Work Text:
В истории мародёров он был побочным героем с самого начала.
Его руки не годились для драки, в двенадцать лет он был ростом с девятилетнего ребенка, детская пухлость портила его гораздо сильнее других мальчишек; его называли жирдяем — в глаза, а не за спиной, как других, потому что он ничем не мог ответить на их насмешки. У него был визгливый смех, который распугивал всех — от девчонок до уличных птиц; мелкие кривые зубы, которых он стыдился; у него были водянистые глаза и мышиные волосы. Он словно ни в чём не был хорош.
Он боялся — всего и сразу, потому что жизнь не дала ему повода видеть в окружающих что-то, кроме угрозы.
Громких голосов, колких слов, суровых взглядов учителей, которые считали его ленивым и неприятным, высоких парней, на которых приходилось смотреть, задирая голову.
Когда шляпа сказала: «Гриффиндор», Питер знал, что это не ошибка.
В Слизерине его бы сожрали живьем, для Рэйвенкло он не выдался интеллектом, среди тёплых и дружелюбных Хаффлпаффцев ему не было места.
Гриффиндор — это путь наименьшего сопротивления. А может, шляпа уже тогда что-то знала, чёрт бы побрал эти магические артефакты. Питер никогда ничего не смыслил в таких вещах.
Его никто не приветствовал за общим столом, потому что ребёнок — слишком маленький, чтобы на него обращали внимание, и слишком тусклый, чтобы его хотелось замечать — не нравился никому, кроме собственной матери. Но её вера не грела его, а только раздражала: «Разве ты не видишь?»
Он ненавидел смотреться в зеркала и лужи у себя под ногами, потому что тоже не хотел себя замечать. В отличие от других, у него просто не было выбора.
Наверное, он был несчастен. Питер не знал наверняка, потому что не знал, что бывает по-другому. Но у других детей было всё, чем он не обладал: у кого-то деньги, у кого-то — друзья, у кого-то — любимое занятие.
Питер одно время хотел научиться рисовать, но люди ему не давались. Деревья, которые он черкал на полях библиотечного учебника, были без листвы и без корней, потому что таким он себя ощущал — изогнутым, уродливым и невесомым.
Мир словно его не впускал. Ему часто снилось огромное стекло, достающее до самых облаков; яркие огни, музыка, хороводы вокруг костра — он жадно следил за тем, что происходило внутри, прижавшись лбом к барьеру, но жизнь текла мимо него. Сильные, высокие, улыбчивые люди не замечали его.
Больше всего эти сны были похожи на кошмары.
Он даже не завидовал. Просто принимал как должное. Как в пять лет, когда отец забыл его в магазине, и он прождал его шесть часов, не двигаясь с места.
Просто так бывает. Кто-то рождается под счастливой звездой, а кто-то — старый потрепанный зонт на полке забытых вещей, за которым никто никогда не вернётся.
Наверное, он просто хотел быть хоть кому-то нужным, даже если ради этого придется немного унизиться. Вот и всё.
Джеймсу и Сириусу было легко простить насмешки над собой, потому что Питер за свою жизнь слышал вещи гораздо хуже. Издёвки Блэка жалились сильнее, Петтигрю в ответ весь поджимался, словно от страха, но годы, проведённые с ними, были наполнены хоть каким-то светом.
Его подпись стояла на карте мародёров. В полнолуние он бежал за друзьями, всегда отставая, но знал, что обратный путь они всё равно проделают вчетвером. Сириус и Джеймс помогли его магии разгореться, когда помогали ему с анимагией, и тогда он впервые почувствовал, как она бежит по его жилам вместе с кровью.
Блэк называл его тупицей, когда раздражался; и имел это в виду, но злые укусы Сириуса почти не оставляли следов, потому что он помнил его чёрные глаза-звёзды на первом курсе, протянутую ладонь и зубастую усмешку:
— А кто это тут у нас?
Питер тогда только внес вещи в комнату. Вся его жизнь поместилась в одну небольшую сумку: сменная одежда, зубная щетка, подержанные учебники, помимо того, что положено по списку — три цветных карандаша. Синий, желтый, зеленый. Потрепанный плюшевый медведь, с которым было проще переносить кошмары.
Он краснел под взглядом ребят, когда доставал его из сумки. Но Джеймс Поттер на это с улыбкой покачал головой.
— У меня тоже когда-то был такой.
Мальчик, чье лицо было исполосовано шрамами, задумчиво произнес:
— А у меня не было.
Питеру было почему-то приятно это слышать. Этот медведь, которого стыдно брать с собой одиннадцатилетке, вдруг показался ему важнее всего остального.
— Надеюсь, в кровать ссать не будешь, — рассмеялся Блэк.
В отличие от Питера, у Сириуса смех был приятным. Каким-то тёплым и шуршащим. Как обёртка рождественского шоколада.
Он был чертовски высоким, из породы людей, на которых приходилось смотреть снизу вверх; от которых ждёшь, что они засветят тебе в глаз просто потому что от рождения наделены силой; но Блэк только усмехался, глядя на него, и ладонь, которую Питер пожал, была сухой и тёплой, будто нагретая солнцем.
Петтигрю вдруг улыбнулся. За переносицей щипало. Он скорее ждал, что соседи по комнате будут к нему враждебны или вовсе притворятся, будто его здесь нет, но три пары глаз смотрели на него с ожиданием и любопытством.
— Не буду, — севшим голосом произнес Питер, запинаясь.
Смех грянул, как раскат грома, заставив его вздрогнуть. Но это был не злой кусачий смех, от которого у Питера внутри тряслись поджилки, а совсем другой — так могли смеяться только друзья.
Почему же тогда?..
Он любил Джеймса. Поттера невозможно было не любить. Весь Хогвартс следил за двумя мародёрами, затаив дыхание. Питера приводило в детский восторг всё, что так легко давалось Джеймсу, будь то квиддич или сложные чары; но его смех был по-прежнему визгливым, а лицо — неприятным, в нем было несколько килограммов лишнего веса, потому что он всегда был голоден и всегда набивал едой карманы, поэтому к четвертому курсу Сириус стал раздражаться на него втрое чаще. Взгляд Поттера стал соскальзывать с него в моменты, когда Питер был ему неудобен, а Римус им особо не интересовался.
Питер стал рисовать деревьям корни, но они так и оставались висеть в пустоте.
На самом деле он был им не нужен. Петтигрю понял это с опозданием; он умудрился пропустить момент, когда их детская дружба превратилась в терпение; Поттер все еще закладывал в воздухе сложные виражи, приводя гриффиндорские трибуны в бешеный восторг, но Питер больше не размахивал флажками и не выкрикивал его имя.
У Джеймса был Сириус. Это Питер приносил кексы Поттеру из Большого зала, когда ему древко метлы переломил бладжер; это Питер выведал, что Сириус отправил к Иве Северуса Снейпа; это Питер превращался в мышь и, выскользнув из Хогвартса, бежал по снегу, когда Блэку приспичило пончиков из Сладкого королевства среди ночи, а потом неделю простуженно чихал, потому что на обратном пути увяз в сугробе и промочил ботинки.
Это Питер, лёжа в горячей ванне, от которой поднимался пар и покрывались конденсатом стёкла, держал нож у горла, когда Пожиратели связали его проклятием — выдать любую информацию о Поттерах, если она станет ему известна.
Петтигрю вспоминал, как улыбался Джеймс, когда его команда победила в матче за кубок школы, как на него налетел Сириус и встрепал ему волосы движением ладони, как фыркал Римус: «Что, теперь совсем зазнаешься?» и от рыданий дрожала грудная клетка. Он чувствовал лезвие под кадыком и судорожно сглатывал, но не мог. Его тошнило от страха. Желчь обжигала горло и заставляла задыхаться во влажной и душной комнате.
Он отвёл нож от горла, вылез из ванны, дрожа от страха, как в лихорадке, и пошёл в кухню. На полу осталась дорожка следов — как метки его позора. Капсулы он достал через знакомого в Мунго. Он выпил горсть залпом, чтобы не давать себе шанса передумать.
Его нашла мать. Он лежал на полу, свернувшись клубком, и стонал в полузабытьи, — покрытое испариной тело никак не желало расставаться с душой. Если бы она только не нашла чертово зеркало, которое использовали мародёры ещё в школе. Если бы она только не связалась с Джеймсом, о котором Питер, приезжая из Хогвартса, мог трещать без умолку. Если бы Поттер хотя бы чуть-чуть опоздал, ничего бы не случилось.
Питер помнил тот момент урывками — как его насилу поили зельем, как его выворачивало на пол черной жижей, которая должна была помочь ему расстаться с жизнью. Поттер был бледен, но когда Петтигрю перетащили в постель, он нашел в себе силы успокоить чужую мать, в истерике ломающей руки.
— Я тебя спас. — сказал ему Джеймс наутро.
Он всю ночь провел в кресле, дежуря у постели Петтигрю.
— Ты обязан мне жизнью.
Питер не мог ему рассказать. Не мог рассказать никому; проклятье вязало ему язык, стоило только заикнуться; когда он пытался написать Поттеру письмо, у него отнималась рука; в отделе Мунго по снятию проклятий ему сказали, что он здоров, и после визита в больницу Петтигрю крутило от боли восемь часов подряд, когда он мог только тоненько визжать, вцепившись зубами в подушку. После школы мародеры общались слишком мало, чтобы Сириус с его нюхом на темную магию почувствовал проклятые узы.
А они становились только крепче. Как дьявольские силки душили его по ночам. Питер затравлено метался; он хотел бы покончить с собой, но к ножу он больше не мог притронуться.
Мать говорила, что иногда он что-то бессвязно шепчет во сне, но списывала это на нервное расстройство и выпаивала ему лауданом, от которого Петтигрю должен был спать крепче.
Если бы кто-то видел его со стороны, то решил бы, что он говорит с призраками. Иногда его взгляд стеклянел, и он говорил что-то, оборвав фразу посередине. Или замирал, разглядев движение в тёмном углу. Разум его метался; чары гнали его в дом Поттеров, потому что там ему на мгновение становилось легче; он жадно ловил каждое слово, потому что, напитываясь ими, мог дышать без боли.
Это была долгая агония, которая сводила его с ума. Бешенство проклятого волшебника, с которым тяжело было бороться сильному магу.
Питер никогда не был сильным. Его руки были не созданы ни для драки, ни для могущественного колдовства, ни для того, чтобы он мог наложить их на себя в час, когда будет стоять выбор.
Может быть, он просто струсил, зная, что будет, откажись он стать Хранителем.
Питер боролся долго. Может даже слишком долго для такого ничтожного мага. Хранить эту клятву было похоже на воздействие Круциатуса, каким он его всегда представлял. Мать вызывала лекарей, когда сын стал выть и царапать стену, сдирая ногти в мясо, но зелья помогали не больше, чем мамин лауданум.
И тогда он сдался.
«Переметнулся к Тёмному Лорду», — потом скажут про Петтигрю.
Он провёл в крысиной шкуре 12 лет, пока бывшие Пожиратели Смерти поднимались по карьерной лестнице Министерства. Он мог бы поселиться там, где о нём никто не узнает, и жить человеком.
Но он чувствовал себя крысой. И он стал крысой — двенадцать лет спустя в Питере не осталось ничего от себя прежнего, кроме самого искреннего, самого яркого желания. Найти того, кто будет в нем нуждаться.
Прежний Питер умер в день, когда зеленая вспышка оборвала жизни Джеймса и Лили.
У Гарри глаза матери. Петтигрю их уже не помнит. Девочку с самыми рыжими волосами, похожими на яркое пламя, которое приходило ему когда-то во снах; ее теплые руки, ее улыбки, и свое ласковое прозвище Хвостик.
Но когда Гарри хрипит ему в лицо: «Хочешь убить меня? После того, как я тебя спас? Ты обязан мне жизнью, Хвост».
Это похоже на удар под дых.
И серебряная рука, сжимавшая сына Джеймса Поттера за горло, дрожит, ослабляя хватку.