Work Text:
Нëвиллету необходимо отвлечься от бесконечных и уже давно размывающихся перед глазами рядов цифр и слов, поэтому он решает лично передать пару десятков документов управляющему крепостью Меропид.
Нëвиллет мог бы положить их на стол. Ризли мог бы взять их, не прикасаясь к пальцам. Но он прикасается — и Нëвиллет чувствует тепло его кожи даже сквозь перчатку. Замирает. Касание длится на секунду дольше необходимого, чтобы взять стопку бумаг, и вот Ризли уже убирает её на стол, обещает просмотреть в самое ближайшее время и дежурно предлагает выпить чаю.
Нëвиллет, всё ещё ощущающий пальцы Ризли на своих, задумывается на секунду дольше необходимого — и дежурно отказывается.
В своём кабинете Нëвиллет снимает перчатку и рассматривает ладонь. Никаких изменений, всё та же бледная кожа с тонким переливом чешуек. Но фантомное прикосновение не исчезает. Нёвиллет не может перестать думать о нём. И — как же глупо — не может перестать надеяться, что оно было не случайным.
Нёвиллет встряхивает головой и отмахивается от мыслей. Они не положены юдексу Фонтейна. Даже если бы он хотел почувствовать тепло человека рядом — а он не хочет — права на это нет.
***
Фурина только вернулась из Инадзумы и теперь сидит в кабинете Нëвиллета, отламывает изящной ложечкой кусочки любимого слишком сладкого торта и говорит-говорит-говорит. О лисичках, бегающих прямо возле города; о совершенно неудобной традиционной обуви; о величественной сакуре и о том, как красиво разлетаются опавшие лепестки по ветру.
Нëвиллету нравится слушать Фурину. Он почти не отрывается от очередного протокола заседания, но не пропускает ни слова из ее рассказа. Фурина больше не потерянная и испуганная, она снова яркая, сияющая и восхищающая. С одним лишь отличием: это уже не роль, тяжелым грузом лежащая на хрупких плечах. Это — настоящая Фурина. Счастливая. Задыхающаяся от восторга.
— Знаешь, — Фурина кладет ложечку на опустевшее блюдце, — было сложно разрешить себе всё это.
— Разрешить? — Нёвиллет смотрит на неë, чуть сдвинув брови. Фурина кивает.
— То, с чем живешь столетия, не отпустить так просто. Я каждый день думала, могу ли больше не играть. Имею ли право не играть. Не притворяться, не следовать чужим ожиданиям, а делать то, что хочу именно я. И да — имею.
— Ты заслужила это.
Фурина закидывает ногу на ногу и в этом движении есть самая капелька от неё прежней.
— Ты тоже заслужил.
— Причём здесь я?
Фурина тяжело вздыхает, грациозно встает и подходит к столу. Нёвиллет не отводит от неё нахмуренного взгляда и ждёт пояснений. Зная Фурину — их может и не быть.
— Чего хочешь ты ? Не сидеть же в своём кабинете в одиночестве до второго потопа.
— Я хочу, чтобы второго потопа не было.
Фурина смеётся.
— Не настолько глобально. Отдохнуть? Отправиться в путешествие? Проспать до обеда? Познакомиться с кем-нибудь? Да-да, ты можешь сказать, что теперь ответственен за Фонтейн. Но, — Фурина на секунду прерывается и нервно дергает губами, — На прощание Фокалорс просила меня быть счастливой. Думаю, она хотела бы этого и для тебя. Попробуй как-нибудь отвлечься от кип бумаг, в которых скоро утонешь. Тебе понравится, — Нёвиллет не успевает заметить переход от серьезной Фурины к Фурине, утягивающей за руку на диван, и сформулировать контраргументы. — А теперь идём смотреть фотографии! Я специально для тебя сделала кучу снимков моря!
Фотографии утреннего и вечернего, спокойного и грозового моря действительно красивые.
Ночью в своих покоях Нёвиллет прислоняется к холодному оконному стеклу лбом и ладонью, не скрытой перчаткой. Смотрит на моросящий на улице дождь и думает.
Он устал. Он очень сильно устал.
Устал существовать столько веков в вынужденном одиночестве, вежливо отталкивая всех. Устал каждый день видеть человеческие боль и страдания и закрывать на них глаза — Нëвиллет, может, и хотел бы смягчать некоторые приговоры, но должен оставаться беспристрастным и объективным. Устал от тысяч вопросов, на которые у него обязаны быть ответы. Устал от груза ответственности, становящегося всё тяжелее и тяжелее. Устал от судейской мантии, давящей на плечи.
Устал-устал-устал-устал.
Дождь барабанит по стеклу всё сильнее. От того, как его настроение влияет на погоду, Нёвиллет тоже устал.
Он хочет иметь право забыться. Не думать. Не решать. Хотя бы ненадолго скинуть с себя мантию. Но имеет ли?
“Да ладно, месье Нёвиллет, не все ведь предстают перед судом, да и вы не вечно будете сидеть в кресле юдекса”.
Странно слышать такое от человека, который представал перед судом, и в целом Нёвиллет мог бы поспорить, но…
Но.
Нёвиллет не знает, что скрывается под этим “но”.
Фурина права: решиться невероятно сложно.
Нёвиллет решается.
Когда в следующий свой визит в крепость Меропид Нёвиллет соглашается остаться на чай, Ризли замирает и смотрит неверяще. Впрочем, уже через секунду он разводит кипучую деятельность, достает заварочный чайник и маленькие красивые чашки и интересуется, какой сорт месье Нёвиллет хочет попробовать.
Чай оказывается не вкуснее прохладной воды, но неловкая беседа с Ризли скрашивает этот недостаток.
***
Общение с Ризли довольно быстро перестаёт быть неловким. Возможно, потому что после потопа им пришлось много работать вместе, восстанавливая пострадавший город. Поэтому Нёвиллет и пришёл именно к Ризли — и вовсе не из-за мимолетного прикосновения, которое совершенно точно давно стëрлось из памяти.
Как-то само собой получается, что “месье Нёвиллет” остается исключительно для официальных визитов. Слышать только фамилию без титулов от кого-то кроме Фурины оказывается… Приятным. Создаёт иллюзию того, что так, за кружкой горячего чая или бокалом кристальной воды Нёвиллет всё же имеет прав о быть кем-то кроме юдекса.
Их встречи с Ризли редкие. Когда один наконец-то может провести время вдвоём, не получается у второго. И от того каждый совместный вечер становится ещё ценнее. Они не делают ничего особенного — обсуждают работу, новости, которые до крепости доходят с опозданием, говорят ни о чем и обо всём одновременно. Иногда к ним присоединяется Сиджвин, и Нёвиллет убеждается в очередной раз: отправить мелюзину в крепость Меропид было одним из лучших его решений.
Нёвиллет не удивляется, когда однажды официальные письма друг другу перестают быть такими уж официальными. Разумеется, инициирует это Ризли: в конце одного письма добавляет: “Слышал, что недавно у тебя была делегация из Мондштата. Интересно, они привезли пару ящиков местной воды, чтобы задобрить юдекса?”. Сама мысль, что Нёвиллет мог опуститься до взяточничества, оскорбительна, о чём он тут же сообщает.
Нёвиллет долго перечитывает ответ. “Я не хотел оскорбить тебя. Это была шутка. Давай так, если в конце предложения я нарисовал такую рожицу, то это шутка. Ещё раз прости”. Рожица довольно забавная.
И с каждым разом их письма становятся всё длиннее и длиннее, всё чаще и чаще. Они больше не прикрываются официальными запросами и пишут друг другу просто потому, что хочется писать. Нёвиллету даже немного жаль мелюзин, бегающих от дворца до крепости почти каждый день. Все ответы Нёвиллет хранит в отдельном ящике стола в своих покоях. Нёвиллет никогда не признается, что периодически перечитывает их и, стоит закрыть глаза, слышит голос Ризли, видит его улыбающееся лицо.
Прикосновений, случайных или нет, больше нет, а Нёвиллет не знает: хотел бы их. Даже просто находясь рядом с Ризли, он постепенно разрешает себе больше: улыбаться, пусть и пока только уголками губ; держать спину не идеально ровно; спрашивать наверняка глупые для людей вещи и признавать, что верховный судья не всезнающий.
После каждой их встречи Нëвиллет долго лежит без сна и пытается разобраться в своих эмоциях. Их много, они незнакомые, и Нëвиллет не всегда понимает, как их назвать. Возможно, его классификация слишком грубая и не совсем точная, но создать другую пока не получается.
Это благодарность за понимание, когда Нёвиллет проводит их совместные вечера всё равно в работе. Тогда, если они в крепости, Ризли тоже просматривает отчеты и выписывает новые распоряжения. Сиджвин, заходящая в кабинет, только качает головой и наполняет опустевшие кружки чаем. Если во дворце — Ризли помогает и делит бесконечную стопу документов на “важно”, “очень важно” и “передать секретарю”.
Это интерес, когда однажды Ризли искренне спрашивает про различия во вкусе воды Сумеру и Мондштата. В следующий раз — примерно через месяц — Нёвиллет устраивает для него дегустацию и подробно объясняет оттенки вкуса. Ризли честно признаётся, что для него вся вода одинакова. Впрочем, сам Нёвиллет не видит особой разницы в сортах чая, пусть и тоже пытается понять её.
Это доверие. И в этом слове слишком много всего. Долгие письменные или личные разговоры о том, что тревожит, мучает и не даёт спать. Воспоминания, о которых не хочется думать, но которыми хочется поделиться. Желание быть рядом и разделить чужую боль. Возможность прикрыть глаза на пару минут, зная, что никому не позволят побеспокоить.
***
Они сидят за столом в кабинете Ризли, а их ладони, лежащие среди пустых чайных кружек, так близко друг к другу. Нёвиллет рассматривает подпирающего голову рукой Ризли. Уставший, под прикрытыми глазами тёмные круги, на подбородке — лёгкая щетина. Дыхание медленное, глубокое. Нёвиллет не удивится, если окажется, что Ризли задремал в такой позе: новый заключенный доставил немало проблем крепости в целом и герцогу в частности.
Ризли не подчиняется Нёвиллету, и тот впервые жалеет об этом. Он хотел бы написать приказ о предоставлении выходных управляющему крепостью Меропид и найти заместителя на несколько дней. Но всё, что Нёвиллет может — попросить Сиджвин принести Ризли перед сном расслабляющий отвар и утром написать о его самочувствии.
Нахлынувшее желание странное и незнакомое. Нёвиллет хмурится, пытаясь понять, не показалось ли ему. Не показалось — до зуда в кончиках пальцев хочется коснуться. Нёвиллет мысленно анализирует все аргументы за и против. Закончив, он решается и накрывает чужую ладонь своей. Ризли вздрагивает и открывает глаза, а Нёвиллет тут же убирает руку.
— Прошу прощения.
Ризли часто моргает и трёт глаза — действительно задремал и был так грубо разбужен.
Ошибся. Верховный судья ошибся. Приговор вынесен самому себе — не прикасаться. Ризли после того, первого раза, никогда и не пытался. Значит, то была случайность.
— Ты взял меня за руку?
— Да, — Нёвиллет кивает. В горле непривычно сухо. — Мне показалось это уместным: люди находят поддержку в прикосновениях. Повторно приношу извинения за то, что ошибся и помимо этого разбудил.
— Нет, всё нормально, — Ризли встряхивает и без того растрёпанные волосы. — Просто неожиданно.
— Неожиданно?
— Я думал, ты не любитель тактильного контакта.
Нёвиллет вскидывает бровь.
— Как ты пришёл к такому выводу?
— Ну, — Ризли пытается отпить из чашки, смотрит на пустой заварочный чайник и порывается встать, но одергивает себя и остаётся за столом. Шумно выдыхает. — Ты одеваешься так, чтобы не было даже видно кожи. Никогда не снимаешь перчатки. Сначала я думал, что это брезгливость. Но брезгливые аристократы не приходят в Меропид. Самостоятельно.
— И на основании этого ты решил, что я “не любитель тактильного контакта”? Твои аргументы интересны.
— Не только. Когда я прикоснулся к тебе дольше обычного, ты замер и выглядел так, будто это неприятно.
О. Всё же не случайность.
— Позволь, — Нёвиллет прокашливается и повторяет, — позволь опровергнуть твои слова. В тот раз я… Анализировал.
— Анализировал?
— Да. На протяжении долгого времени. И пришёл к выводу, что.. — несмотря на попытки Нёвиллета сохранять спокойное выражение лица, кончики ушей предательски заливает жаром, — что мне было приятно.
Ризли широко улыбается, а в его глазах мелькает озорной блеск.
— Приятно, значит. Это может быть использовано против вас, господин судья.
— Пожалуйста, не называй меня так, — просит Нёвиллет неожиданно для самого себя. — Не когда мы одни.
Ризли кивает и не спрашивает почему. Возможно, из-за вежливости. Возможно, потому что догадывается о причине.
Ризли кладет ладонь на стол тыльной стороной и внимательно смотрит на Нёвиллета. В его глазах вопрос. Ответ известен, но сначала… Ризли знает о нём многое. Не всё, но достаточно, чтобы образ идеального и никогда не ошибающегося юдекса разлетелся на осколки. И, раз Ризли это не оттолкнуло, то можно открыться ещё немного.
— Я не опровергнул твой первый аргумент.
Ризли на секунду сводит брови, а затем снова кивает.
— Слушаю.
— Я не человек, — признание даётся легче, чем Нёвиллет ожидал. Ризли в ответ только хмыкает.
— Я знаю.
— Откуда?..
— Когда ты один справился с Первозданным морем, у меня осталось не так много вариантов. Гидро дракон, я прав?
— Тогда это, возможно, шокирует тебя не настолько сильно.
Нёвиллет закрывает глаза и снимает перчатку. Он боится . Гидро дракон боится того, что подумает о нём человек. Но Нёвиллет столько веков скрывался под многочисленными слоями одежды, что сейчас от одной мысли о добровольном обнажении перед кем-то внутри всë сжимается.
— Эй, — мягко зовёт Ризли, — посмотри на меня.
Нёвиллет открывает глаза. Даже в полумраке комнаты видно, насколько его кожа отличается от человеческой: с совсем мелкими чешуйками, переливающимися лазурными бликами. Нёвиллет переводит взгляд на Ризли. В его глазах ни капли брезгливости или отторжения, только восхищение.
— Так лучше, — кивает Ризли и снова смотрит на поднятую ладонь. — Я могу прикоснуться?
— Да.
Прикосновение грубых и мозолистых пальцев лёгкое и осторожное, но Нёвиллет всё равно вздрагивает. Без защиты ткани перчатки оно ощущается ещё острее. Но не неприятно. Ризли изучает медленно. Подушечкой одного пальца проводит по тыльной стороне и по ребру. Чуть осмелев, переходит на пальцы и ногти, похожие на короткие когти.
— Мне нравится, — Нёвиллет не может сравнить ощущение от чужих касаний ни с каким другим, но оно приятное и разливается теплом.
— Красиво, — говорит Ризли и переплетает их пальцы. — Так по всему телу?
Нёвиллет слишком поражен чужой ладонью в своей. Это — много. Это на грани с тем, когда захочется выдернуть руку. Но граница ещё не пройдена, и Нёвиллет шумно выдыхает, привыкая.
— Частично.
— И что ты тогда скажешь?
— О чём?
Ризли не смеётся над наверняка очередным глупым вопросом и спрашивает серьёзно.
— Ты хочешь, чтобы я прикасался к тебе? И хочешь прикасаться ко мне? Если нет, тебе неприятно или ещё что, то ладно. Да, сразу скажу, я хотел бы с тобой большего, но меня устраивает и то, что есть сейчас.
Нёвиллет выдыхает и переводит взгляд куда-то на стену над ухом Ризли.
— Если тебе нужно время подумать, то без проблем, сколько скажешь.
Почему это настолько сложно.
Нёвиллет знает: он хочет. Нёвиллет не знает: может ли.
Но Нёвиллет уже проводит с Ризли больше времени, чем со всеми остальными людьми вместе взятыми. Фонтейн не затопило во второй раз, на судах Нёвиллет по-прежнему беспристрастен и, в целом, не происходит ничего плохого. Скорее, только хорошее.
— Я хочу, — медленно отвечает Нёвиллет, тщательно обдумывая слова. — Но с взаимодействием такого рода сталкиваюсь впервые. И, боюсь, мне потребуется время, чтобы понять собственные желания и перейти к большему.
О том, что именно Ризли имеет в виду под “большим”, Нёвиллет пока не готов думать. Привыкнуть бы к ощущению чужой ладони в своей.
Улыбка Ризли — широкая и светлая.
— Да. Да, конечно, я умею ждать.
Нёвиллет коротко улыбается в ответ.
И всё же разрешать себе чуть больше — приятно. Почти так же приятно, как прикосновения Ризли.
***
С того раза ничего не меняется и одновременно меняется всё. На официальных встречах они всё также дружелюбно холодны, совместные вечера всё такие же редкие, а письма по-прежнему длинные и регулярные. Но теперь к разговорам и чаепитиям добавляются прикосновения.
Нëвиллета удивляет, насколько осторожен и, пожалуй, нежен жëсткий и несгибаемый Ризли. Он действительно не спешит и позволяет Нёвиллету самому задавать темп. Возможно, излишне медленный.
Нёвиллет начинает читать лёгкие романы, выписывая в отдельную записную книжку прикосновения героев. Некоторые кажутся пошлыми и неуместными с Ризли, но другие заставляют задуматься. Нёвиллет говорит про это во время их следующей встречи во дворце Мермония.
— Подожди, ты прочитал, что людям нравятся прикосновения к шее, и предлагаешь попробовать именно поэтому? — Ризли откровенно смеётся и откидывается на спинку дивана, на котором они сидят вдвоем. Сидят и держатся за руки, а перчатки обоих аккуратно сложены на столике.
— Не понимаю, что ты находишь в этом смешного.
— Это не так работает, — во взгляде Ризли нет осуждения или насмешки. Нёвиллет бы охарактеризовал это “умилением”, если правильно понимает значение слова. — Люди прикасаются, потому что хотят, и там, где хотят. А не потому что так написано в какой-то книженции.
Нёвиллет задумывается. Возможно, шея действительно не совсем то, но… Нёвиллет слегка наклоняется и протягивает ладонь. Задерживает её около виска и спрашивает:
— Могу я прикоснуться?
— Где угодно.
Волосы Ризли — спутанные и жёсткие. Нëвиллет пропускает их через пальцы, приглаживает ладонью непослушные вихры, рассматривает седые пряди, которых не должно быть у такого молодого человека. Когда Нëвиллет проводит по голове с лëгким нажимом, Ризли шумно выдыхает и прикрывает глаза. Ресницы подрагивают.
— Ты закрыл глаза, потому что тебе приятно?
— Очень. Тебе тоже нужно попробовать.
К волосам Нёвиллета прикасаются только мелюзины, которые по утрам тратят час на причёсывание. Это не приятно, но и не неприятно: просто ежедневная рутина.
— Возможно, позже.
— Всё ещё не тороплю, — напоминает Ризли.
Нёвиллет на пробу совсем легко проводит по коже головы короткими когтями, и Ризли выдыхает ещё громче. Жмётся щекой к ладони.
Это… Неожиданно. Нёвиллет не может разобраться с тем, что чувствует от такого внезапного порыва. Но совершенно точно не отторжение, поэтому руку он не отдергивает, напротив — коротко гладит по скуле и снова возвращается к волосам.
— Я лягу? — голос Ризли сонный и разморенный, а взгляд немного расфокусированный.
— Только сними обувь.
Ризли усмехается:
— Не хочешь, чтобы я запачкал твой дорогущий диван?
— Не хочу.
Ризли разувается и ложится на диван, подтягивая колени к груди, чтобы уместиться. Снова закрывает глаза. Теперь Нёвиллету доступен только один бок, но, в целом, он не против — перебирать волосы оказывается на редкость приятным и успокаивающим занятием. И по большей части не из-за тактильных ощущений, а из-за того, что Ризли это нравится .
Нёвиллет знает, каким жёстким и жестоким может быть Ризли. Как он решает вопросы силой, если невозможно иначе. Как от его ледяного взгляда и холодного голоса люди прячут глаза и лепечут признания. Нёвиллет помнит, каким собранным и серьёзным может быть Ризли. Как он без устали доставал людей из-под обломков после потопа, отмахиваясь от предложений отдохнуть, и как на руках уносил раненых в медицинские пункты.
Но вот такого — разморенного, умиротворенного, жмущегося к ладони и подставляющегося под новые прикосновения, Нёвиллет не знает. Не знал. Он чешет за ухом, дотрагиваясь до серег, и пытается понять, что именно испытывает. Теплота в груди, желание улыбаться, невозможность отвести взгляд от расслабленного лица — найти этому название не удаётся.
Ризли засыпает, почти прикасаясь лбом к бедру Нëвиллета. Тот гладит Ризли по волосам ещё пару минут, а затем встает и выходит из кабинета, плотно закрывая дверь за собой.
Седэна тут же поднимает взгляд и приветливо машет лапкой.
— Я могу вам чем-то помочь, месье Нёвиллет?
— Да. Будь так добра, принеси плед.
Седэна кивает и, подпрыгивая, убегает на верхние этажи. Ожидая, Нёвиллет рассматривает сидящих в холле людей. Все отводят взгляд. Это уважение или страх? Хочется верить, что первое.
Седэна возвращается через пару минут и протягивает плед. Нёвиллет забирает его с благодарным кивком.
— У меня появилось дело, требующее долгого рассмотрения. Поэтому всех со срочными вопросами приглашай на завтра, остальных — как обычно вноси в расписание.
— Как скажете, месье Нёвиллет. Ещё что-нибудь?
— Нет, благодарю.
Ризли всё так же спит: только теперь он прижимает к груди декоративную подушку. Нёвиллет укрывает его пледом и позволяет себе на пару секунду прикоснуться к плечу. Ризли не просыпается, но подушку обнимает крепче.
Нёвиллет решает, что вполне может пока заняться делами и возвращается к своему столу. Необходимо сверить и подписать сметы на ежемесячные расходы, но взгляд то и дело переходит к Ризли, и работа идёт медленнее обычного.
Людей так усыпляют прикосновения к волосам? Или дело в усталости Ризли? Он никогда не признается в ней, но Нёвиллет видит и тёмные круги под покрасневшими глазами, и тщательно подавляемые зевки. Да и письмо Сиджвин пару дней назад заставило почувствовать беспокойство: “Его светлость отважно предупредил назревающий бунт. Мне пришлось вправлять кости и лечить от обморожения нескольких человек! Правда, кажется, теперь его светлость расстроен. Не из-за лечения, конечно, но он так старается для каждого в крепости, а неблагодарные всегда находятся. Надеюсь, новые наклейки порадуют его светлость”.
Нëвиллет едва успевает закончить с первой сметой, когда Ризли просыпается. Потягивается, а затем резко подскакивает и садится.
— Я серьёзно заснул? Ты мог бы разбудить меня.
Ризли не выглядит посвежевшим, скорее, напротив, ещё более заспанным. Он часто моргает, жмурится и встряхивает головой, словно надеется прогнать остатки сна.
— Тебе нужно больше отдыхать.
Ризли хмыкает и откидывается на спинку дивана. Приподнимает бровь:
— Покажешь пример?
Разумно: не Нёвиллету говорить об отдыхе.
— К сожалению, не могу позволить себе такое.
Ризли кивает. Нёвиллет, не дождавшись продолжения диалога, возвращается к смете, но через пару минут Ризли снова говорит:
— А я ведь правда хотел бы уехать с тобой куда-нибудь на пару дней. Или недель. Туда, где нас никто не знает.
В голосе Ризли — тоска. В льдистых глазах — печаль. Нёвиллету самому надоело прикрываться официальными визитами, а все встречи проводить исключительно в кабинетах за запертыми дверьми. Они могли бы поужинать в “Дебор Отеле”, прогуляться до деревни Меруси и навестить мелюзин, пройтись по берегу или спуститься под воду — ох, какой прекрасный мир показал бы Нёвиллет! Но никаких постановок в “Эпиклезе” — нет, ни за что.
— Я не могу покинуть Фонтейн надолго.
— Да и я не рискну оставлять крепость. Расслабились там в последнее время.
Нёвиллет не спрашивает, нужна ли помощь. Крепость не в его юрисдикции, а Ризли подавлял не один бунт осужденных. Он удержит ситуацию под контролем — Нёвиллет не сомневается, но беспокойство всë равно скребет под рëбрами.
— Надеюсь, в скором времени мы сможем осуществить наши желания.
Ризли хмыкает и переводит взгляд в окно. Нёвиллет возвращается к рядам цифр.
***
— Я всё хотел спросить, — Ризли расслабленно полулежит на кресле в своем кабинете и крутит на пальце наручники. Нёвиллет отвлекается от разглядывания воды в бокале и поднимает взгляд. — Тебе не жарко? Нет, у нас здесь прохладно, но даже я не хожу постоянно в куртке.
Куртка действительно небрежно висит на спинке кресла.
Нёвиллет растерянно прикасается к застёжкам на мантии. Жарко ли ему? Нет. Ему душно, тяжело, невыносимо. Он снимает мантию только на ночь — и то, если спит в кровати, а не в кабинете.
— Пожалуй, жарковато.
— Так снимай, — Ризли пожимает плечами и со звоном бросает наручники на стол. — Всё равно мы здесь одни и никто не зайдёт.
Если бы это было так просто!
Снять судейскую мантию равнозначно отказу от возложенных на себя обязанностей. Для юдекса Фонтейна это — непозволительная роскошь.
Нёвиллет чувствует взгляд Ризли и опускает глаза на свои ладони. Перчатки просто прятали кожу и то, решиться снять их оказалось тяжёлым испытанием. Но если позволить себе совсем ненадолго… Нет.
— Нёвиллет.
Он и не заметил, как Ризли подошел и присел на подлокотник дивана.
— Что произойдёт страшного, если ты позволишь себе расслабиться?
— Я достаточно расслаблен, — Ризли недоверчиво вскидывает бровь, и Нёвиллет добавляет: — Больше, чем когда нахожусь в “Эпиклезе”.
— Рад слышать, что общение со мной напрягает тебя меньше, чем вынесение приговоров.
— Существуют правила, которые нельзя нарушать.
— В Фонтейне нет ни одного закона, указывающего на внешний вид юдекса.
— Моё упущение.
— Нёвиллет, — в голосе Ризли — первые намёки на холод и лёд. — Ты знаешь, я всегда достигаю своих целей.
— Ты обещал не торопить меня.
— В том, что касается прикосновений — да. Но сейчас-то я тебя не трогаю.
Нёвиллет прикрывает глаза. Он не в силах объяснить причину.
— Я не могу.
— Хорошо. Тогда я сделаю это сам.
Нёвиллет распахивает глаза и смотрит на склонившегося перед ним Ризли.
— Ты не посмеешь.
Ризли хмыкает и начинает расстёгивать верхнюю пуговицу, скрытую жабо.
— Скажи “нет”, и я остановлюсь.
Дыхание сбивается, когда сжимающая грудь мантия становится на каплю свободнее.
— Это грубейшее нарушение личных границ.
— Да, — Ризли кивает и переходит ко второй пуговице. По телу пробегает дрожь.
— Я могу уничтожить тебя одним движением пальца.
— Я знаю.
Нёвиллет больше ничего не говорит, когда Ризли расстегивает последнюю застежку. Он позволяет стянуть мантию с рук и приподнимается, чтобы Ризли полностью снял её.
На плечи не давит.
Нёвиллет откидывается на диван, шумно дышит через рот, жмурится до кругов перед глазами и будто тонет. Тонет в ласковой, успокаивающей воде. Она обнимает, с каждым приливом уносит тяжесть и снимает оковы. Делает свободнее.
Нёвиллет открывает глаза через бесконечно долгое время. Ризли стоит рядом и легко улыбается, а через руку перекинута мантия.
— Как ощущения?
Нёвиллет сам снимает жабо и расстёгивает верхнюю пуговицу блузы. Ризли на это вскидывает бровь, но выглядит донельзя довольным.
— Дышать легче.
— И ничего ужасного не случилось, не так ли?
Ризли аккуратно вешает мантию и подает бокал воды. Нёвиллет забирает его, задерживаясь на пальцах Ризли, и тихо говорит:
— Благодарю.
Ризли понимает, за что.
***
Если быть откровенным, Нёвиллет не планировал сегодня встречи с Ризли, но обеспокоенная Сиджвин прибегает с утра и передаёт записку, в которой неровным почерком выведено только: “Мне нужно увидеть тебя сегодня. Пожалуйста, скажи когда”. Нёвиллет не может отказать. Расписание приходится перестроить, но это мелочь по сравнению с беспокойством, изматывающим весь день.
Когда в назначенное время в дверь стучат, Нёвиллет тут же приглашает зайти и закрывает папку с документами. Ризли выглядит… Плохо. Привычные синяки под глазами кажутся больше, глаза покрасневшие, а челюсть плотно сжата.
— Дворец полон людей, — хмыкает Ризли. — Их не удивит, что у месье Нёвиллета личная встреча со мной?
— Это самое раннее время, на которое я мог позвать тебя. Увы, переносить заседания мне не позволено.
— Я не про это, — Ризли взмахивает рукой и обессиленно падает на диван. — Думал, ты скажешь приходить вечером.
— Судя по эмоциональному состоянию Сиджвин, причина твоей просьбы заключается не в том, что ты соскучился по мне, — Нёвиллет выходит из-за стола и садится рядом с Ризли. Уже привычным жестом берет его за руку и переплетает их пальцы. В перчатках это ощущается не так, как надо, и Нёвиллет поспешно стягивает их, аккуратно убирая на подлокотник. — В чём дело?
— А если действительно просто соскучился? — Ризли смотрит с вызовом.
— Ложь верховному судье карается…
— Ты не можешь отправить меня в тюрьму, я итак в ней живу, — перебивает Ризли. Пожимает плечами и говорит уже серьезно: — Сегодня плохой день. Очень плохой.
Нёвиллет продолжает гладить его ладонь и спрашивает:
— Что-то случилось с крепостью? С Первозданным морем?
Ризли качает головой. Он тяжело дышит, когда расцепляет их пальцы, скидывает куртку и начинает расстегивать жилетку.
— Ризли? Что ты делаешь?
Ризли бросает жилетку на диван и принимается за рубашку.
— Доверие за доверие, — отвечает Ризли, комкает рубашку, кидает её к жилетке и выпрямляется с обнажённым торсом.
Ох.
Нёвиллет изучил каждый шрам на руках Ризли. Видел рубцы на шее и груди, не скрытой вечно не застегнутой на все пуговицы рубашкой. Хотелось верить, что это единственные болезненные следы прошлого.
Не единственные.
Нёвиллет медленно встаёт, подходит ближе и поднимает ладонь. Задерживает её на расстоянии пары сантиметров от длинного шрама на рёбрах. Ризли говорит тихо и неуверенно:
— Ты можешь прикоснуться. Если не противно.
— Как может быть.
Кожа под пальцами грубая и неровная. Ризли напрягается, шумно дышит и жмурится, но не отталкивает и не отступает назад. Нёвиллет принимает это за разрешение. Он прослеживает один шрам, переходит ко второму на животе, обводит короткие — по сравнению с остальными — светлые рубцы. Человеческое тело невероятно хрупкое, но выносливое и способное выдержать слишком многое. Ризли способен выдержать слишком многое, хотя он молод даже по меркам людей.
Нёвиллет изучает шрамы на спине, переходящие на шею. Ему необходимо знать историю каждого, если, конечно, её захотят рассказать.
— Я не смогу отправить тех, кто сделал это, в тюрьму и подпустить к тебе. Не смогу вынести им смертный приговор — он отменен…
— Некого судить, — отрезает Ризли.
Нёвиллет замирает и вспоминает. За столько веков он разбирал тысячи и тысячи судебных дел и подробности каждого давно потускнели в памяти. Но сейчас перед глазами папка с именем Ризли и датой убийства.
— Я должен был понять, — Нёвиллет тихо выдыхает. Он испытывает нечто, похожее на вину. Ризли дорог ему, а Нëвиллет даже не вспомнил о событии, перечеркнувшем его жизнь.
Ризли качает головой и поворачивается лицом.
— Не должен.
Ризли выглядит таким потерянным. Странно использовать это слово для человека, держащего под контролем всю тюрьму и улыбающегося так, что хочется улыбнуться самому.
Ризли выглядит таким разбитым. В груди скребет, чужая боль становится своей, и её так много, её не удержать под контролем, она вырывается — не слезами, а ливнем, разбивающимся об окна.
— Я так хочу обнять тебя, — Нёвиллет говорит раньше, чем успевает осознать желание. Ризли не отвечает. Он делает шаг и едва не падает на Нёвиллета. Тот ловит, удерживает в своих руках, не даёт окончательно упасть и пропасть. Гладит по подрагивающим лопаткам и чувствует слёзы на своём плече даже сквозь несколько слоёв ткани. Ризли сжимает крепко, почти до боли.
Нёвиллет хотел бы, чтобы первые объятия прошли по-другому. Чтобы можно было проанализировать их, свои ощущения, и понять, почему люди так любят это. Но, кажется, он понял и так.
Потому что это единственный способ помочь человеку, когда вся сила Гидро дракона бесполезна.
Они стоят так несколько минут. Всхлипы становятся реже, хватка на мантии — слабее, но Нëвиллет всё ещё не выпускает из объятий. Он мог бы высушить слëзы, но знает: людям нужно выпускать эмоции. Поэтому Нëвиллет продолжает неспешно гладить по спине.
Когда Ризли ненамного отстраняется и явно собирается что-то сказать, Нёвиллет перебивает его.
— Давай сядем?
Ризли растерянно кивает. Нёвиллет специально устраивается так, чтобы притянуть Ризли к себе и прижать спиной к своей груди.
— Если бы лет десять назад кто-нибудь сказал, что меня будет утешать верховный судья, который и вынес приговор… — Ризли откидывает голову на плечо Нëвиллету, но в глаза не смотрит. — Прости, что устроил такое. Обычно я лучше держусь, но сегодня…
— Всё в порядке настолько, насколько оно может быть в порядке, — Нёвиллет сцепляет пальцы в замок на животе Ризли и чувствует на шее смешок.
— Тебе понравились объятия?
Сейчас, когда Ризли понемногу успокаивается, Нёвиллет прислушивается к своим ощущениям. Чужое дыхание на коже теплое и слегка щекочет. Тяжесть лежащего на груди тела не давит, а каким-то необъяснимым образом даёт почувствовать опору. Можно удобно положить щёку на макушку или зарыться носом в вечно растрёпанные волосы — и то, что этого хочется, становится ещё одним откровением.
Вердикт однозначен.
— Да.
Ризли чуть поворачивает голову, чтобы смотреть в глаза. Ресницы слиплись от слёз, и Нёвиллет прикасается к ним пальцем, промакивая. Обводит шрам под глазом и скользит по скуле.
Ризли тихо выдыхает:
— Просить о поцелуе пока рано?
Нёвиллет замирает. Он не уверен, что хочет этого, но он хочет помочь Ризли почувствовать себя лучше. И он никогда до этого не отказывал на прямую просьбу — потому что Ризли никогда и не просил. Нёвиллет может попробовать, людям ведь нравятся поцелуи. Тем более, это же Ризли, с ним…
— Рано, — отвечает за него Ризли. — Я понял.
— Если ты нуждаешься в этом…
— Нет. Я подожду, ничего страшного. Меня вполне устраивают объятия.
— Меня тоже.
Лежать вот так, вместе, в тишине, прерываемой только звуком редких капель затихающего дождя, — хорошо. Нёвиллет прикрывает глаза и всë же опускается щекой на макушку Ризли.
— Месье Нёвиллет! — раздаётся женский голос из-за закрытой двери. — К вам…
Только не сейчас.
— Я говорил отменить все встречи и не назначать новых.
— Но…
— Нет, — и в этом коротком слове — звук бушующего шторма. Возможно, Нёвиллет немного перестарался.
Ризли в его руках смеётся.
— Разве произошло что-то смешное?
— Просто представил, какие слухи пойдут завтра. Все видели, как я заходил к тебе.
— У меня не может быть срочных дел, требующих долгого обсуждения с управляющим крепостью Меропид?
— Наверное, могут. И, наверное, мне уже правда пора.
Нёвиллет не удерживает Ризли, пусть и невыносимо хочется, чтобы он не уходил. В первую очередь — из объятий. И для этого есть только один вариант.
— Оставайся, — предлагает Нёвиллет, когда Ризли застегивает жилетку. Тот смотрит неверяще.
— Ты не шутишь?
— Я предлагаю тебе остаться на ночь. Более того — в моей комнате. Более того — на моей кровати. Разумеется, если ты тоже хочешь этого, я не собираюсь принуждать тебя к чему бы то ни было.
Ризли часто моргает и молчит. Нёвиллет понимает и ждёт отказа. Во дворце Мермония множество людей даже ночами, высок шанс, что кто-нибудь заметит, распустит слухи, которые и не слухи вовсе. И спать вместе? Слишком скорый шаг. Но Нёвиллет не может не представлять, как прекрасно будет обнимать друг друга всю ночь. Каково будет лежать в руках Ризли и чувствовать его прикосновения на спине или, может быть, в волосах.
Смешно: Нёвиллет только сегодня узнал, что такое объятия, и уже стал зависимым от них.
— Хочу, — отвечает Ризли. — Очень хочу.
— Тогда нам придётся подняться в мои покои. И слухи будут ещё хуже.
— Да плевать, если честно.
— Рад, что мы с тобой сходимся во мнении.
Ночь проходит даже лучше, чем представлялась. Правда, не без нюансов: после первой попытки заснуть вместе Нёвиллету приходится заплетать косу под извинения и смех Ризли.
***
— Почему я узнаю об этом последняя? — разгневанная Фурина врывается в кабинет Нëвиллета, громко хлопая дверью. Нëвиллет тяжело вздыхает и приносит извинения представительнице комиссии Кандзё. Девушка кивает.
— Могу я узнать, чем вызвано твоё поведение? — Нёвиллет спрашивает жёстко. Они уже несколько часов обсуждают новое торговое соглашение — не без инициативы Фурины, которой слишком полюбились фиалковые дыни и онигири, — и если сейчас всё окажется напрасным… Нёвиллет в лучшем случае расстроится.
На Фурину его строгий голос не действует.
— Ой, не притворяйся идиотом, — она расслабленно отмахивается и смотрит на Нёвиллета, прищурившись. — Весь Фонтейн говорит о вас с герцогом.
Нëвиллет закашливается, но тут же возвращает себе равнодушное выражение лица.
— Прямо сейчас я занят налаживанием торговых связей по твоей же просьбе. Мы можем обсудить данный вопрос позже?
— Нет. Меня интересуют связи другого рода.
— Прошу простить, — Нëвиллет передаёт инадзумке так и не подписанный договор, — предлагаю вернуться к нашему вопросу завтра после полудня.
— Не беспокойтесь, — девушка кивает и выходит из кабинета. Нëвиллет ставит подбородок на скрещенные пальцы и в упор смотрит на Фурину.
— Что ты устроила?
— Я устроила? — Фурина, словно оскорблённая, прижимает руку к груди. В следующую же секунду она аккуратно сдвигает стопку документов в сторону и присаживается на край стола. — Когда я предлагала, чем ты можешь заняться для себя, то в крайнем случае думала про путешествие куда-нибудь. А не про… — Фурина делает абстрактный жест рукой, — Это.
— Это может создать проблемы?
— Не думаю, — Фурина пожимает плечами. — Фонтейн пережил потоп и казнь Архонта, с романом верховного судьи и управляющего тюрьмой тоже справится.
— Романом?.. — повторяет Нёвиллет. Они с Ризли никогда не называли свои отношения так — они вообще их никак не называли. Нёвиллет поджимает губы и задумывается. Действительно ли между ними роман? Герои книг не утруждают себя формулировками.
— Даже не вздумай заявить, что вас связывает исключительно работа! Стоило только переехать из дворца — как сразу пропустила всё самое интересное. Как давно вы вместе? Герцог Меропидский и в отношениях такой же холодный? Вы уже целовались?
Нёвиллет игнорирует бесконечный поток вопросов — в голове их не меньше. Хочет ли он сам, чтобы их отношения носили статус романа, а они с Ризли считали себя парой? Пожалуй, да. Хочет ли этого Ризли? Ответа на этот вопрос у Нёвиллета нет.
— Мне нужно поговорить с Ризли, — Нёвиллет направляется к выходу, игнорируя крик Фурины:
— Эй, подожди, а подробности!
Обычно Нёвиллет слишком погружен в мысли о работе и обращает мало внимания на разговоры прохожих. Да, он периодически кивает на вежливое “месье Нёвиллет”, но это уже давно стало рефлекторным. Сейчас же, по дороге до “Эпиклеза”, Нёвиллет то и дело замечает тихое: “Ты слышал новости про них с герцогом? Никогда не думал, что у юдекса может быть роман..”. От заинтересованных взглядов зудит под кожей, пусть и полностью скрытой слоями одежды.
Нёвиллет не стыдится отношений с Ризли — нисколько, он дорожит ими. Но это дело касается только двоих, а не всего города. Видимо, люди расслабились после потопа и теперь жаждут новых скандалов и представлений, а заседания без Фурины стали слишком скучными. Нёвиллет рад, что Фонтейн возвращается к прежней жизни, но желания становиться объектом ещё большего обсуждения у него никогда не возникало.
Едва Нёвиллет спускается в крепость Меропид, как и стражники, и осужденные начинают коситься на него.
— Да нет, я всё ещё не верю в это. Его светлость и отношения? Его же никогда ни с кем и не видели!
— А с месье Нëвиллетом — видели!
И ведь не боятся обсуждать его при нём же. Нёвиллет игнорирует любые взгляды и разговоры и направляется к кабинету. Взглядов и разговоров становится ещё больше.
Нëвиллет вежливо стучится в тяжёлую дверь и заходит после разрешения. Ризли, когда видит его, встаёт с кресла и улыбается на долю секунды. От этой почти неуловимой улыбки в груди становится теплее.
— Месье Нëвиллет, чем обязан вашему визиту?
Двое стражников почтительно кланяются и отходят в сторону. Они — удивительно даже — не шепчутся и не переглядываются.
— Нам нужно обсудить один весьма важный вопрос.
Ризли кивает страже и та спешно уходит, закрывая за собой дверь. Нëвиллет успевает услышать: "Да, они там вдвоём!". Ризли на это закатывает глаза.
— Что случилось?
Нëвиллет садится на диван, снимает перчатки и расстегивает верхние пуговицы мантии. Ризли привычно устраивается на подлокотнике, внимательно смотрит в глаза и берет за руку. Переплетённые пальцы — привычное, знакомое и успокаивающее. Ритуал встречи и прощания.
— Слухи о нашем романе тебя не удивляют?
— Они уже давно в крепости, — Ризли пожимает плечами, — примерно с того времени, как мы начали видеться пару раз в месяц, а не раз в полгода.
— Тебя не смущают эти разговоры?
— В тюрьме редко происходит что-то интересное, поэтому и стража, и заключённые цепляются за любую новость. Мне, если честно, плевать на шёпот за спиной. Но это волнует тебя, я прав?
Нёвиллету не нравится, что их обсуждают, но он понимает: это временное явление. Пройдут недели или месяцы, появятся новые поводы для слухов, и все забудут о том, что когда-то было сенсацией. Нёвиллет перетерпит. Куда больше его волнует другое.
— То, что между нами происходит — это действительно роман? — спрашивает Нёвиллет, смотря в глаза. — Мы никогда не обозначали наш статус, и мне нужно знать точно.
Ризли растерянно моргает. Нервно смеётся, свободной рукой встряхивает волосы и на несколько секунд отводит взгляд в сторону. Наконец, Ризли отвечает.
— Да, я бы назвал наши отношения романом. Если ты тоже воспринимаешь их так.
Нёвиллет в благодарность сжимает его пальцы и улыбается. Приятно слышать, что их с Ризли мнения сходятся.
— Я мало понимаю в этом вопросе, — начинает Нёвиллет. Он формулировал фразу практически всю дорогу из дворца Мермония в крепость Меропид, и так и не нашёл идеальный вариант. Впрочем, ни один из них не пригождается. — Но, основываясь на книгах про человеческие эмоции, могу предположить, что влюблён в тебя.
— Спасибо, что не снова романы от Яэ, — Ризли усмехается, а затем замирает. Нёвиллет замечает в его глазах удивление и неверие. — Нет, подожди. Влюблëн?..
— Предполагаю, что так, — Нёвиллет спокойно кивает. Ладонь в его руке становится немного влажной. — Мне приятно проводить с тобой время и касаться тебя. Я думаю о тебе в течение дня. Беспокоюсь, если ты говоришь о проблемах в крепости. Хочу видеть тебя чаще. Хочу прикасаться к тебе. Хочу спать, обнимая тебя. Это ведь и называется влюблённостью?
— Да. Но… Но мне нужно время осознать.
Ризли отходит к шкафчику, где хранит чай. Перебирает что-то в нём, а Нёвиллет видит, насколько напряжена спина. Он поторопился? Ризли был не готов к его признанию? Испортит ли это их отношения? Нёвиллет комкает полы мантии пальцами, прикрывает глаза и думает, что должен сказать сейчас. Извиниться? Да, наверное, это самый правильный вариант.
— Нет, нужно что-то крепче пуэра. У меня осталось вино? Должно было, — бормочет Ризли, доставая то одну баночку, то другую.
— Мои чувства ни к чему не обязывают тебя. Прошу прощения, если поторопился в признании. Я буду рад, если мои слова ничего не изменят в наших отношениях.
Ризли захлопывает дверцу шкафчика так, что звенят кружки.
— Я люблю тебя четыре грёбенных года, — Ризли оборачивается и выдыхает, а плечи опускаются. — И уже не надеялся на взаимность.
— Четыре?..
— Если считать подростковую влюбленность в кумира — с суда.
Нёвиллет тяжело сглатывает. Столько времени… Он даже не подозревал. Но, если вспомнить, Ризли всегда пытался найти больше поводов для встреч и вёл себя на них… Нет, не влюбленно точно, скорее, заинтересованно. Нёвиллет считал это уважением и желанием получить совет по управлению крепостью от кого-то опытного. Вот только, кажется, Ризли не нужны были советы.
— Смею заверить, — Нёвиллет прокашливается, — твои чувства взаимны. Более, чем взаимны.
Ризли встряхивает волосы и всё же возвращается на подлокотник. Нёвиллету нравится смотреть на него снизу вверх — после возвышения над всеми в суде это можно назвать необходимым.
— Мне кажется, что это очередной сон.
— Я тебе снюсь?
— О, ещё как, — Ризли усмехается и тут же вскидывает руки: — И нет, не спрашивай, что ты там делаешь!
Нёвиллет перехватывает ладонь и целует пальцы, не скрытые перчаткой. Он не отрывает взгляда от Ризли и видит, как дыхание сбивается, а зрачки расширяются. Нёвиллет снова прикасается губами к руке. Он не может объяснить ни причину своего желания, ни испытываемые сейчас чувства — их слишком много, они захлестывают волнами и сбивают с ног, заставляют целовать снова и снова. Это и доверие, и благодарность, и признание, и любовь, и нежность, и столько всего, чему не найти названия ни в одном словаре.
Ризли слегка поворачивает руку и прижимается ей к щеке. Нёвиллет накрывает его ладонь своей и целует уже тыльную сторону. Тянет Ризли к себе на колени и слышит тихий стон.
— Ты решил убить меня сегодня?
— Я никогда не причиню тебе вреда. Или это метафора? — Нёвиллет льнёт к ладони, и Ризли зарывается в волосы обеими руками. Осторожно перебирает пряди, будто Нёвиллету есть дело до сохранности причёски, и кончики ушей заливает жаром. Ризли был прав — это приятно настолько, что хочется закрыть глаза и раствориться в прикосновениях.
— Ты невозможный, — шепчет Ризли, а Нёвиллет обнимает и сцепляет пальцы в замок на пояснице. Вес тела на коленях будто привычен, пусть до сегодняшнего дня оба и не позволяли себе такого.
— Это хорошо?
— Это прекрасно, — от поцелуя в висок по всему телу пробегает дрожь, и Нёвиллет жмурится. — Как ты смотришь на то, чтобы остаться на ночь?
— Да, если утром ты поможешь мне с волосами. И расчешешь их перед сном.
— О, с радостью, — Ризли широко улыбается и продолжает перебирать пряди. Он доходит до рожек и замирает возле них.
— Это не ленты?
— Не ленты, — выдыхает Нёвиллет. Слишком остро, слишком чувствительно, слишком прекрасно, слишком близко — они почти соприкасаются лбами. — Возможно, — Нёвиллет облизывает пересохшие губы, — возможно, сейчас будет уместен поцелуй?
— Если ты хочешь.
— Хочу.
Ризли совсем легко очерчивает контур губ пальцем, к которому Нëвиллет тут же прижимается в коротком поцелуе. Он дрожит не столько от волнения, сколько от предвкушения. Нёвиллет видит в глазах напротив не осколки льда, грозящие порезать, а свежевыпавший снег, в который так хочется упасть.
Нëвиллет падает.