под нос; как украшает пространство вокруг себя, превращая обыденность в волшебную сказку; да даже то, с каким удовольствием и воодушевлением наряжается, воплощая неповторимые образы, и при этом весь светится-светится-светится… Мне нравится, как он говорит, и нравится когда устало молчит, уютно раскинувшись на полу у камина рядом со мной или усевшись в очередной немыслимой и неудобной для другого человека позе в кресле, и не пытается ничего из себя выдавить, позволяя себе расслабиться и побыть немного несовершенным в моих глазах. Мне нравится быть рядом с ним, и то, каким завершенным я ощущаю себя в его обществе. Шут — мой самый лучший друг и он нравится мне потому что он такой, какой он есть, а не потому что он Белый Пророк и вечно спасает мир, хотя его доброта и милосердие тоже не могут не вызывать во мне восхищение. В нём есть то, чего мне всегда не хватало, и чем мне хотелось бы обладать. Может именно поэтому я никогда не мог воспринимать его как обычного друга — он всегда был чем-то большим. Он дополнял меня, был частью меня, пусть осознать это как следует я смог лишь недавно. А теперь он меня навсегда оставляет…
Не буду спорить, в его доводах был определенный смысл. Как бы я ни пытался, но я просто не смогу усидеть на всех стульях разом и при этом никого не обидеть и не ущемить. У меня всё еще есть долг перед Дьютифулом и Кетриккен. Я не могу просто взять и исчезнуть, бросив их на произвол судьбы. Ну, или, по крайней мере, до тех пор, пока принца не коронуют — моё тайное «царствование» всё равно не продлится дольше. Так же есть Неттл, и пусть отцом мне ей в любом случае уже не стать, мне всё же хотелось бы познакомиться с ней поближе. А еще Пейшенс: я только-только снова появился в её жизни, и было бы бесчеловечно вдруг взять и исчезнуть, так толком ничего не объяснив ей. Да и соскучился я по ней за эти годы, чего греха таить. Шут был прав, говоря, что я должен к ней вернуться.
И он так же говорил, что я должен вернуться к Молли…
Перед тем, как Баррич погиб, я дал ему обещание позаботиться о его детях, а это значит, что и встреча с Молли неизбежна. Придётся увидеться с ней и объяснить ей всё, насколько это вообще возможно, и попросить прощения за моё поведение в прошлом и за то, что столько лет прикидывался мёртвым — уж это я ей точно задолжал. Знаю, мои извинения мало стоят, но они должны прозвучать. И с детьми я обязан ей помочь.
Но вот относительно моих робких надежд на возвращение к ней в полном смысле этого слова, которое посулил мне Шут, я теперь немного сомневаюсь. Да, в прежние годы я неоднократно думал об этом. А когда Девушка-на-драконе вернула мне отринутые когда-то чувства, в какой-то момент мне показалось, что ничего правильнее и естественнее, чем возвращение к ней и быть не может, настолько меня переполнил юношеский пыл, вскруживший мне голову. Вот только с тех пор минуло несколько дней, эмоции немного улеглись и эта идея уже не кажется мне такой правильной и лишенной рисков и изъянов. Конечно, что-то во мне хочет снова её увидеть, дать ей знать, что я жив, и посмотреть, что из этого выйдет. Проснётся ли во мне всё то, что я когда-то к ней испытывал? Будет ли у нас всё так прекрасно, как мне мечталось? А может я все эти годы лишь идеализировал возможную совместную жизнь с ней?
Я правда любил эту девушку давным-давно, сильно и очень страстно, со всем пылом тех лет и бурлящих во мне тогда чувств. И расставание с ней больно ударило по мне, я дико хотел к ней вернуться, всё исправить и зажить так, как мы мечтали когда-то. Мне нравилось вспоминать о ней и думать о том, как всё могло бы у нас сложиться, если бы я вернулся, и как мы вместе воспитывали бы нашу дочь. Я думал об этом одинокими вечерами, живя в затворничестве с Ночным Волком, отгородившись от всего мира. Отказавшись от жизни и возможности завести настоящие отношения и семью, я только и мог, что лелеять свою боль по упущенной воображаемой жизни и невозможности обрести личное счастье. В этом мы с моим братом, пожалуй, были схожи. В той стае, в которую он чуть не сбежал от меня, была волчица, которая его заинтересовала. Но отказавшись от идеи обрести стаю и решив разделить жизнь со мной, он отказался и от нее тоже. И так мы вдвоем прожили пятнадцать лет, только друг с другом, и в тайне горестно вздыхая по тому, чего оказались лишены.
А потом появился Шут. Он выдернул меня из того болота самобичевания и уныния, в котором я погряз, встряхнув и напомнив о том, кем я был. Шут вернул меня к жизни, и когда она снова завертелась и забурлила вокруг меня, признаться, у меня уже не оставалось времени на прежние глупости. Если хорошенько подумать и быть с собой до конца откровенным, с тех самых пор мои мысли гораздо реже возвращались к Молли. Я вспоминал о ней порой, но чаще это было из-за её взаимосвязи с Неттл, вторгавшейся в мои сны, а не из-за нее самой по себе. Я куда больше думал, вспоминал и говорил с Неттл о самой Неттл, Молли же… её однозначно стало меньше, а уж пустых мечтаний о нашей возможной совместной жизни почти и не осталось, и если они и возникали, то, возможно, скорее по привычке, чем из истинного желания или наличия на то истинной потребности.
Недавний всплеск чувств и воспоминаний из далекой юности вернул мне частичку прежнего себя и на какое-то время по своей яркости и новизне затмил всё остальное, и тогда мне подумалось, что дело было в этом. Что мои чувства к Молли ослабли и не вызывали во мне прежнего огня лишь потому, что я заключил их в камне, а теперь-то всё встанет на свои места. Но сейчас, когда всё немного улеглось и этот потерянный кусочек занял в моей душе положенное ему место, я с удивлением обнаружил, что на самом деле это лишь маленький, очень маленький кусочек моей нынешней личности. И пусть та любовь и была настоящей и сильной, но это было тогда, в далекой юности, когда и я, и Молли, были другими людьми. Мы оба претерпели кучу изменений за эти годы. Я больше не тот мальчишка, которого она любила, но по-настоящему никогда не знала из-за всего, что я скрывал от неё, да и она, наверняка, уже не та девчушка с расквашенным носом и красными юбками. Это взрослая женщина, мать семерых детей и вдова очень хорошего человека. Нас теперь разделяет пропасть длиной в шестнадцать лет. Как я могу быть уверен, что эти люди, которыми мы стали, смогут полюбить друг друга как когда-то любили те два молодых человека? Да, я мог бы попытаться, и любопытство правда тянет меня это сделать. Вот только… готов ли я заплатить за эту попытку частью моей души? Той самой, что сейчас тихо спала практически на моей груди.
Спину Шута согревало одеяло и жар от очага, а грудь и руки — тепло моего тела, и, мне кажется, поэтому кошмары пока еще не потревожили его. Стоило ему хоть немного замерзнуть, и ужасные воспоминания о том, как он умирал в мучениях, трясясь от холода, упорно лезли в его сознание, заставляя метаться от ужаса и молить о пощаде, из-за чего он просыпался множество раз за ночь. Когда же ему было тепло, это происходило значительно реже, пусть тепло и не спасало его от кошмаров полностью. Я был только рад его согреть и подарить хоть недолгое отдохновение от боли и страха, что ему пришлось пережить. Шуту предстоял еще долгий путь к исцелению, и я не хотел оставлять его брести по этому пути в одиночестве. Он же планировал сбежать от меня и справляться со всем самостоятельно.
Свет от огня окрашивал его золотистые волосы, придавая ему отблески красного. Я же завороженно смотрел на него, и моё сердце сжималось от болезненной нежности по отношению к этому такому хрупкому сейчас, но безумно храброму человеку, которого я почему-то всегда стремился защищать и оберегать, но от самого страшного так уберечь и не смог. Шут знал, что его ждало на этом чёртовом острове, знал, что умрет, и что будет невыносимо страдать при этом. Знал, но всё равно пришёл, чтобы выполнить свою миссию. И как бы ни выло и ни корчилось в муках его достоинство из-за того, что страх и боль заставили его делать и говорить перед смертью, на самом деле ему нечего было стыдиться. Само его нахождение здесь, учитывая знание исхода, было проявлением необычайного мужества. Я знал, что по-настоящему смелый не тот человек, что не испытывает страха, а тот, кто наступает ему на горло, делая то, что считает нужным и правильным даже когда его трясёт от ужаса. И плевать, о чем он молил своих мучителей в предсмертной агонии — это его никак не характеризовало и не меняло истину.
Смотря на него сейчас, измученного и ослабленного, я как никогда четко осознавал, насколько сильно им восхищаюсь. Силой его духа и упорством, его бесконечным милосердием и умением по-настоящему сострадать, его бесконечной верностью, и такой чистой и безграничной любовью, равных которым я никогда прежде на себе не испытывал. Я даже вдруг понял, отчего раньше так легкомысленно отнесся к его чувствам и свёл всё к грубому отказу делить с ним ложе. На самом деле я просто не мог поверить, что кто-то способен испытывать ко мне нечто столь сильное и глубокое, столь необъятное. Мне было проще сказать себе, что дело в банальном постельном интересе, оскорбиться по этому поводу и отмести в сторону, как нечто недостойное. Осознать, что кто-то, тем более, столь потрясающий и неповторимый как Шут, может любить меня всем сердцем, настолько, чтобы, даже не попытавшись добиться взаимности, отступить в сторону и просто заботиться обо мне и любить со стороны, игнорируя собственную душевную боль — было совсем уж немыслимо.
Теперь же он больше не хотел отходить в сторону и наблюдать за тем, как я строю свою жизнь без него, и решил и вовсе уйти. Если мои недо-отношения со Старлинг и Джинной Шут еще как-то мог выносить, то воссоединение и семейную жизнь с Молли — навряд ли. И пусть перечисление причин своего ухода он начал с вопросов моей безопасности и неопределенности будущего из-за его в моей жизни присутствия, размышляя над его словами в эту длинную ночь, я понял, что сильнее всего его беспокоило не это. Он желал мне счастья и не хотел ставить меня перед тяжелым выбором, но и сам был не в силах выносить того, что, как он думал, мне предстояло.
В том будущем, которое Шут видел, он был мёртв, и, пожалуй, случись и вправду так, я, наверное, в итоге поступил бы согласно его видению рано или поздно. Если бы Шут умер, мне не осталось бы ничего, кроме как приняться выполнять все возложенные на меня обязательства, чтобы не свихнуться от горя. И тогда, сначала погрязнув в помощи Дьютифулу, Кетрикен и Чейду, а потом взяв на себя ответственность за детей Баррича и Молли, не исключаю, что со временем я мог бы втянуться в это и попытаться вернуть отношения с ней в стремлении заполнить хоть немного ту зияющую пустоту, что осталась в моей душе после потери Ночного волка и Шута. Может, в конце концов, всё и правда сложилось бы так, как Шут предвидел, и я обрел бы какое-то умиротворение.
Но Шут жив. И как бы он ни пытался устроить всё таким образом, будто это не так, сути это не меняет. Я знал, что он жив, и был невероятно счастлив, что это так. Мне было больно за него и я глубоко сожалел, что он страдает от ужасающих воспоминаний, но я не мог не радоваться тому, что мне удалось его вернуть. Эта радость насквозь эгоистична — в противовес Шуту, который делал всё ради меня и моего блага, не раздумывая жертвуя собственными чувствами, я отказывался терять его ради меня самого. Возможно, ему было бы проще с концами умереть, выполнив своё предназначение, и избавиться от мучений. Я же вернул его в этот бренный мир, вынудив снова столкнуться с болью, неизвестностью в отсутствии его дара, а еще необходимостью отречься от человека, которого он любил. А этот самый человек еще и осложнял ему эту задачу в силу собственного эгоизма.
Муки совести и размышления о том, как мне стоит поступить, терзали меня, по ощущениям, до самого утра. В итоге усталость всё же сморила меня, и я забылся сном, зарывшись носом в золотистые волосы друга, лишь самую малость не дотянув до рассвета.
Разбудило меня несмелое копошение Шута в моих руках и его попытки незаметно отстраниться. Инстинктивно я прижал его к себе лишь крепче. Его обычно холодное тело от тепла моего собственного не могло не согреться, и теперь ощущалось очень уместно и уютно в моих объятиях. Размыкать их совершенно не хотелось.
— Фитц, пусти, — тихо сказал Шут, поняв, что я проснулся.
— Поспим еще немного, — попросил я сонно. По ощущениям, мне удалось поспать едва ли пару часов, а до этого я двое суток бодрствовал, так что просыпаться мне совершенно не хотелось.
Шут вздохнул.
— Мне нужно выйти по нужде, — сказал он настойчиво и с крохотной долей прежнего ехидства в голосе.
Я недовольно застонал.
— Отпущу, если пообещаешь сразу вернуться и лечь обратно, — ответил я, так и не размыкая рук и не открывая глаз.
— Ладно, — выдохнул Шут после того, как предпринял еще несколько попыток высвободиться самостоятельно.
Стоило отпустить его, как он довольно быстро и в меру ловко вскочил и, одевшись потеплее, прошлёпал на улицу. В ожидании его возвращения я не позволил себе снова уснуть и даже неохотно приоткрыл один глаз и обернулся через плечо, проверяя наличие Прилкопа в хижине. Кровать его оказалась заправлена, а его самого видно не было. Удовлетворенно вздохнув, я снова прикрыл глаза, прислушиваясь.
Если бы дверь в силу своей древности немного не скрипела, Шуту удалось бы, как обычно, зайти совершенно бесшумно и, кто знает, может даже уклониться от данного мне слова. Впрочем, на его честность я сейчас не рассчитывал, поэтому не постеснялся ему о нем напомнить.
— Я думал, ты уже уснул, — проворчал Шут, очень осторожно укладываясь на спину немного поодаль от меня.
Я сам придвинулся к нему и перекинул руку через его грудь.
— Опять холодный, — вздохнул я с каплей недовольства.
— Ну так и не трогай, если не нравится, — заметил Шут.
Голос его, вроде, звучал безразлично и спокойно, но я уловил в нём и нотки горечи. Сонливость стала понемногу улетучиваться.
— Я не сказал, что не нравится. Беспокоюсь, что ты мерзнешь.
Шут не нашелся, что на это сказать, и затих. Он не сделал и малейшей попытки ни как-то ответить на объятие, ни увернуться, а просто неподвижно замер, тихо дыша. Но участившееся сердцебиение, которое я ощущал под своей рукой, ему скрыть не удалось. Я мысленно вздохнул еще раз и чертыхнулся. Хотелось бы мне еще немного поспать и отложить этот непростой разговор до тех пор, пока все мысли не встанут на место, но это будет жестоко по отношению к уже начавшему себя накручивать Шуту, которого, уличный холод, видимо, взбодрил настолько, что уснуть у него уже не получится.
— Я обдумал всё, что ты вчера говорил, — сказал я, разлепив, наконец, веки, и обратив свой взор на него. Шут едва заметно вздрогнул и посмотрел на меня. — И я всё еще не согласен с твоим решением.
Шут прикрыл глаза, пряча вспыхнувшее в них облегчение пополам с горечью. Заметив, что я больше ничего не добавляю, спустя несколько тихих вдохов и выдохов он снова уставился на меня и настойчиво заявил:
— Ты сказал, что намерен подумать над аргументами. Я слушаю.
Его строгий голос и немного вздернутая бровь заставили меня криво улыбнуться.
— С аргументами ты начнешь спорить, так что лучше я предложу свой вариант развития событий.
Обнаружив недоверчивый прищур янтарных глаз и полное молчание со стороны Шута, я продолжил:
— Через несколько дней, когда тебе станет лучше, мы отправимся через колонну к Камням-Свидетелям. Я незаметно проведу тебя в Олений замок, где мы проведем пару недель, до тех пор, пока не вернутся Дьютифул и Чейд. Потом, как только улажу самые насущные вопросы, мы можем покинуть замок и обустроиться где-нибудь неподалёку. Тогда тебе не придётся слишком скрываться, опасаясь кредиторов Лорда Голдена, а я буду иметь возможность возвращаться в замок в случае чего, и временами навещать Пейшенс и Неттл. Круг Дьютифула сейчас достаточно сплочен и обучен, а к времени нашего с тобой отъезда из замка, я, думаю, успею подтянуть до приемлемого уровня и способности Неттл — она очень талантливая и способная девочка, — так что у нас не будет острой необходимости всегда находиться рядом друг с другом, и мы вполне сможем продолжать совершенствоваться на расстоянии. Однако, я пока не могу уехать далеко от принца и должен поддерживать его по крайней мере до его коронации, а еще… — тут я немного замялся перед тем, как перейти к самой сложной и неоднозначной части. Шут недоверчиво смотрел на меня, но не перебивал. — Я свяжусь с Молли. Я задолжал ей объяснение и извинение, и, к тому же, дал Барричу обещание, что позабочусь о его детях — я должен его сдержать.
— Фитц… — начал было Шут, но я не дал ему продолжить:
— Я узнаю, чем и как могу ей помочь, и сделаю всё, что в моих силах. Половина её с Барричем сыновей уже довольно взрослые, поэтому, в крайнем случае, это займет у меня лишь несколько лет, пока старшие не смогут как следует поддерживать младших. А может они и не будут особо во мне нуждаться, ведь королева пожаловала их семье имение Пейшенс в Ивовом Лесу, но пока я не убежусь, что это так, я не смогу уйти с тобой… Я знаю, что прошу о многом, но ты говорил, что жизнь Белого Пророка гораздо длиннее, чем у обычного человека — Прилкоп тому живое доказательство, — поэтому смею надеяться, что несколько лет не сделают большой погоды в выстроенных тобой планах… Ты сможешь снова заняться изготовлением игрушек или украшений, или чем только захочешь, но, пожалуйста, Любимый, останься со мной, пока я всё не улажу. А потом, если ты пожелаешь вернуться в свою школу и сделать то, что наметил, я отправлюсь туда с тобой и помогу тебе, чем смогу.
Лицо Шута болезненно дернулось от звучания собственного имени, навевавшего теперь плохие воспоминания, но мои слова, похоже, укололи его гораздо больнее.
— Нет, Фитц, я же говорил тебе — так нельзя. Ты должен прожить свою жизнь, как тебе суждено, и я не хочу отбирать это у тебя. Я не могу, понимаешь?
— Ты когда-то говорил, что, несмотря на твой юный облик, на самом деле ты гораздо старше меня. Возможно это и правда так, но это не означает, что я ребенок. А раз уж я взрослый человек, то и решения способен принимать самостоятельно — не ты делаешь это со мной или отбираешь у меня что-то, а я сам решаю, что я готов отдать и от чего я готов отказаться, а от чего — нет. И отказываться от тебя я не согласен.
— Но как же Молли? Ты ведь всегда её любил, неужели ты даже не попытаешься вернуть её? — ошарашенно спросил Шут.
— Любил. Когда-то давно и в самом деле любил, — согласился я. — Потом же я любил в основном воспоминания о ней и о том, что между нами было. А когда Девушка-на-Драконе вернула мне целостность, я даже на какое-то мгновение и правда подумал, что до сих пор её люблю, так сильно всколыхнулись во мне былые чувства и переживания. Но стоило моему сознанию немного проясниться, я вдруг понял, что ни то, что я испытываю к ней сейчас, ни то, что я испытывал к ней когда-то, не сравнится с тем, что я чувствую по отношению к тебе, и с тем, как сильно боюсь тебя потерять… Я знаю, что ты любишь меня сильнее, чем я тебя. Прости меня за это. Я правда не знаю, дело ли в том, что ты Белый, а потому я, как человек, просто не способен любить так же сильно, как можешь это делать ты, а может в том, что ты — это ты, а я такой ограниченный и эгоистичный… но, даже если так, я хочу чтобы ты знал, что я люблю тебя больше, чем кого-бы то ни было в своей жизни, и я очень надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы ты позволил мне остаться рядом с тобой.
Шут растерянно взирал на меня, не в силах поверить тому, что я ему сказал. В его взгляде смешались глубокое изумление и робкая надежда, но выражение горечи и тоски не спешили покидать уголки его губ. Я приподнялся на локте, чтобы лучше разглядеть его лицо и не упустить ничего из того, что может на нём промелькнуть. Я боялся, что он не поверил мне, и в то же время боялся, что поверил, но не сочтет сказанное достаточным, чтобы переменить своё мнение, и в итоге всё равно покинет меня, оставив еще более потерянным и несчастным, чем если бы сделал это до того, как я успел осознать насколько он на самом деле дорог мне. Не то чтобы я не знал этого раньше, но всю глубину собственной привязанности я смог осознать лишь по-настоящему потеряв его, причем дважды. Сначала, когда он умер и мне показалось, что я умер вместе с ним, настолько огромной и необъятной была пустота, поглотившая мою душу, а потом, когда он решил окончательно и бесповоротно разорвать связь между нами и я вдруг четко увидел развилку на своем пути и необходимость выбрать, какой дорогой я хочу идти. Дорога без него показалась мне до того болезненной и неправильной, что озарение не заставило себя долго ждать. Я понял, что выбор на самом деле даже не стоит, и я буду последним из глупцов, если потеряю самого близкого человека ради каких-то нереалистичных и несбыточных фантазий.
— Фитц, ты можешь пожалеть об этом, — с трудом найдя в себе силы и нужные слова, хрипло выдавил Шут. — Но будет поздно.
— Не знаю, случится это когда-нибудь или нет, — честно ответил ему я. — Но знаю, что потеряв тебя, пожалею об этом наверняка.
Лицо Шута исказила гримаса боли и сострадания.
— Прости, Фитц. Я вообще не хотел ставить тебя перед выбором. Не хотел, чтобы тебе пришлось от чего-то отказываться из-за меня.
Он зажмурился и досадливо отвернулся.
— Тогда тебе не стоило и вовсе поднимать эту тему, а просто вернуться со мной! — несколько запальчиво бросил я, раздраженный такой реакцией.
Не этого я ожидал в ответ на своё признание, самое искреннее из всех, что я когда-либо делал, и так беззащитно обнажившее мою душу перед ним. Некстати вспомнилось, как я сам когда-то отреагировал на его признание, обращенное ко мне, и как отвратительно ранил его в ответ, и собственная досада и обида резко схлынули. Я решил предпринять еще одну попытку его убедить. Попытку отчаянную и бездумную, и наверняка очень глупую, но сейчас не было времени размышлять или сомневаться.
Шут отозвался потрясенным вдохом, когда мои губы накрыли его. Нежная кожа его щеки под моей ладонью совсем не напоминала мне мужскую, а мягкость и прохлада его губ ощущались приятно и свежо, как морозный чистый воздух или морской бриз. Я не был излишне настойчив и не пытался завладеть его ртом, я целовал его нежно, лаская губы и лишь аккуратно пробуя их на вкус. Шут часто дышал и неуверенно заторможено отвечал, то ли сомневаясь, стоит ли вообще это делать, то ли боясь спугнуть меня лишним движением. Не знаю, был ли в такой предосторожности смысл. Поначалу я и сам немного испугался того, что для пущей убедительности решился сделать, и немного опасался, что испытаю что-то, что заставит меня отскочить от Шута, и тем самым окончательно всё испортить, поэтому был крайне осторожен, но мои опасения оказались совершенно излишни. Небо не разверзлось над нами, ничего даже отдаленно похожего на отвращение я не почувствовал, и я всё еще любил его ничуть не меньше, чем до этого. А целовать… целовать Шута было совсем не неправильно и даже приятно.
Как оказалось, Лишенный запаха отнюдь не оказался Лишенным вкуса, его губы отдавали легкой сладостью и небольшой морозной перчинкой, и мне понравился этот вкус. Настолько, что я даже немного увлекся, пытаясь его как следует распробовать. И да, ради этого я не постеснялся скользнуть языком в его рот, хотя изначально вообще не намеревался заходить так далеко. Осознав, что сделал, я немедленно заставил себя разорвать поцелуй.
Шут тяжело прерывисто дышал и невольно облизнул поблескивающие влажные губы. Заметив, что я проследил за этим жестом взглядом, он немного смутился, но быстро взял себя в руки и, отдышавшись, произнес:
— Если это шутка, то очень жестокая, Фитц.
— А если это не шутка?
— Тогда еще хуже, — выдохнул Шут, сверля меня пристальным взглядом. — Ты не должен переступать через себя и заставлять себя делать нечто подобное.
— Это не было чем-то сложным или неприятным, — возразил я с улыбкой. — И мне даже понравилось.
Шут не поверил. Его глаза возмущенно сузились, и он насмешливо и цинично бросил:
— Неужели ты станешь утверждать, что вдруг взял и пересмотрел свои взгляды на этот счёт?
О, у него были основания для недоверия. Не далее, как вчера, я упоминал о том, что не собираюсь становиться его любовником. Точнее, тогда это было не совсем утверждением — скорее вопросом, адресованным ему с целью понять, это ли то, чего он хочет от меня, и почему отказывается остаться со мной, но всё же мой вопрос прозвучал как отказ, ведь ранее я утверждал это со всей категоричностью. Поэтому мой поцелуй его не убедил, а только заставил переживать, что я совершаю над собой насилие ради того, чтобы его удержать.
— Не стану, — покорно ответил я. — Но то, что я сделал, не было чем-то плохим или вынужденным. Однако, буду честен, я пока не уверен, смогу ли, и захочу ли когда-нибудь зайти дальше в этом смысле… — Я длинно выдохнул, собрался с мужеством, а потом продолжил: — Ты сказал, что всегда хотел заполучить, главным образом, моё сердце, а не тело. Поэтому, если тебе и правда может быть достаточно лишь этого… я с радостью отдам его тебе.
— Но… — растерялся Шут, разом лишившись напускной язвительности и уверенности. Он осторожно коснулся мой щеки и смотрел мне в глаза так внимательно и неотрывно, будто пытался разглядеть там малейшие признаки обмана или нерешительности. Я не смел отвести взгляд. — Ты уверен, Фитц? Ты уверен, что можешь отдать его мне?
— Я не знаю никого, кто сберег бы его лучше. И никого, к кому оно тянулось бы сильнее, чем к тебе. Мы едины, Любимый. Только с тобой я чувствую себя по-настоящему на своём месте и настолько близко к тому, что называют счастьем, насколько это вообще возможно для меня. Кто знает, может это значит, что оно уже твоё, а я не удосужился это понять?
Собственные слова и их непривычная и ничем неприкрытая откровенность немного смутили меня, но я заставил себя их произнести хотя бы раз, чтобы Шут понимал насколько хорошо я всё обдумал и осмыслил для себя. Это была долгая ночь, полная сомнений и попыток найти решение, правильное не только на уровне рассудка, но и на уровне чувств. Выбор дался мне совсем нелегко, потому что так или я иначе я должен был хоть от чего-нибудь, да отказаться, но любое решение, приходившее мне на ум, где Шута в моей жизни больше не было, ранило меня настолько, что не осознать правильность нынешнего решения я попросту не мог. Лишь приняв его и обдумав как следует все аспекты, которые могли бы устроить нас обоих, я смог испытать облегчение, и оно было до того сильным и освобождающим от самых болезненных из моих тревог, что все сомнения разом развеялись. Если Шут согласится на то, что я ему предлагаю, и не станет настаивать на том, к чему я не готов, сделанный выбор точно не вызовет у меня каких-то особых сожалений.
— Ты предлагаешь мне гораздо больше, чем я когда-либо надеялся от тебя получить… — сказал Шут срывающимся голосом, и заморгал так часто, что я понял: он всеми силами пытается не дать волю слезам. Я решил облегчить его метания и прикрыл глаза, а потом прижался к его лбу своим, до боли знакомым и родным нам обоим жестом, и тогда он счастливо всхлипнул, проиграв начатую с самим собой битву окончательно, но я не стал как-либо показывать, что заметил это.
Много позже я отстранился, окинул взглядом его порозовевшие влажные щеки и растрёпанные волосы, в который раз восхитился его необычной красотой, не померкшей даже из-за болезни и не сошедших до конца синяков, и, поддавшись порыву, чмокнул его немного покрасневший от плача нос, после чего, наконец, опустился рядом. Рука, на которую я всё это время опирался, успела нещадно затечь.
Шут тут же перекатился на бок, лицом ко мне, и неуверенно улыбнулся.
— Я могу считать твоё молчание за согласие последовать моему плану? — спросил я, приобняв его за талию. Он пока ни на что не соглашался, и я не мог быть до конца уверен, что в итоге он всё равно не поступит так, как уже решил, поэтому не собирался отцепляться от него как минимум до тех пор, пока не услышу от него обещание остаться со мной.
— Считать ты можешь что угодно, но лишь озвученный ответ прольет свет на то, что считает правдой другой человек.
Хитрая улыбка и насмешливо-философский тон живо напомнили мне те времена, когда он был шутом в Оленьем замке и на любой вопрос отвечал загадочными тирадами. В ту пору эта его привычка меня неизменно раздражала, но и веселила. Сейчас же услышать от него нечто подобное оказалось огромным облегчением. После всего пережитого им совсем недавно, возвращение старых привычек, заставляющих его улыбаться и насмешничать, было настоящим даром небес. А еще я знал, что он не стал бы мне отказывать столь легкомысленным и бессердечным образом, поэтому немного успокоился. Но всё равно спросил, как и в старые времена, преувеличенно раздраженным тоном:
— Ну так озвучь свой ответ и прекрати изводить меня своими загадками!
Наигранность моего недовольства от него совсем не укрылась, и он продолжил игру:
— Говорить всё прямо совсем не интересно! Куда ценнее тот ответ, к которому ты смог прийти сам, чем тот, который тебе подали на блюдечке.
Я сделал вид, что задумался.
— А если я готов заплатить за то, чтобы мне его подали на блюдечке? Я всё же хочу быть уверен наверняка, что ответ, к которому я пришёл, является правильным.
— Хмм, — постучал указательным пальцем по своим губам Шут, игриво прищурившись. — И какова же будет плата за прекращение твоих сомнений?
Я был так рад возвращению моего старого друга Шута, с его язвительно-насмешливым весельем и подначками, что волей-неволей заразился его настроением. В последнее время казалось, что эта часть его личности умерла в холодных подземельях Бледной Женщины и вряд ли когда-нибудь оживет. И пусть я не переставал любить Любимого — даже ту его сломленную и несчастную часть, что осталась от него после всего пережитого, — по Шуту я успел безумно соскучиться. И теперь, когда он снова был здесь, со мной, и весело улыбался, запутывая меня в мешанине слов, играя со мной и подначивая, я был так счастлив из-за этого и бесшабашно весел, что подыгрывал ему всеми силами. Наверное, именно это и заставило меня оскалиться в вызывающей улыбке и ответить на его вопрос так, как я и сам от себя не ожидал:
— Я тебя поцелую.
— А если я не стану облегчать тебе задачу и продолжу говорить загадками? — азартно продолжил игру Шут, пусть глаза его на мгновение и распахнулись в неподдельном изумлении.
— Тоже поцелую, но останусь смертельно на тебя обижен, — сказал я, с тем же легкомысленным весельем решив не сходить с выбранной дорожки — всё равно я не видел для этого причин.
Шут не сдержался и усмехнулся.
— Думаешь, мне будет дело до твоей обиды?
Я вздохнул и притянул его за талию еще ближе к себе и быстро нашёл его губы. Это не было коротким и целомудренным прикосновением — я поцеловал его с той же дерзостью и нахальством, с которыми только что отвечал на его подначки, но слишком затягивать эту ласку не стал, и совсем скоро отстранился, сжав рот в обиженную полоску, как и грозился.
Шут погладил меня по щеке и тихо выдохнул, не скрывая так и рвущейся наружу теплоты в своём голосе:
— Конечно же, я пойду с тобой. Мне и без того было безумно сложно от тебя отказаться, а теперь мне на это уже попросту не хватит сил. Ты окончательно вымотал всю мою выдержку, Любимый…
Знакомое и так давно не используемое обращение вызвало у меня улыбку. Оказывается, я успел ужасно соскучиться по нему. Это напомнило мне кое о чем. Я открыл глаза и сказал ему:
— Кеппет.
Когда Шут непонимающе раскрыл глаза, я пояснил:
— Ты называешь меня именем, которое дала тебе при рождении твоя мать. Будет только справедливо, если я буду называть тебя тем, которое дала мне моя. Я вспомнил его благодаря тебе.
— Это… — начал было Шут, задохнувшись.
— Я понимаю, что это значит, — не дал ему закончить я.
О том, откуда я это знаю, я говорить не стал. К счастью, Шут не собирался спрашивать. Он просто обнял меня, и так и остался в моих объятиях до тех пор, пока усталость последних дней не взяла надо мной верх и я не уснул.