Chapter Text
1. НОВАЯ ЖИЗНЬ УИЛЛА ГРЭМА
«Меня зовут Уилл Грэм, сейчас 19 часов, я в Балтиморе, Вирджиния».
- Снова, - неизменно добавлял Уилл, с сарказмом повторяя свою личную мантру перед зеркалом, после чего взгляд его падал на заметный шрам под скулой, который он полюбил за то, что эта агрессивная розоватая линия на его бледной коже была лучшим подтверждением реальности произошедшего с ним вот уже почти три года назад. Его жизнь сделала странный виток и каким-то извращенным образом вернулась в исходную точку, но лишь формально, потому что, нося прежнее имя и живя в Балтиморе, Уилл изменился, превратившись практически в негатив самого себя в прошлом. Никому из тех, кто знал, через что ему пришлось пройти, не приходило в голову винить его за это.
Говорят, самые пиковые моменты, «вспышки жизни» всегда сменяются падением; Уилл убедился в этом на собственном опыте – и не только в самом буквальном смысле, когда, ощутив своей кожей лихорадочное биение сердца Ганнибала Лектера, рухнул с ним в обнимку в пропасть. Он, все еще цепляясь за Ганнибала, впечатался в ледяную воду так, как врезаются в асфальт самоубийцы-«прыгуны», и моментально потерял сознание от этого лобового столкновения с проявлением силы тяготения. В последнюю секунду перед отключкой его мозг светился, как лампочка Эдисона, эйфорией и болью, в его запястье вдавились пальцы Ганнибала, - и темнота. Когда он очнулся, его окружало стерильное больничное пространство, звук пикающего медоборудования и белый свет потолочных светильников; первым лицом, склонившимся над ним, было лицо не Ганнибала, а медсестры-мексиканки с безразлично-торопливыми глазами. Острое разочарование разлилось в его теле, словно сильное обезболивающее.
Все, чего он хотел за мгновение до падения, - умереть вместе с Ганнибалом. Прервать их парную пляску смерти и соединиться с Ганнибалом так крепко, как соединяет только одновременная гибель. Они должны были остаться на этом поле боя, поставить точку. Какая-то часть его хотела выжить вместе с Ганнибалом, очнуться с ним рядом на берегу, прочувствовать боль ран от и до, сбежать с ним от всего мира и, возможно, превратиться в ненасытного хищника. Но ни одна, ни малейшая, ни даже микроскопическая деталь в сущности Уилла не желала выжить в одиночку, без Ганнибала, или умереть, оставив его в живых. Поэтому его пробуждение в больнице было неправильным, отвратительным, сверх меры болезненным; тело Ганнибала не нашли, самого же Уилла выбросило на берег в полумиле вдоль по скалистому берегу. Мало кто сомневался в том, что Лектер мертв: спутник не зафиксировал никаких судов у берега в тот период, на дорогах не было непроверенных машин, к тому же, Джек, Беделия и Алана были – молчаливо – уверены, что если бы Ганнибал выжил, то забрал бы Уилла с собой.
Уилл остался один.
Именно это ощущение охватило его после того, как он обрел способность находиться в сознании хотя бы два-три часа в сутки. Возможно, это был пресловутый «синдром выжившего», возможно, в Уилле также говорило чувство вины за смерть не только Долархайда, но и Ганнибала, но ему от этого было не легче. Мир без Ганнибала Лектера вдруг показался ему пресным и серым, как ксерокопия, и это потрясло его – более четырех лет уверенного в том, что все должно быть наоборот. Отсутствие Ганнибала должно было вызвать у него чувство безопасности и покоя, а не рассеянности, горечи и одиночества. «Ты столько лет концентрировался на Ганнибале, Уилл, не удивительно, что ты чувствуешь себя потерянным теперь», - сказала ему Алана, вернувшаяся после вести о смерти доктора и явившаяся к тощему, скучающему в своей палате Грэму. Он не откровенничал с ней, но его выдавал взгляд, который к тому же после ее слов наполнился ядом от внезапно вспыхнувшей злости по отношению к Алане. Уилл сдержался, но она поняла, что он не расположен к задушевным беседам, и ушла, оставив на его столике корзину с безликими фруктами.
Джек был в восторге – и даже депрессивная физиономия Уилла не могла ухудшить его настроения. Если бы в его руках оказался труп Лектера, его настроение и вовсе бы взлетело до небес, но и то, что он получил, было несомненной победой, заставившей умолкнуть его многочисленных критиков в ФБР. Он единственный видел окончание видеозаписи камеры Долархайда, момент, когда Уилл обнял Ганнибала и увлек его в пропасть; рука Джека ни на мгновение не дрогнула перед тем, как удалить этот фрагмент, доказывающий суицидальные намерения Уилла – и заодно его чувства к Лектеру. Навещая Уилла, он прекрасно понимал, что тот страдает, в моменты самокритики он не мог не думать и о том, что именно он разрушил «деревенскую идиллию» Уилла с Молли, но оно стоило того – по мнению Джека – определенно стоило. Двое самых жестоких серийных убийц десятилетия были повержены в один день и одним человеком, которого нашел и натаскал он, Джек Кроуфорд. Да, это того стоило.
Беделия была единственной, кто обошелся без душеспасительных разговоров и утешений: однажды вечером она появилась в палате Уилла, кивнула ему, уселась в кресло у его кровати и замерла в нем, не отрывая глаз от его лица. Уилл отвернулся, борясь – впервые за прошедшие недели – с внезапно подступившими слезами. Беделия не произнесла ни слова, но этого и не требовалось. В ее глазах стояло понимание, облегчение и глубочайшее сочувствие – словно он был собакой с перебитыми лапами, умирающей под дождем, в грязи обочины. Большая часть ее была рада смерти Ганнибала и даже страданиям Уилла, она даже поразмышляла в одиночестве над справедливостью вселенной, но эти эмоции странным образом сочетались с жалостью к Грэму. Только она из всех знакомых Уилла понимала, насколько они с Ганнибалом переплелись и просочились друг в друга. Она ушла через пятнадцать минут, оставив на прикроватном столике Уилла метроном Ганнибала, который тот использовал для гипноза и медитации. Слушая отчетливые «ток-ток-ток» метронома, Уилл с удивлением почувствовал себя лучше.
Его раны заживали с трудом: несколько операций на плече оставили на коже сеть глубоких шрамов и боль, просыпавшуюся во время каждого дождя, снегопада или просто снижения давления за окном; удар ножа Долархайда под правой скулой повредил не только щеку, но и небо, раскрошил зуб мудрости, срезал кожу с внутренней поверхности щеки Уилла. Долгие недели он не мог нормально есть, говорить, улыбаться… впрочем, последнее ему было без надобности, как и лишние слова. Время шло, и отличное лечение в сочетании с физиотерапией давало свои плоды: через месяц Уилл готовился к выписке, разглядывал в зеркале выпуклые шрамы, трогал языком бугристый рубец во рту, выслушивал уверения Джека в том, что ФБР оплатит для него служебную квартиру в Балтиморе, как и все расходы, связанные с восстановлением, в том числе психологическим. Происходящее с ним казалось возрождением из пепла, восстановлением, но Уилл чувствовал себя так, словно все было наоборот: он падал, падал, падал – бесконечно – в своих снах, в реальности, метафорически и эмоционально.
Выйдя из больницы, Уилл расположился в служебной квартире, уверил Молли в том, что помощь ему не нужна, заодно намекнув, что она может готовить бумаги на развод без лишних колебаний, и, вздохнув, почувствовал себя камнем, брошенным вниз с горы. Он понятия не имел, что ему теперь делать.
Именно в этот переломный момент и появился Марти Харрис. С самого дня убийства Долархайда Уилла осаждали журналисты, охотники за сенсациями и плохие писаки, был даже один режиссер ужастиков, который хотел получить право на эксклюзивное повествование от лица агента Грэма. Уилл всем отказывал, а адвокаты ФБР позаботились о том, что ему досаждали как можно меньше; через полгода приставания свелись к потоку писем, которые он не читал. Марти Харрис оказался приятным исключением из правил: пробившись к нему с помощью рекомендации от Аланы («Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты порекомендовала мне психиатра?» - Не преминул спросить у нее Уилл со всей возможной иронией во время очередного телефонного звонка), он сделал ему предложение, поражающее тактичностью и всеми возможными выгодами. Харрис, который был профессором психиатрии и давно собирал материалы для книги о мотивации серийных убийц, предложил ему выступить соавтором. Предполагалось, что Харрис займется психиатрической стороной вопроса, а Уилл – практической. Во время беседы в маленькой кафешке неподалеку от квартиры Уилла он быстро добавил, размешивая сахар в кофе:
- Мы не будем делать акцент на Лектере. Книга о том, как работает сознание серийных убийц, всех, которые известны криминалистике, включая тех, которыми занимались лично вы. Только профессиональная информация для психиатров, криминалистов, профайлеров, агентов, никаких спекуляций, догадок и желтых историй. Если какой-то вопрос вы сочтете слишком личным, мы его обойдем вниманием, у вас будет право вето.
Предложение было отличным: Уилл ничем не занимался, кроме регулярных походов на физиотерапию и бытовых дел, медленно погружался в посттравматическую депрессию и уже начинал заметно злоупотреблять паршивым виски, а Алана уверила его, что Марти Харрис – из тех, кто хочет добиться не просто успеха, а настоящего уважения в профессиональных кругах, поэтому сделает все для того, чтобы книга вышла серьезной и без сплетен. Вечером, залив в себя стандартные 250 миллилитров обычного пойла, Уилл позвонил Харрису и согласился. На следующий день на банковский счет Грэма издательство перечислило задаток в виде круглой суммы, и Уилл начал присматривать свою собственную квартиру. Он сохранил связи с ФБР, раз в неделю читал лекции в Квантико, на которые курсанты набивались так плотно, что многие сидели на ступеньках; он делал это без особого удовольствия, но такой расклад помогал ему пользоваться материалами по делам серийных убийц для написания книги, от чего его соавтор был в восторге.
- Я хочу сфокусироваться не просто на мотивации убийц, а на том, как различные расстройства и мотивы – часто позитивные – трансформируются в их сознании в разрушение и садистские импульсы, - говорил Уилл, и Харрис согласно кивал, видя, как книга становится все более многообещающей.
Марти, несмотря на то, что не мог похвастаться изощренным умом и каким-то феерическим талантом в своей области, был аккуратным, старательным и тактичным, что принесло ему намного больше успеха, чем многим гениям от психиатрии. Он, отлично зная историю Уилла, с большим мастерством обходил острые вопросы и болевые точки, лишь однажды попытавшись настоять на своем – когда речь зашла о возможной детской травме Ганнибала Лектера. Харрис подозревал, что Уилл знал о ней, но тот наотрез отказался даже обсуждать это.
- Ни за что, Марти. Это не обсуждается.
- Значит, ты все-таки что-то знаешь о его детстве…
- Ты говорил о том, что я имею право наложить вето? Я им воспользуюсь прямо сейчас: никаких разговоров о детстве Лектера.
Марти покусал губу, явно не согласный с категоричностью Уилла, стащил с носа очки, нервно протер их, сдерживаясь изо всех сил, а потом вздохнул и заставил себя проговорить с почти правдоподобным сожалением в голосе:
- Как скажешь, извини.
Уилл кивнул и вышел из их маленького офиса – квартиры, которую Харрис снимал, чтобы писать книгу вдали от своего шумного дома с женой, матерью, двумя детьми и целым ноевым ковчегом домашних животных. У дверей он бросил Марти, что, мол, идет за кофе, но, выйдя, он прислонился к стене и прижал к усталым глазам горячие ладони: он и сам не знал, почему встал на дыбы, как только речь зашла о Ганнибале, особенно о его прошлом.
Он в любом случае не хотел трепаться в книге про Лектера, обсуждать его «начинку» и рассуждать о его расстройствах, но мысль о том, чтобы выдать секрет Ганнибала – его историю с родителями и маленькой сестрой, и вовсе вызвала у него что-то вроде тошноты. Это казалось предательством, худшим из тех, которые они совершали по отношению друг к другу до этого.
Их книга вышла через два года после произошедшего в доме на скалах – и внезапно даже для оптимистично настроенных издателей за пару недель стала бестселлером. Несмотря на то, что она была предназначена для специалистов и написана была жестким, сложным языком, люди буквально сметали ее с прилавков. Еще большим успехом стало то, что книгу признали в профессиональном сообществе: критика была минимальной и по большей части касалась того, что авторы воспользовались скандальной репутацией Уилла Грэма. Уилл не бывал на встречах с читателями (к большому разочарованию и покупателей, и пиар-отдела издательства), не мелькал в передачах по тв, предоставляя отдуваться Марти, но и это сослужило им хорошую службу: поняв, что бывший агент Грэм не собирается становиться рок-звездой от криминалистического профайлинга, специалисты – от психиатров до следователей – отдавали должное и книге, и ее авторам.
Следующий поворот событий удивил даже Харриса, имевшего большие планы на свою книгу и с самого дня ее выхода пребывавшего на небесах от счастья: внезапно их начали приглашать для чтения лекций для специалистов. Университеты, полицейские участки, отделы бихевиористики, психиатрические факультеты, врачи психлечебниц, психоаналитики, которым стоило узнать побольше о ранних признаках расстройств, типичных для серийных убийц, - всего за несколько месяцев Марти Харрис и Уилл Грэм вдруг понадобились всем, кого хоть в какой-то степени касался вопрос патологической склонности к насилию. От этого Уиллу не удалось отвертеться: приглашая авторов в качестве лекторов, организаторы неизменно требовали прежде всего присутствие Грэма, а не теоретика Харриса, так что частенько их лекции превращались в соло-выступления Уилла.
Поначалу Уилла напрягала необходимость выступать перед профи, но позже он, и до того имевший большой опыт преподавания, привык к атмосфере внимания, к тому, что его окружают люди, прежде всего заинтересованные в профессиональной стороне вопроса, часто умные и въедливые, задающие сложные вопросы – и не о личной жизни Хоббса или Тобиаса Баджа. В какой-то момент Уилл почувствовал себя почти комфортно, особенно если удавалось пережить лекцию без вопросов про Ганнибала. На одно из его выступлений – для психиатрического факультета – явилась Беделия («Отдать визит», - как она сказала позже, имея в виду то, что однажды на ее собственную лекцию Уилл также пришел без приглашения), которая с неожиданной искренностью поздравила его.
- Ты мог снова сбежать и превратиться в отшельника со сворой собак, но этот вариант значительно лучше, - заметила она, когда они пили шардоне в баре отеля, в котором остановился Уилл.
- Возможно, эта книга поможет мне поставить точку… во всей этой истории, - сказал Уилл, благожелательно настроенный после нормально прошедшей лекции.
Она ничего не ответила, лишь взглянула в его глаза с нескрываемым скепсисом. Они оба знали, что до точки «в этой истории» Уиллу так же далеко, как до соседней галактики.
Глобализация сделала свое дело: после серии лекций в Штатах, Марти и Уилла принялись приглашать в Канаду и Южную Америку, Великобританию и Европу. Это испугало Уилла, который вдруг почувствовал себя гастролером и самозванцем, но повсюду к ним относились со всем вниманием и уважением, количество личных и скользких вопросов уменьшалось в прогрессии по мере удаления от дома, и постепенно Уилл даже пристрастился к постоянным поездкам, из-за которых у него больше не было времени на лекции в Квантико. Он отдавал себе отчет, что жизнь на чемоданах – такой же способ сбежать от возможных постоянных отношений и контактов с людьми, - в этом он был полностью согласен со своим психоаналитиком доктором Манн, спокойной, как дочка Будды, женщиной средних лет. Он все понимал, но ему было наплевать. Приезжая в новое место на несколько дней, он едва поднимал глаза на окружающих, говорил мало, участвовал в мероприятиях только по необходимости, ни с кем особенно не сближался, хотя почти с удовольствием участвовал в профессиональных спорах, и все это рождало в нем комфортное ощущение одиночества в толпе. Люди текли мимо него, словно реки, не задерживаясь и не занимая его мыслей.
Лишь одна встреча в Лионе привела его в настоящее смятение и уничтожила весь прогресс, который в нем отмечала доктор Манн за последние два года.
После небольшой открытой лекции, на которой собрались в основном университетские преподаватели и психиатры города, организатор подвел к нему человека, едва не раскланиваясь перед гостем, будто тот был королевской персоной, и попросил Уилла поговорить с «попечителем нашего фонда». Уилл поднял глаза на пожилого высокого мужчину, насторожился – и едва не перестал дышать, когда тот произнес свое приветствие. Это был голос Ганнибала. Попечитель фонда, прямой, сухой, с высокими скулами, колючими серыми глазами и облаченный в дорогой костюм, явно сшитый на заказ, протянул ему свою ладонь:
- Роберт Лектер. Очень наслышан о вас, мистер Грэм.
Слабым словом «удивление» невозможно было выразить эмоции, охватившие Уилла: человек говорил голосом Ганнибала, имел его скулы и манеру себя вести, явно был тем самым дядей, который его усыновил когда-то, и ровно в то мгновение стоял перед Уиллом, который явно не был готов к подобной встрече.
- Вы дядя Ганнибала, не так ли, - медленно проговорил Уилл, заставляя себя смотреть если не в глаза Роберта, то хотя бы на его переносицу. – Он говорил, что вы забрали его из приюта после смерти его родителей.
В глазах Лектера появилось еще больше сдерживаемого любопытства.
- Ганнибал вам сам об этом рассказывал?
- Да, о своих родителях, сестре, вас и вашей жене, - почти с усилием проговорил Уилл, напоминая себе, что Роберт – единственный человек, с которым он имеет полное право обсуждать такие подробности. – И я знаком с Чио.
- Очень интересно, мистер Грэм, должно быть, вы были намного более близки с моим племянником, чем мне казалось. Он никогда не был склонен к откровенности, когда дело касалось семейных дел.
- Он знал, что я не стану болтать об этом, - ответил Уилл, завуалировано обещая Роберту конфиденциальность и сохранение их семейных тайн. Тот с достоинством кивнул, не сводя с Уилла глаз и явно принимая обещание.
- Я не мог не отметить, мистер Грэм, что вы избегаете говорить во время лекции, да и в своей книге, о Ганнибале, хотя, конечно же, именно этого от вас все и ждали. Могу я спросить, почему? – Идеальная вежливость в голосе Роберта совершенно не предполагала отказа говорить на эту тему. Уилл проглотил слюну, рассеянно провожая взглядом последних покидавших зал и мечущегося по помещению Марти с кипой визиток.
- Это может быть небезопасно, не так ли? В конце концов, тело Ганнибала не было найдено… - Слабая попытка отшутиться скрывала в себе нечто посерьезнее: произнеся эти слова, Уилл замер, поняв, что неосознанно попросил у Лектера-старшего подтверждения смерти Ганнибала. В голосе Уилла отчетливо – даже для него самого – звучала надежда.
Роберт смерил Уилла пронизывающим и оценивающим взглядом, его лицо было непроницаемо. Глядя на него, Уилл понял, от кого Ганнибал унаследовал свою раздражающую манеру контролировать свои эмоции и реакции: ни одна ресничка Роберта не дрогнула от двусмысленного вопроса. Уилл ощущал под этой броней медленное течение различных эмоций – подозрительности, любопытства, осторожности, даже своеобразной симпатии, но ни одна из них не проявлялась открыто. Наконец, Лектер сделал небрежный жест – выверенный и нарочитый:
- Боюсь, что даже если бы Ганнибал выжил, мне бы он об этом не сообщил: наши отношения трудно назвать близкими и доброжелательными.
Для Уилла очевидно было, что Роберт лгал, но о чем именно? О своих отношениях с Ганнибалом? О смерти-жизни своего племянника? Или просто давал понять, что не доверяет ему?
- Позвольте поздравить вас, мистер Грэм, с удачей книги и ваших лекций; сегодняшняя меня приятно удивила. Теперь я понимаю, что только такой человек, как вы, мог… обезвредить Ганнибала с его поистине дьявольски устроенным сознанием. Приятной дороги домой.
Они снова пожали друг другу руки, и Роберт удалился медленной походкой, полной чувства собственного достоинства.
Вернувшись в гостиницу, Уилл до рассвета метался в своем номере, как загнанный зверь. Встреча с Лектером-старшим внезапно привела его в полную растерянность, выбила почву из-под ног. За прошедшие три года он приучил себя думать о Ганнибале почти как о персонаже, выдуманном существе, страшном и притягательном сне, в котором он провел несколько лет, но стоило ему услышать этот голос, увидеть знакомые черты лица в человеке, который когда-то вызволил Ганнибала из приюта, как прошлое Уилла ожило и стало пугающе ощутимым. Хуже всего была крупица подозрения, зароненная поведением Роберта, - подозрения в том, что Ганнибал не умер. Уилл мало что знал о распоряжении обширными семейными средствами, но понимал, что Роберт с большой долей вероятности должен был знать, мертв ли его племянник на самом деле или мертв только для окружающих. Если так… На двусмысленный вопрос Уилла старший Лектер ответил столь же двусмысленно – ни «да», ни «нет», словно открещивался от своей осведомленности. Могло ли это означать, что Ганнибал все-таки жив?
Сама мысль об этом стерла все напускное спокойствие, в котором Уилл прожил последние годы. Он, нервно шагая по номеру отеля со стаканом виски в руке, помотал головой своим собственным мыслям: если бы Ганнибал был жив, он бы навестил Беделию (и у той не осталось бы после этого конечностей, чтобы прийти на его лекцию), он прикончил бы Алану и, возможно, Джека, он пришел бы к нему, Уиллу. Чтобы убить... или чтобы забрать с собой. С другой стороны, возможно, пережив все, что ему выпало, в Балтиморе, едва не погибнув от рук Уилла во тьме ледяной воды, Ганнибал решил попросту все оставить позади – и начать новую жизнь. Отказаться от бессмысленной мести, отвернуться от Уилла, который столкнул его в пропасть, и сшить новый социальный костюм – лучше прежнего; войти в новый круг, отыскать для себя новую игрушку, нового Уилла Грэма… Мысль неприятно поразила Уилла, но, несмотря на вызванную ею головную боль, он не мог с легкостью забраковать ее, ведь Ганнибал уже делал нечто подобное раньше. В молодости он покинул Флоренцию и переехал в Америку, потом вернулся под новой личиной в Европу. Что мешало ему снова провернуть этот фокус?
У Уилла не было объективных аргументов против, ни одного. Он старательно искал причины, по которым Ганнибал не мог бы сбежать и начать свою жизнь заново, но так и не находил их. Все сопротивление, которое рождали эти мысли, базировалось на одном – отчаянном нежелании принимать то, что Ганнибал мог добровольно отказаться от него, Уилла. Если он сам никак не мог забыть Лектера, как тот мог развернуться и попросту уйти? Пить где-то терпкое вино, ковырять серебряной вилкой в устрицах, остроумно и опасно шутить в приятной компании, пробегаться пальцами по многочисленным костюмам в гардеробе – и жить спокойно, не думая, не вспоминая о нем?
Уилл закинул голову и сардонически расхохотался, как сломанное радио. Все его размышления были просто нелепыми, и он понимал это лучше всех: что он только вообразил о Лектере, о его привязанности к нему? Собственные мысли показались Уиллу патетичными и глупыми, удивительно наивными, но почему-то согласовывающимися с тем, что происходило между Уиллом и Ганнибалом до дня убийства Долархайда. Разве не Ганнибал фактически признался ему в любви, разве не он пообещал всегда быть рядом, там, где Уилл сможет его найти, разве не Ганнибал набросился на Долархайда, медленно убивающего Уилла, разве не он вытащил его из смертельной ловушки Вержера?.. Уилл не обольщался, знал, что чувства Ганнибала к нему всегда были жестокими и эгоистичными, но все же в них никогда не было равнодушия, способности вот так взять и отпустить. А это значит…
Это означало две вещи: либо Ганнибал, выжив, решил оставить Уилла и все, что было в Балтиморе, позади, забыть об этом, начать новую жизнь, либо он утонул у подножья скал, погрузился в воду под тяжестью тела Уилла, глотнул соленой воды и исчез в волнах, которые разбили его голову о скалы и утащили в открытое море, на съедение рыбам. Уилл остановился посреди комнаты и бессмысленно уставился в темное окно; он не знал, не мог решить, какой из вариантов лучше, точнее, какой из них менее ужасен.
Вернувшись в Балтимор, Уилл отправился к доктору Манн. В самом начале его визитов к ней они договорились о том, что не будут касаться эмпатии и устройства сознания Уилла, не будут углубляться в дела маньяков и убийц, чему доктор была искренне рада: в отличие от большинства, она не питала слабости к исследованию насилия, к тому же, появилась в городе уже после событий с Красным Драконом и не была знакома с Лектером профессионально. Все, чего она хотела, - помочь своему пациенту, явно травмированному не столько работой на ФБР и ужасным столкновением с серийными убийцами, сколько эмоциональным шоком от конкретной истории отношений с Ганнибалом Лектером. Уилл многое скрывал от нее, редко вдавался в детали, но на каком-то этапе приучился говорить с ней о своих чувствах – о том, в чем доктор Манн была по-настоящему сильна. Зная, что она не была вовлечена в кровавое представление Чесапикского Потрошителя, а значит, знала обо всем произошедшем умозрительно, Уилл чувствовал, что ее не так сильно шокирует многослойность его эмоций по отношению к Ганнибалу. К тому же, больше ему не с кем было поговорить: Джек и Алана считали Лектера дьяволом во плоти и открыто радовались его смерти, Беделия таилась в тени, как сломанная игрушка Потрошителя, и наслаждалась страданиями Уилла, Молли и сама пострадала от всего произошедшего, а Марти Харрис, прямолинейный морализатор, настоящий христианский ледокол, был тайно – но не настолько тайно, чтобы Уилл не почувствовал – уверен в том, что в Уилле говорит стокгольмский синдром.
Уилл, не вдаваясь в подробности, рассказал доктору Манн о встрече с Робертом Лектером, о своих эмоциях и сомнениях – в общих чертах, конечно же, и без особой надежды на дельный совет, умолк, сидя глубоко в ее удобном плюшевом кресле. Он чувствовал на себе ее пристальный взгляд, но не отвечал ей тем же, просто обреченно дожидался хотя бы банального слова поддержки, даже если бы оно ровным счетом ничего не значило. Доктор Манн сняла очки:
- Возможно, с моей стороны чересчур самонадеянно говорить подобное, Уилл, но и вы ведь не совсем обычный пациент, поэтому я позволю себе быть откровенной. Ваша проблема в первую очередь в том, что вы постоянно сопротивляетесь самому себе, ведете против себя непрекащающуюся войну. Вы не хотите смириться со смертью вашего друга, - ее голос не дрогнул, дав Ганнибалу подобное смелое наименование, - но и мысль о том, что он мог выжить, вытравливаете из себя силой. Вы не позволяете себе оплакать свою потерю, потому что вообразили почему-то, что не имеете на это права, и в то же время не можете отпустить свою фиксацию на нем. Вы мучаете себе беспрестанно, не прерываясь на сон и отдых, воюя с самим собой. Хотите знать мое мнение?..
Удивленный Уилл сделал неопределенный разрешающий жест, на этот раз пристально глядя в лицо доктора Манн, и она продолжила:
- Я считаю, что вы должны «отпустить вожжи»: позволить себе веру в то, что ваш друг жив, или же, напротив, оплакать эту потерю, как следует, не испытывая за это чувство вины. Позволить себе жить, писать книги, ездить с лекциями, заниматься темой, в которой вы на голову выше всех; разрешить себе горевать, скучать и сожалеть о том, кого все проклинают. Чем больше вы сражаетесь с собой, тем сильнее ваш невроз. Прервите этот порочный круг. Это хороший совет, Уилл.
Да, это был отличный совет, - с этим Уилл не мог поспорить. Он вернулся домой, швырнул ключи на комод и, не раздеваясь, направился к буфету, в котором стояла початая бутылка виски. Нет, пить явно не стоило, да, доктор Манн сказала все абсолютно верно, но Уилл знал, предчувствовал, что стоит ему расслабиться и, как было сказано, позволить себе чувствовать, оплакивать, сожалеть, дороги назад не будет. Под его ногами осыпались камни того самого обрыва, с которого он, обнимая Ганнибала, упал три года назад, и единственное, что его держало на месте, было его контролем и тотальным отрицанием. Стоит ему опустить напряженные плечи и позволить слезам просочиться под опущенными веками – и он полетит вниз, как сорвавшийся под воздействием силы тяготения обломок скалы.
К тому же, - пришло ему в голову, - у него совершенно не было времени и возможности раскисать: через три дня они с Марти должны были вылететь в Швейцарию, в которой у них была пара лекций и одна частная – для денежных мешков от психиатрии в горном шато. Он должен был быть в форме. Во всяком случае, начать пить никогда не поздно, и лучше это делать уже на месте, угощаясь Егермейстером и хорошим коньяком, пока Харрис будет сигать с заснеженных вершин на лыжах, изображая из себя буржуазного поклонника благородного спорта.
Уилл вздохнул и, проверив счет, вышел из квартиры от греха подальше, решив, не откладывая в долгий ящик, купить пару теплых свитеров, ботинки и шарф для поездки в Альпы.
2. ЭЛИТНОЕ ОБЩЕСТВО И МЯСО НА ВЕРТЕЛЕ
Первые две лекции в Люцерне и Берне прошли отлично: сдержанные швейцарцы и приехавшие ради такого случая австрийцы задавали заковыристые профессиональные вопросы, но были удивительно вежливыми и аккуратными по отношению к личному пространству Уилла, и все, за чем ему нужно было пристально следить, это была его собственная манера речи; иногда он забывался и начинал говорить по-английски быстро, проскакивая предлоги, что заставляло европейцев хмуриться и пытаться изо всех сил понять, о чем идет речь. В обоих городах было снежно и красиво, вершины гор виднелись в белом тумане, озера казались хмурыми и по виду полностью соответствовали настроению Уилла. В свободные часы он то и дело выходил погулять и не спеша прохаживался по нешироким улицам, разглядывал иногда пугающие фигуры в скульптурных композициях фонтанов, повторяющиеся мотивы смерти, появившиеся в здешнем искусстве после эпидемии чумы несколько веков назад. Не впервые оказавшись в Европе за последний год, Уилл все лучше понимал стиль, с которым его познакомил Ганнибал: искусство с привкусом обреченности и почти нежности к образу смерти, взращенной Средневековьем, было эссенцией, пропитывающей все страны севернее Франции; тут подобные детали и изображения, как и сама философия смерти, казались органичными.
На следующий день после удачной лекции в Берне в их с Марти отель явился высокий и элегантный молодой человек, который выглядел так, словно у него имелся личный камердинер, ответственный за высшую степень идеальности его гардероба и вообще внешнего вида. Его светлые волосы были тщательно, до волоска подстрижены и уложены, белая кожа сияла здоровьем, костюм, так же, как и пальто, шарф, туфли и галстук, был идеально подобран и подогнан.
- Меня зовут Себастьян, я личный секретарь доктора Вулфа.
В его голосе звучала прямо-таки откровенная гордость за свое высокое положение. Не надо было быть эмпатом, чтобы понять, что Себастьян боготворит своего хозяина и, возможно, покровителя: от Уилла не укрылись мягкие нотки, которыми прокатилось имя Вулфа на языке его секретаря.
Доктор Вулф был психиатром, пригласившим их с Харрисом прочесть лекцию в его горном шато – чем-то средним между шале и небольшим замком, по утверждению Марти, который договаривался об этом мероприятии. Доктор Вулф и его местные коллеги входили во что-то вроде элитного психиатрического общества, устраивали изысканные вечера, собирались на приватные приемы и считались местной профессиональной аристократией. Часто именно доктор Вулф становился хозяином этих собраний, потому что обладал просторным и хорошо приспособленным для таких мероприятий домом в горах, единственным недостатком которого являлась его удаленность от городов и близлежащей альпийской деревушки. Поговаривали (это также разузнал Марти, посидев в баре отеля с парой слушателей их лекции в Люцерне), что среди пациентов доктора Вулфа были не только возмутительно богатые и могущественные люди, но и высокопоставленные преступники, точнее говоря, политики.
- Вы, мистер Грэм, прочтете лекцию со слайдами первым; мой хозяин особенно просил, чтобы вы не стесняли себя временными рамками. Потом – перерыв – и лекция мистера Харриса. Затем последует ужин и выступление господина Шеффера, он талантливый пианист, его очень любят в нашей стране.
- Отлично, приятно знать, что нас ценят наравне со знаменитым пианистом, - пробормотал Уилл в ответ на жизнерадостный рапорт Себастьяна и тут же устыдился явного сарказма, звучащего в его голосе.
- Доктор Вулф обычно не смешивает профессиональные выступления с развлечением, но, к сожалению, из-за затянувшегося снегопада, после того, как гостей доставит подъемник, до утра его выключат, поэтому все заночуют в доме. Нам нужно было занять гостей до самой ночи, и господин Шеффер ничуть не возражал против внезапного предложения.
Себастьяна ничуть не смутил сарказм Уилла, и тому стало еще более стыдно за свое предубеждение против богачей, которые проводят вечера подобным – вполне достойным – образом.
Словно прочитав его мысли, Себастьян вздохнул:
- Приемы, на которых появляется доктор Вулф, часто считают… избыточными, но по сути в них нет ничего особенно роскошного, поверьте мне, сыну простого учителя, - внезапно совершенно искренне рассмеялся Себастьян. – Боюсь, что некоторые из-за этого даже в некоторой степени сочувствуют Разбойнику.
Уилл, рассеянно крутивший телефон в руках, сидя напротив молодого мужчины, нахмурился, услышав знакомое имя.
- Разбойник? Я что-то слышал в новостях, но мое знание языка…
- Да-да, и меня спрашивали о нем на лекции в Берне, - встрял Марти. – Я собирался почитать новости, но руки не доходили.
- У нас такие новости выпускают в эфир с неохотой, считается, что это мешает расследованию, - вздохнул Себастьян, явно считая это досадным. – Разбойник – это его прозвище, данное журналистами, - не просто убивает, а насаживает мертвое тело на вертел, устанавливает его на треноги и имитирует костер под ним. Один раз он даже разжег настоящий костер. Он жарит своих жертв, к счастью, уже мертвых, как окорок на вертеле, как поросенка в средние века. На прошлой неделе нашли уже шестую жертву. Это всегда очень и очень богатые люди обоих полов, те, у кого есть деньги, многочисленные счета, дома и так далее. После третьего убийства он прислал письмо в газету; его не напечатали, но мой хозяин видел его: там было написано, что, мол, он борется с толстосумами и жарит их, как жирных фазанов, для того, чтобы накормить всех прочих «дымом их плоти», - так он выразился. Я могу дать вам несколько интересных ссылок об этих преступлениях; вам стоит с ними ознакомиться, потому что на лекции у доктора Вулфа с вами обязательно захотят обсудить дело Разбойника.
- Кто бы сомневался, - проговорил Уилл, думая о своем. – Вертел и костер, очень символично, хотя вряд ли элегантно.
- Он оправдывает свой садизм и нарциссизм высокими социальными и моральными убеждениями, - добавил Марти.
- Многие находят его остроумным, но большинство, конечно, напуганы.
Себастьян выглядел не напуганным, а заинтересованным.
- И правильно делают: такие, как он, легко могут изменить свой шаблон, - с уверенностью заявил Уилл.
- О да, не сомневаюсь, - с энтузиазмом откликнулся Себастьян. – Это человек уже несколько раз присылал угрозы в адрес доктора Вулфа, хотя того трудно назвать по-настоящему богатым человеком, он лишь состоятелен.
- Доктора Вулфа? Странный выбор для Разбойника, - Марти протянул секретарю стакан с минеральной водой.
- Доктор говорит, что этого убийцу раздражает любая элитарность и закрытость собраний, что он был травматично уязвлен отказом принять его в избранный круг ранее, оттого и проявились заложенные в нем деформации.
Заметно было, что в кругу профессиональных терминов Себастьяну не так уже легко подыскивать подходящие английские термины и выражения. Уилл задумчиво запустил пальцы в свои непричесанные волосы.
- Вполне вероятно, что этот самый Разбойник сам изначально относится к богатому сословию, а некая неудовлетворенность или скрытая ненависть к собственной праздности заставила его обратить свои деструктивные наклонности против своего же круга.
Уилл умолк, понимая, что слишком мало знаком с делом, чтобы делать подобные выводы: возможно, Себастьян, выйдя из номера отеля, тут же бросится передавать его слова всем знакомым под соусом «специалист по маньякам утверждает, что…». Хотя больше было похоже на то, что единственным авторитетным мнением для секретаря было мнение его хозяина.
- Но вам не нужно волноваться, - опомнившись, быстро сказал Себастьян, вставая и застегивая пальто. – Шато доктора Вулфа охраняют, к тому же, после заката до него почти невозможно добраться, вы и гости – которых, кстати, будет семнадцать человек, - в полнейшей безопасности.
- Да, конечно, - проговорил Марти, хотя Уилл тут же заметил неуверенность в словах соавтора: его взволновала вся эта история с Разбойником, вертелами и связью с человеком, которому угрожает серийный убийца.
Сам Уилл был до предела спокоен. Его заинтересовал профиль Разбойника, и сразу после ухода Себастьяна он взялся за планшет, чтобы прочесть о нем поподробнее, но никакого страха он не почувствовал. Возможно, способность бояться физической угрозы умерла в нем в день убийства Дракона, возможно, еще раньше, когда Вержер едва не срезал его лицо.
Дорога до шато доктора Вулфа уже сама по себе была удовольствием: сначала на поезде, затем на подъемнике, из которого они вышли прямиком на вычищенную дорогу, ведущую к большому трехэтажному дому старинного вида, прилепившемуся к заснеженному склону горы. Горы были великолепными и, видимо, вид из окон дома открывался восхитительный. Вдали виднелась деревушка, а позади здания можно было заметить небольшой гостевой дом более скромного вида. Если до этого Уилл и сомневался, что шато доктора может вместить двадцать гостей, то теперь убедился, что никаких проблем с этим не будет: на фасаде поблескивали десятки узких окон со ставнями, над домом вился светлый дым от каминных труб. Против воли Уилл – настроенный скептично – восхитился всем – и красотой гор, и гармоничностью дома, и особой спокойной атмосферой, которая окутывала шато. Они вошли в сопровождении Себастьяна, держа в руках свои легкие сумки: чемоданы остались в отеле в Берне, с собой они взяли только необходимое для одной ночевки в доме, оборудованном всем необходимым.
До лекции Уилла, открывающей вечер, оставалось более двух часов, но все на первом этаже бурлило приготовлениями: в большой гостиной, мимо которой они проходили, двое парней, одетых как официанты на частном приеме, расставляли стулья перед проектором, в кухне гремели кастрюли, тоненькая девушка в форменной футболке флориста подравнивала букеты свежих роз в многочисленных вазах. Вслед за ними вошли трое солидных мужчин, с которыми Себастьян со всей почтительностью раскланялся; они с интересом уставились на Уилла и Марти, представились докторами такими-то и сякими-то, и секретарь доктора Вулфа их проводил – всех скопом – на второй этаж, где им были выделены спальни на предстоящую ночь. Всех троих гостей поселили в одной спальне (естественно для вместительного, но не такого уж огромного дома), но Уиллу и Харрису отвели две комнаты, что удивило Грэма. Он вошел в свою спальню, бросил сумку у порога и задумчиво подошел к окну.
Он был прав: вид из окна был не просто «красивым» или «завораживающим», а вызывающим какое-то почти неестественное ощущение полного покоя. Плечи Уилла расслабились, он повернулся лицом к комнате и осмотрелся. Как и весь дом, обставленный в колониальном стиле – строгом, но с нотками роскоши, - спальня была одновременно мужественной и до смешного комфортной: камин с ковриком из натурального меха и обращенным к нему глубоким креслом, большая кровать, так и зовущая прилечь на нее, изысканная мебель, темно-синие стены, несколько больших картин в тяжелых рамах, букет свежих роз – кроваво-красных, в отличие от белых на первом этаже.
Уилл повернулся к комоду – и замер. На антикварном предмете интерьера невозмутимо и солидно покоился олень из черного дерева – такой же, какой когда-то стоял в кабинете Ганнибала. То есть, разумеется, почти такой же, а не тот самый… Уилл со вздохом закрыл глаза и провел рукой с потрескавшейся от мороза кожей по небритой щеке, словно пытаясь стереть наваждение. «Отлично, Грэм, теперь к мыслям о Лектере в твоей голове добавилась мания преследования вещами Ганнибала». Он машинально поскреб ногтями щетину на подбородке и решил, что для лекции в таком изысканном обществе ему определенно стоит побриться и переодеться в свой обычный для таких случаев костюм – темно-синий, простой, но строгий, который в сочетании с белой рубашкой неизменно смотрелся уместно.
Если бы не вопрос о Ганнибале Лектере, Уилл счел бы, что лекция прошла хорошо – и даже более того. Явившись в гостиную к назначенному времени, он застал ее заполненной сидящими на расставленных стульях людьми, которых можно было описать тремя простыми словами: деньги, практичность, высокие стандарты. Мужчины и несколько женщин в безупречно подобранных, несомненно дорогих, но не кичащихся своей стоимостью нарядах, все – старше 35, люди с отличными манерами, аккуратные и вкрадчивые, типичные психиатры и психоаналитики, настоящий концентрат профессии. Они встретили Уилла заинтересованными взглядами, совершенно точно зная, кто он такой, каково его «расстройство» (он был уверен, что именно этим термином они пользовались, обсуждая его за спиной), но ни один из них не позволил себе задать ему личный вопрос – или вопрос о начинке его собственной головы. Он выдал свой обычный расширенный текст для самых придирчивых и знающих слушателей, не пытаясь упростить информацию и благодаря бога, а точнее, доктора Вулфа, за то, что он предпочел лекцию со слайдами, благодаря чему она проходила в полутьме.
Он видел своих слушателей лишь отчасти, поэтому мог абстрагироваться и взять обычный лекторский тон – бесстрастный и ритмичный. Где-то там, в одном из кресел, наверное, сидел и сам доктор Вулф, которому его еще не представили, - в какой-то момент сообразил Уилл, - но во время лекции для него это не имело никакого значения. В глазах окружающих он время от времени читал несомненный интерес, чуть равнодушное любопытство, препарирующее и впитывающее, все они были абсолютно внимательными – приятное исключение по сравнению с публичными лекциями, на которые то и дело, словно по ошибке, являлись обычные люди, которые затем шумно вздыхали, а то и вовсе убегали из зала при виде банального слайда с места преступления. Все было хорошо, пока он не попросил задать интересующие слушателей вопросы, и совсем рядом с ним раздался ясный и ровный голос Себастьяна:
- Известно, что во время вашей схватки с Долархайдом, мистер Грэм, вам помог Ганнибал Лектер, который… кхм... нанес Красному Дракону самую пугающую рану, - он неопределенно провел рукой по своему горлу. – Что вы испытывали, сражаясь бок о бок с монстром, подобным ему, против общего врага?
Уилл до онемения в пальцах сжал в ладони пульт от проектора. Вот оно. Он всегда ожидал вопросов о Лектере (со страхом), и слушатели частенько его не разочаровывали в этом, но обычно это были весьма банальные и плоские вопросы. Этот же бил прямиком в цель. Прежде чем открыть рот, Уилл уставился на Себастьяна, который ответил ему искренне невинным взглядом, и внезапно понял, что тот даже не сознает травматичности произнесенных им слов. Был ли этот вопрос случайным?.. Себастьян отбарабанил его так, словно выучил наизусть, а значит… Значит, кто-то подсказал его Себастьяну, возможно, даже сам доктор Вулф, несомненно, чтобы посмотреть на то, как Уилл будет извиваться в пятне света перед своей аудиторией, будто рыба на сковородке. Ничего удивительного: в конце концов, он стоял перед двумя дюжинами лучших психиатров в регионе, которые не были бы таковыми, если бы не умели нащупать в ком угодно слабое место. Он сжал зубы, напомнил себе о том, что это часть его работы.
- Я был благодарен за то, что все сложилось в мою пользу; без помощи доктора Лектера, - он мстительно подчеркнул звание Ганнибала, напоминая залу, что серийный убийца, которого Себастьян назвал «монстром», был их коллегой, - я бы вряд ли справился с Долархайдом. Там, где речь идет о выживании, нет места рефлексии на тему подходящей компании, - твердо, но с ноткой иронии закончил он, вызвав именно ту реакцию, на которую рассчитывал: слушатели мягко, вежливо рассмеялись его словам.
Уилл оставил в покое пульт от проектора и дернул уголком губ, не чувствуя ни малейшего желания улыбаться или продолжать лекцию, выслушивать следующие вопросы. Ему вдруг показалось, что его руки влажны от крови Дракона, и ему пришлось взглянуть на них, чтобы убедиться в обратном. «Что вы испытывали», - звенело в его голове. Благодарность. Жажду крови. Желание защитить Ганнибала. Смешать кровь из их ран. Остановить это мгновение и сделать его вечным, непрекращающимся, звенящим в пустоте вселенной…
Уилл судорожно вздохнул, стараясь держать лицо до последнего, хотя все его мысли затопила одна шокирующая догадка: в первую очередь, он рухнул в пропасть в обнимку с Ганнибалом именно потому, что хотел остановить тот момент, увековечить его, запечатлеть и выписать его их смешавшейся кровью.
Следующий вопрос – о Разбойнике – заставил Уилла вздохнуть с облегчением. Даже серийный убийца, который угрожал хозяину дома, был в миллион раз более приемлемой темой для Уилла по сравнению с разговорами о Ганнибале, которые выбивали почву из-под его ног.
Уилл предпочел бы, чтобы за его лекцией сразу последовало выступление Марти – тогда он мог бы приземлиться на стул в уголке и погрузиться в блаженное отречение от окружающего мира, а не стоять с бокалом шампанского во время перерыва посреди чуть менее просторной гостиной в окружении толпы чрезмерно умных людей, которые беззастенчиво разглядывали его и задавали острые, как уколы булавкой, вопросы.
- Ты нас так и не представил своему хозяину, Себастьян, - обратился он к секретарю, подошедшему к нему с довольным видом и всем своим обликом сообщавшему о готовности быть к услугам главного гостя вечера.
- О, доктор Вулф слушал вашу лекцию, я видел его в глубине гостиной, в его любимом кресле у белого камина, но сейчас он, видимо, отправился на кухню, сделать распоряжения насчет ужина. Уверен, вы познакомитесь с ним за столом, он собирался усадить вас рядом с собой.
Уилл, нахмурившись и цедя несомненно дорогое шампанское, восстановил в памяти камин в большой гостиной и кресло рядом с ним, стоящее позади всех стульев. Место для человека, который не хочет быть увиденным. Волосы на затылке Уилла встали дыбом от необъяснимо пугающего ощущения. Да, - вспомнил он, - кресло было занято неподвижно сидящим человеком, совершенно не видимым в густой темноте и против света горящего в камине огня. И, вроде бы, ничего особенного не было в хозяине дома, который не желал лезть на первый план, но Уилл достаточно долго контактировал с устроителями лекций и всевозможными организаторами и меценатами, чтобы знать, как любят они примазаться к такой экзотической «знаменитости», как Уилл, как нравится им быть в центре внимания. Очевидно было, что доктора Вулфа нельзя было причислить к таковым…
От собственных мыслей его оторвала высокая дама лет пятидесяти, говорившая с сильным немецким акцентом, но четко и пронзительно; она хотела узнать побольше о нетипичных травматических факторах в биографиях серийных убийц, и Уилл даже обрадовался возможности перевести этот светский раут в профессиональную плоскость, но успел сказать всего несколько слов перед тем, как внезапно во всем доме погас свет, погрузив его в полную тьму.
Если бы свет погас в обычном доме с гостями, тут же, несомненно, послышались бы охи и ахи, а то и испуганные вскрики, но гости доктора Вулфа лишь встревоженно зашептались, активизируя свои смартфоны, чтобы видеть хотя бы друг друга. Спустя мгновение официанты, разносившие шампанское, зажгли несколько свечей, и тьма стала не такой плотной; по гостиной прошел квадратный охранник, его шаги послышались за кухней, и затем в подвале что-то едва слышно зажужжало. На середину гостиной выбрался Себастьян со свечой в руке:
- Не волнуйтесь: охрана разберется, почему погас свет, а пока мы включили дополнительный генератор, и через три минуты электричество начнет поступать в нормальном режиме. - То же самое он повторил еще раз – на немецком.
Гости расслабились, немного бледный Марти Харрис успокаивающе похлопал Уилла по плечу, держа в руках включенный смартфон, и нервно взялся за полный бокал шампанского, чтобы снять стресс.
Внезапно что-то наверху и вдали с грохотом и треском разбилось, послышались топочущие шаги, дверь хлопнула так громко, словно ее разнесли о косяк. В этот раз гости замерли по-настоящему, словно застигнутые хищником в открытом поле сурикаты. Напряжение нарастало: многие инстинктивно держали друг друга за локти и запястья; Марти вцепился в лацкан пиджака Уилла – к его неудовольствию. Вдруг свет, пару раз моргнув, включился – так же внезапно, как до этого исчез. Несмотря на это, все, замершие, оставались на своих местах, даже когда Себастьян в сопровождении одного из охранников быстро, как бегущий заяц, поднялся по лестнице на второй этаж, откуда до этого доносился шум.
Напряжение никуда не делось, а только возросло; гости быстро и тревожно переговаривались, прыгая между немецким и французским, так, что Уилл за ними не поспевал. Несколько раз в толпе прозвучало имя «Разбойник», и мужчина в темно-коричневом костюме непроизвольно вздрогнул. Уилл чувствовал себя очень странно: с одной стороны, все его инстинкты обострились, он чуял – как служебная собака – в происходящем нечто крайне опасное и темное, с другой стороны, вся эта суета внезапно будоражила его, вызывала любопытство, возбуждение. Сам того не замечая, он разглядывал гостей, переводил взгляд на застывших официантов, смотрел в темные окна и даже подбадривающе кивнул толстому повару, выглянувшему с круглыми от испуга глазами из кухни.
Наконец, на верхних ступеньках лестницы показался Себастьян – белее бумаги. Он остановился у подножья, все еще возвышаясь над гостями, и, качая головой будто бы от удивления, немного неуверенно проговорил:
- Случилось нечто… ужасное. Кто-то проник в дом, и только что мы обнаружили в одной из комнат – библиотеке – труп неизвестного мужчины. По всей видимости, именно он вторгся в шато… Впрочем, кто знает… Один из охранников внезапно исчез, что я также не могу объяснить. Доктор Вулф занимается этими вопросами, и так как полиция сможет прибыть в дом только утром, мы заперли библиотеку с телом, ничего не трогая.
При этом поразительном сообщении среди гостей вначале воцарилось гробовое молчание, а затем они все разом заговорили, перебивая друг друга.
- Но если преступник мертв, кто же убил его?
- Сколько всего было охранников?
- Что разбилось? Оконное стекло?
- У кого-нибудь есть оружие?
- Мы в безопасности?
- Нельзя ли как-нибудь покинуть дом?
- Как именно был убит этот человек?
Себастьян пытался отвечать на их вопросы, перескакивая с одного предмета на другой, размахивал руками и уверял всех в полной безопасности, а затем словно встрепенулся, вспомнив о чем-то, и, возвысив голос, нашел глазами Уилла:
- Мистер Грэм, доктор Вулф просил вас посмотреть на место преступления, пока оно нетронуто. Вы – признанный профайлер и бывший агент ФБР, поэтому… Хорошо бы, если бы вы смогли до приезда полиции хотя бы примерно выяснить, что произошло, и успокоить гостей. Ночь предстоит долгая.
Уилл с готовностью шагнул к лестнице, чувствуя внутри знакомое, но уже основательно позабытое покалывание, похожее на пузырьки в шампанском. Усмехнувшись самому себе, он едва заметно покачал головой: кого он обманывал все эти годы, уверяя себя, что он более чем удовлетворен своей жизнью без рек крови и жутких сцен смерти?
- Официанты сервируют закуски и напитки, пожалуйста, располагайтесь комфортабельно в гостиных, дамы и господа, надеюсь, вскоре мы сможем рассказать вам больше о случившемся, - с восхитившим Уилла спокойствием проговорил Себастьян, который, подцепив его за локоть, повел по лестнице на второй этаж. Уилл взглянул на секретаря вблизи и заметил дорожки холодного пота на висках и лбу молодого мужчины; но держался он отлично, доктор Вулф мог гордиться профессионализмом своего подопечного.
- Это какой-то кошмар, - тихо проговорил Себастьян, продвигаясь рядом с Уиллом по длинному коридору второго этажа. – Зрелище не из тех, которые забываются, простите, что мы заставляем вас на это смотреть.
- Это не первое мое место преступления, - с усмешкой ответил Уилл, чувствуя внутри себя лишь абсолютный покой и концентрацию.
- Да, конечно, просто… Мы пригласили вас прочесть лекцию и хорошо провести вечер, а вместо этого вы оказались в сцене из худшего романа Агаты Кристи. Мой хозяин не без колебаний решил попросить вас об этой услуге.
- Где он сам? – Не в первый раз задался этим вопросом Уилл.
- Пытается все уладить; к тому же, все еще неизвестно, куда исчез охранник. Доктор Вулф сказал, что вскоре присоединится к вам, чтобы обсудить дело. Вот эта комната… я не буду входить, если вы не возражаете.
Уилл лишь кивнул, не имея ничего против. Еще один высокий охранник, нервно крутящий в руке телефон, посторонился, пропуская его к двери, и кивнул на слова Себастьяна: «Больше никого не пускайте в библиотеку, Лукас, доктор Вулф распорядился, что в нее доступ открыт только ему самому и мистеру Грэму».
Он дернул за ручку, оттолкнул от себя дверь, вошел и в первую очередь прикрыл ее за собой – и лишь затем повернулся к тому, что маячило на периферии его зрения. Труп находился ровно посередине большой комнаты, сплошь заставленной книжными полками; кровь из-под тела растеклась широкой лужей, просочившись в щели между половицами явно старого пола из высококачественного дуба. Человек, одетый во все черное, лежал на полу, раскинув руки и ноги; о причине его смерти не приходилось гадать: его голова, полностью отделенная от тела, располагалась на его собственном животе, будто восседая на своем хозяине. Рядом с ним валялся черный рюкзак и длинный сверток, упакованный в холщовый чехол – в похожем сам Уилл хранил и носил удочки. Уилл, осторожно взявшись за замок чехла через носовой платок, расстегнул его и с недоумением уставился на длинный кованый штырь, смахивающий на огромную кочергу. Уже давно бывший агент Грэм присел у трупа и взглянул в его лицо – обескровленное и искаженное: рыжеватые волосы, неприятно вывернутые губы, светлые ресницы.
Уилл медленно поднялся, уже зная, что трупом на полу библиотеки доктора Вулфа был не кто иной, как серийный убийца по прозвищу Разбойник.
Уилл потер пальцами глаза и отошел от трупа: впервые в его практике не было никакой необходимости избавляться от криминалистов или требовать уединения: оно было дано ему по умолчанию. Он присел на длинный письменный стол, стоящий у окна, машинально поворошил лежащие на нем бумаги, потрогал книгу с аккуратной закладкой, сложил руки на груди и снова взглянул на мертвеца.
«Ярость. Что он о себе возомнил? Поначалу это было даже забавно, но ворваться в дом… Дилетант. Свинья. Я встречаю его посреди комнаты, когда он начинает свое движение от одной двери к другой, уверенный в безопасности, которую ему обеспечивает темнота. Он надеялся забрать кого-то из гостей – любого из них, ему все равно. Я не даю ему такой возможности. У меня нет времени на эксперименты: гости слышали шум и без того испуганы, охранники могут помешать. Я перерезаю ему горло одним движением – и он падает замертво; на ходу я поворачиваю его так, чтобы он не забрызгал кровью книги. У меня есть пара минут. Хорошая идея, очень символично. Он бы не оценил, потому что слишком примитивен, но найдется тот, кто оценит. Это казнь. Гильотина для разбойника. Я оставляю его голову, как свиную – на прилавке. Это мой дизайн».
Уилл судорожно, с хрипом, вздохнул, выныривая из своих блужданий по разуму убийцы, и с намного большим внимание осмотрелся: убийца преспокойно двигался по комнате в полной темноте и опасался запачкать кровью книги, в нем бурлила ярость альфа-самца, на территорию которого вторгся чужак, а значит?.. «Доктор Вулф присоединится к вам позже», - так, кажется, сказал Себастьян? Доктор Вулф, которого Уилл до сих пор даже не видел. Уилл почувствовал, как капля пота стекает по его затылку, и засунул в карман руку, нащупывая телефон…
- Так что же случилось в моем доме, мистер Грэм?
Если бы над ухом Уилла взорвалась бомба, он и то в меньшей степени превратился бы в чистый лед.
Не веря своим ушам, моргая, словно посреди песчаной бури, он медленно, будто тело пыталось спасти его от шока, повернулся к скрытой в боковой стене двери, в проеме которой стоял Ганнибал Лектер.