Archive of Our Own ^beta

На этот раз дети ожидали наступления Зимнего Излома с особым настроением. С предвкушением. Айри попросила у святого Алана «какого-нибудь зверя». Мама демонстративно попросила его же не усложнять ей жизнь, ибо для заботы о животных дети слишком малы. А Дик так обиделся на это «малы», что просто забыл о чем-то попросить. Утром в его мешочке оказалась большая пожарная машина с мигалкой, которая, правда, не работала, потому что в доме не нашлось подходящих батареек, в мамином — странная коробка с большим румяным хлебом на этикетке, а в Айрином — кукла Октавия, от которой точно пришли бы в восторг любые её ровесницы, и что-то большое, плюшевое, больше всего похожее на подушку.

— Я просила зверя! — топнула ногой Айри и приготовилась заплакать.

— А ты посмотри внимательно, — папа уселся рядом прямо на пол и вытащил из мешочка «подушку».

Дети послушно вскарабкались к нему на колени и приготовились «смотреть». Подушка, то есть серединка её, была квадратной, по четырем краям были пришиты одинаковые висюльки: лошадиная голова, потом птичья, потом смешной пятачок, потом ещё одна птичья и так по кругу. Между головами причудливой бахромой трепыхались щупальца и копыта. И ещё какие-то тряпочки, больше всего напоминавшие листья.

— Я просила зверя! — требовательно повторила Айрис. — А это подушка!

— Давным-давно, когда Кэртианой правили Четверо... — начал папа.

А мама, поджав губы, подхватила свою коробку и понесла её на кухню. Хлопнула дверь, что-то из изломных украшений от удара рухнуло на пол.

— Так вот, пока Кэртианой правили Абвении, у каждого было по питомцу: у Лита вепрь, у Анэма ласточка, у Астрапа конь и дельфин у Унда. Потом они ушли, оставили за себя Ракана, и своих питомцев тоже оставили ему. Но, чтоб облегчить тому жизнь, заколдовали их всех и получился один-единственный зверь. А поскольку ходить на таком количестве ног оказалось очень трудно, что его отправили спать, накрыли пледом, чмокнули в лобик, и с тех пор он не просыпался, всё ждёт своих хозяев.

— А нельзя было их по отдельности спать положить? — буркнул Дик, обводя пальцем шов под шеей, кажется, дельфина.

— Не знаю, Дик. Это очень давно было, я не настолько старый, — улыбнулся папа. — А чтоб во сне зверь не ослабел и не скучал, дали ему Абвении право ловить и кушать кошмары.

— То есть как это «кушать кошмары»? — спросила Айрис.

— Ну вот положишь его к себе в кровать, — пояснил папа, — и ни один кошмар до тебя не доберётся, он всех их на подлёте съест, очень уж он голодный.

— Почему он голодный? — не выдержал Дик.

— Потому что у святого Алана не бывает кошмаров! У него нет времени дрыхнуть до обеда, как некоторые! — Айри толкнула брата локтем и так точно скопировала мамины интонации, что оба согнулись от смеха. — Особенно перед Зимним Изломом!

— Ну чему ты детей учишь, Эгмонт! — донеслось с кухни. — Они же отцу Маттео в церковной школе потом слово в слово эту ересь повторят, а мне краснеть!

На самом деле, Айрис со своими кошмарами ладила намного проще, чем Ричард. Кроме ругающейся мамы, потерянной варежки и порванного красивого платья, которое ей обещала сшить тетя Аурелия, Айрис снилась только очень красивая белая лошадка, которая каталась по конюшне, разбрызгивала пену изо рта и жалобно ржала. И в общем-то ничего, кроме той лошадки, её уже давным-давно не пугало настолько, чтобы вылезать из-под теплого одеялка и шлёпать по холодному полу к Дику под горячий бок, как бывало ещё год-два назад.

Но лошадка снилась редко, а Зверик наверняка был очень голодный, поэтому на третью ночь от Излома Айри дождалась, когда дом затихнет, тихонечко-тихонечко, на самых цыпочках, прокралась в комнату к брату, спрятала Зверика ему под одеяло и так же тихо-тихо пошла обратно. У брата со сном были такие сложные и запутанные отношения, что Айрис точно знала — Дик, может, и не выспится, а Зверь голодным точно не останется.

На кухне всхлипнули. Айрис замерла.

— Придётся опять переселять детей в одну комнату, — раздался мамин сдержанный шёпот с кухни. — А Дику почти шесть. Это будет уже просто неприлично.

— Мира, почему? Они совсем ещё дети. Может, станут спокойнее спать, когда рядом кто-то будет. Но если хочешь, поставим кроватку в нашу спальню, если тебе будет спокойнее.

— Мне ещё долго не будет спокойнее. Я так хотела отправить их в школу и попробовать выйти на работу, а теперь... — мама снова всхлипнула.

Айри тихонько проскользнула мимо кухонной двери в свою комнату, свернулась под одеялом калачиком и подумала, что папа оказался самым умным и попросил у святого Алана не игрушку, а сестрёнку. Или братишку. Но Айри, конечно, больше хотела сестрёнку, ведь братик у неё уже был.

Как назло, именно в этот раз ей опять приснилась лошадка. Видно, почуяла, что Зверик гостит у брата, и обнаглела.

Школьный психолог говорил, что для хорошего сна нужно завершить дневные дела, проветрить комнату и думать о хорошем, но Айрис вместо этого мыла за всеми посуду, читала младшим сказку, чистила с ними зубы, напоминала про зубы и будильник Дику и желала Зверику доброй охоты. Зверь бессменно сидел в изголовье её кровати: днём притворялся обычной подушкой, а по ночам охранял девчачью спальню от кошмаров.

За десять лет плюш порядком, конечно, пообтрепался, вдобавок половину копыт ему кто-то (а если быть честной, то и Дейдри, и Эдит, и даже она сама, когда было совсем плохо) отгрыз, а вторую измочалил так, что не сразу и поймёшь, где копыто, а где щупальце. За эти десять лет Айри расставалась со Звериком всего несколько раз: когда лежала в больнице с подозрением на астму и уезжая на Марикьяру, куда в самолёт разрешали взять только один-единственный рюкзак. Зверик не обижался, он всё понимал, к тому же в Горике оставались мама и мелкие, вокруг которых после папиной смерти так и вились одни сплошные кошмары, вкусные, наверное. А на Марикьяре спать было решительно некогда: и купаться лучше всего было ночью, когда никто не орал истошно: «Ну-ка вышли из воды!» — когда ты только-только в неё вошёл, а ещё ночью можно было залезть на чердак закрытого на ремонт корпуса и до утра рассказывать друг другу смешилки и страшилки и просто очень странные истории.

Когда мелкие засопели ровно и в унисон, когда мама отбубнила свои молитвы и прошлёпала с кухни в спальню, когда Айри уже смотрела одним глазом какой-то заковыристый сон, дверь в их девчачью комнату не скрипнула даже — так, шепотом пожаловалась, что спать не дают. В дверь бочком, прижимая к себе пенку и спальник, прокрался Дикон и принялся расстилать пенку у неё перед кроватью.

— Ди-и-ик! — прошипела Айри. — Какого Леворукого?

— У меня экзамен завтра. Геометрия, — прошипел он в ответ. — Надо поспать. Нормально.

— Только экзамен у тебя с ранья, будильник на шесть, а у девочек каникулы! — вот до чего неудобно ругаться шепотом, что у Айрис от шипения даже уши заложило.

— Я без будильника встану! Ну Айри, ты как не понимаешь, мне нужно минимум девяносто баллов, я иначе просто не пройду, — братишкиным ломающимся баском шептать было ещё сложнее, чем Айриным «глубоким контральто», и возразить было в общем-то нечего, но и младших было жаль.

— Так. Иди-ка ты к себе, пока маму не разбудил. И Зверя забери, мы тут перебьёмся, тебе нужнее. Но после экзаменов вернёшь! — и треснула Ричарда Звериком по макушке. Зверь не обиделся: он тоже считал, что мог бы и днём попросить!

Снег хрустел, склоны гор ослепительно сверкали, где-то далеко шумела вертушка, спасатели кучковались у подножья подъёмника — ждали, когда капитан Рут доберётся до заминированной зоны.

Айрис в этот раз приехала домой всего на неделю, на сам Излом, и ни минуты и ни единой возможности потискать братца не хотела упускать. Она собиралась забрать Ричарда сразу после смены, и сейчас, дабы скрасить ожидание, уже нацедила шадди из термоса в бумажный стаканчик и, за неимением братца в зоне видимости, впихнула его в свободную руку дора Хорхе, который увлечённо ругался с каким-то начальством по телефону.

Когда дор Хорхе разговаривал с начальством, было хорошо видно по интонациям: вместо чётких и понятных инструкций, претензий или, упаси Создатель, извинений, с которыми он обращался к потерпевшим или заявителям, вместо поэтичных и напевных фраз, которыми он мурлыкал с мамой на кухне, когда был уверен, что Айрис с мелкими уже спит, вместо тех коротких рубленых «да», «нет», «отставить» и «бегом», на которые тот переходил, когда считал ситуацию чрезвычайной, так вот вместо всего этого в разговорах с начальством дор Хорхе переходил на речь, больше всего подходящую воспитателю в младшей группе детского сада. В голосе его звенело и дрожало бесконечное эсператистское смирение вперемешку с безбрежным олларианским терпением.

— Нет, соберано. В полном порядке. Всего минус десять, и без ветра. Уже вернулся, только что его видел, пошел обвязку сдавать. Нет, соберано, не мог, всех пересчитали, все здесь, сейчас обесточим подъёмник и будем взрывать, — Хорхе принял стаканчик, кивком поблагодарил, и продолжил: — Нет, это совершенно безопасно, мы не просто вне опасной зоны, мы в трёх километрах от неё, потому и так долго. Да, соберано, это рутинная работа, после каждого сильного снегопада. Конечно, у всех полное лавинное снаряжение, медики тут и вертолёт, вот его, собственно, и ждём.

Пробегающего мимо Дика в расстёгнутой каске, с тяжеленным мотком паракорда на плече, с прижатым к уху телефоном Айрис увидела первой, помахала призывно, принялась наливать шадди в следующий стаканчик и вручила его брату, знаками показывая начальство не отвлекать. Дор Хорхе кивнул подбежавшему, оба прикрыли телефоны ладонью, обменялись парой фраз: мол, всё под контролем, и Дик уже спокойным шагом отправился сдавать снаряжение к машине. Оттуда, нетерпеливо притопывая, махал Марсель, уже и без Айрис осчастливленный термосом: от заботливой Марианны без шадди с круассаном ещё никто не уходил.

— Нет, соберано, нет. Вот он, подошел отчитался, всё с ним в порядке, не переживайте. Вижу его, шадди пьёт. Вы не можете дозвониться потому, что дора Мирабелла успела раньше. Это не любовница, соберано, это его почтенная матушка, волнуется, что он шарф не повязал и шапку не надел. Шапка не помещается под каску, соберано, а на лавинных работах нельзя находиться без каски. Всего минус десять и без ветра, — Хорхе закатил глаза и повращал стаканчиком, требуя ещё шадди. Айрис подала ему новый, а старый отнесла к мусорке, поэтому окончания спора о братце и его шапке не услышала. Знала бы мама, что она сама сегодня обходилась одним капюшоном! День и правда был на удивление хороший. К Хорхе вместе с ней уже направлялись Диковы коллеги, поэтому тот явно сворачивал разговор.

— Нет, не отпущу, тут сейчас самый наплыв туристов, никаких отгулов до конца Зимних Скал ни у кого не предусмотрено, это обычная практика. Это уже будет злоупотребление служебным положением. У него и так две недели отпуска через месяц. Потерпите, соберано. До связи.

Дик подошел последним, со знакомыми, да что там — неотличимыми — интонациями бурча в трубку.

— Да, мам, конечно, мам. В каске, в обвязке. Ничего не забыл, да. И зонд, и бипер. Нет, это не ругательство, это маячок, который по радиосвязи СОС посылает, если накрыло. Конечно, мам. Всё исправно, за неисправную связь дор Хорхе очень ругается. Поверь, ты не хочешь слышать, как он ругается. Конечно, мам, он очень вежливый дор. Не волнуйся. До связи.

— Вызов-то оборви! — напомнил, приближаясь, Марсель. — Услышат в трубке, как тут сейчас грохнет, и уже не убедишь, что безопасно.

Про матушку Марселя — дору Идалию — Айрис знала со слов дора Хорхе: тот в красках рассказывал как-то им с мамой и младшими про борьбу за диетические сухпайки. И кто их застал, те безглютеновые низкокалорийные галеты до сих пор вспоминали с содроганием.

Дор Хорхе спрятал телефон и колдовал с рацией, Дикон протянул руку с пустым стаканчиком, дождался, пока Айрис его наполнит, залпом выпил и тем же жестом попросил ещё. Рация ожила, доложила голосом Рута: «Всё готово, над нужной точкой завис». Дор Хорхе коротко скомандовал, и где-то высоко в горах наконец грохнуло. Раскатистое эхо взрывов ещё долго гуляло по распадкам и перевалам, а гул далёкой лавины всё нарастал, потом дошел до какого-то совершенно безумного звука, от которого у Айри едва не отказало самообладание. Хотелось только бежать не оглядываясь, только бы оказаться как можно дальше от всего этого. Но она встряхнула головой, натянула на уши капюшон, а там и гул внезапно прекратился и воцарилась такая тишина, что стало отчётливо слышно и шум вертушки, и шелест рации. Рация, даже когда молчала, на самом деле хрипела, как лошадь с коликами.

На лошадь с коликами Айри успела насмотреться этим летом, на каникулах, когда ездила с младшими к Рокслеям, поглядеть, как эр Генри стрижет овец, а потом помочь эрэа Дженни разбирать и расчёсывать шерсть. Но вместо запланированной стрижки эр Генри носился по конюшне, пытаясь приподнять своего огромного мышастого жеребца Дымка. Тот катался по полу денника, молотил копытами так, что уже снёс калитку, и иногда ронял с потемневших губ клочья пены. Смотреть, как огромный Дымок, легко катавший на спине Айрис с обеими сестричками одновременно, едва приподнявшись, снова валится на бок, оказалось очень страшно.

Пока Айри искала Дженнифер, пока та искала в аптечке хоть какой-то спазмолитик в ампулах и шприц побольше, эр Генри получил копытом по ноге и теперь сидел на входе в конюшню с очень несчастным видом. Дженнифер помогла мужу подняться, мелкие, чтоб не лезли под руку, были отправлены в дом: Эдит в морозилку за мороженым, приложить к ушибу, а Дейдри — вскипятить чайник и принести кипятка. А сама Айрис дрожащими руками набирала в шприц этот кошкин дро-чего-то-там-гин, 20 кубиков. Нет, 20 — это на среднего линарца, на тяжеловозов 20 мало, надо хотя бы 25.

Руки уже почти не тряслись, зато начали трястись коленки. Из соседних денников выглядывали Туман и Метелица, изредка сочувственно всхрапывая. Дымок жалобно заржал, и пришлось переждать ещё одну серию колик. Когда Айри показалось, что та пошла на спад, она (хотела бы сказать «бесстрашно», но на самом деле трусливо и растерянно, на подгибающихся ногах) подошла к голове, погладила бедолагу по вспотевшей, залитой пеной морде левой рукой, а правой, почти не прицеливаясь, вогнала коню в шею шприц. Промазать было сложно, всё-таки не кошка. Дымок дернулся, жалобно заржал, но не буянил, и она торопливо выдавила лекарство, поглаживая по морде и шее, отвлекая пациента, и успела выскочить из денника как раз до начала следующего приступа колик.

Этот приступ, такой же злой, как и предыдущий, она пережидала затаив дыхание. Как и следующий, пришедший почти без перерыва. Нет, она помнила, что подействует лекарство минут через пять-десять, не раньше, а может, и до получаса, но эти судороги, эти хлопья пены на морде и жалобное ржание как будто погружали её в детские сны, где она только плакала, обвиняла во всём маму и ничего, совсем-совсем ничего не могла изменить.

Третий приступ был уже заметно слабее. Прибежали сёстры, Эдит вела за руку Розмэри, та топала ногами и требовала мороженое. Поручив девочкам занять малявку где-нибудь подальше отсюда, Дженни развела чайник в ведре воды, и, едва Дымок перестал биться, Айри потащила питьё в денник и принялась уговаривать его попить: зачерпнула кружкой, вылила себе на ладонь, отёрла морду. Дымок понял, попытался влезть мордой в ведро, фыркнул и пошатываясь встал. Выпил он совсем немного, отстранился, кивнул: «отойди, мол», снова, видимо, пережидая уже не такие сильные судороги. Айрис понятливо оттащила ведро к выходу из конюшни, и минуту спустя Дымок, всё так же шатаясь, вышел из денника и потянулся к ведру снова. Пока он пил, Айри и Генри в четыре руки попытались ощупать его живот, в котором что-то рычало и булькало.

Дымок тяжело вздохнул и снова попытался лечь. А вот и зря! Айрис точно помнила, что давать лежать лошадям с коликами нельзя. У их курса практики с крупными животными не было совсем, только кошки да мышки, но в этом семестре ей как раз попался билет по жвачным на экзамене, и она ещё не всё успела про них забыть. Эр Генри не спорил, и следующие полчаса они с эрэа Дженнифер по очереди не спеша водили пациента кругами по леваде. Сам Рокслей сидел на рулоне свежего сена и рассказывал мелкой Розмэри, оседлавшей его коленки, что они всё делают неправильно, скармливая той растаявшее мороженое, и иногда отправлял с мелкими поручениями куда-то то Эдит, то Дейдри.

Потом Дымок, до того едва переставлявший ноги, вдруг ясно дал понять, что ходить по леваде ему надоело, и, не слушаясь ни Дженнифер, ни Айрис, подошёл к эру Генри и начал увлеченно жевать то сено, на котором тот всё это время сидел.

Кажется, выдохнули все они в унисон, а маленькая Розмэри даже в ладоши захлопала.

И стричь овец они тоже приезжали, неделю спустя, и эрэа Дженнифер сваляла для всех троих смешные шапочки из той шерсти, с ушками. Такие шапочки теперь считались у них в университете последним писком моды: экологически чистые, тёплые, ручной работы! Рокслеи теперь делали их на заказ, отправляли в Олларию по почте, а по приезде на зимние каникулы подарили Айри такие же валяные тёплые варежки. Как своему главному маркетологу.

Потом они сидели на ступеньках подъёмника, допивали шадди из термоса и говорили обо всём на свете. Айрис так чудовищно соскучилась по брату!

— Помнишь, я тебе рассказывала, как мне в детстве всё время снилась белая лошадь? — Дик с шумом втянул шадди, неопределённо, но скорее отрицательно хмыкнул, и Айри вспомнила: ведь нет, никогда не рассказывала. Он сам свои кошмары рассказывать отказался, Айрис тогда надулась и честно держалась до сего дня. — Так вот сколько себя помню, с самого детства мне снилась белая лошадь. Нет, не как Метелица у Рокслея, а такая... поменьше. Изящная, красивая.

— А что ж ты так плакала всегда? — не понял Дик.

— Ты слушай. И вот эта лошадь у меня во сне по деннику каталась, пеной заходилась, умирала, если коротко. А я, дура такая, нет бы спазмолитик уколоть или хотя бы вышагивать, сидела и орала на маму, что это она лошадь отравила.

— И чем всё закончилось? — спросил Дик, выливая последние капли из термоса в её стаканчик.

— А как Дымка тогда у Рокслеев отшагала, так всё и закончилось. Как отрезало.

— Ты это к чему?

— Я это к тому, что я не живодёр и одного конкретного Зверя морить голодом больше не могу. Забирай.

— Я тебя понял, — Дик помолчал, допил шадди. — Но понимаешь... Я ведь после Алвасете тоже сплю как контуженый. Без снов.

— Зато этот твой... которого ты там из-под завала откопал... Он сегодня весь мозг Хорхе высосал, через трубочку. Телефонную. Хуже мамы.

— В каком смысле?

— Приснилось ему, как я поняла, что тебя лавиной накрыло, в подъемник затянуло, с вертолёта уронили... В общем, я предупредила: поедешь в Алвасете, забирай Зверя.

— Это когда ещё будет...

— Отпуск у тебя через месяц, ко мне в Олларии заедешь, заберёшь и лети. Всё равно прямых рейсов нет.

— Я в Торку хотел, к близнецам в гости, второй год зовут. И потом, что делать зимой в Алвасете? Шторма, погода сонная, туристов нет, работы тоже.

— Так ты не в командировку же едешь, а в отпуск! Отпуск, братец, это такое специальное время, в которое люди не работают.

— Сказала мне девушка, которая половину каникул провела на Марикьяре, прививая бездомных котов у святой Долорес, а вторую — с теми же котами и собаками в здешнем приюте...

Запиликал Диков телефон, и, услышав радостное «эр Рокэ?», Айрис поняла, что разговор окончен, убрала термос и побрела заводить машину. Подслушивать этот разговор ей казалось кощунством. У брата настолько менялся голос, что за него становилось неловко, почти как за маму, когда в гости приходил дор Хорхе. Она отчаянно ревновала брата к этому его «пострадавшему» и столь же отчаянно не хотела себе в этом признаваться.

Когда Айри выехала с парковки, братец всё так же прижимал к уху телефон, с тем же выражением лица, с каким эр Хулио гладил самого мелкого из своих котов, а эр Рамон — смотрел иногда на эра Хулио. И пока она плелась в хвосте за остальными — микробусом Марселя, внедорожником Хорхе и оранжевой малолитражной пузотёркой Марианны, — Дик всё так же не отрывался от телефона. И только за полхорны до дома после тысячи пожеланий не скучать и не загоняться наконец завершил звонок. На светофоре Айрис отвлеклась на мгновение от дороги, бросила взгляд на его расслабленное лицо и фыркнула: мысленно братец был всё ещё в Алвасете.

— Так вот, Дик! — напомнила она о себе. — Поедешь в отпуск через Олларию, заедешь ко мне? Хотя бы на день-два?

— Конечно! В смысле, заеду. А насчёт Зверя, ты это серьёзно? — будто очнулся он. — Это ведь память. О папе.

— Мне кажется, ему понравилось бы, — задумалась она. — Мы ведь его и так не забудем... Когда Дейдри свои игрушки на подарки для малоимущих относила, сказала: «Там нужнее». Наверное, тут так же, — Айри вырулила на парковку, поставила на ручник и только тогда вновь перевела взгляд на брата. Тот всё ещё улыбался, светло и нежно, и задирать его, такого счастливого, расхотелось. — Или ты боишься, что будешь чувствовать себя идиотом?

— Обязательно буду, — вдруг согласился брат. — И нет, совсем этого не боюсь.