Work Text:
Он смотрел и не видел.
Раннее утро. В просторной зале лучи солнца, отражаясь от позолоты на фресках, деревянных опорах и предметах мебели, создают пыльную вуаль. Она дробит пространство, точно морок. Запутывает, укутывает, закручивает. Цзян Ваньинь касается губами края чаши, отпивая глоток белого чая с покачивающимися пушистыми лепестками на дне, и вслушивается в тишину. Оказалось, это удобно. Ходить везде с младенцем – удобно. Это заставляет каждого встречного либо судорожно давиться словами, либо заткнуться в беспокойстве за чуткий сон дитя. И то, и другое его, как никогда, устраивают.
Вот и сейчас Цзинь Гуаншань, едва его голос сорвался не в ту тональность, получил леденящий взгляд супруги и умолк. Он не ожидал. Ваньинь видел это так же чётко, как ветку магнолии на подоле ханьфу ближайшей к нему служанки. Цзинь Гуаншань не ожидал, что ни его госпожа, ни его новоприобретённый сын не поддержат решение оставить А-Лина на воспитание в Башне Золотого Карпа. И теперь, будучи политиком до мозга костей, он явно просчитывал, как выжать из ситуации всё, что можно. А желательно, и что нельзя. И что-то сверху.
Вот так запросто дитя становится предметом торга. Ваньинь машинально меняет руки, перекладывая А-Лина с одной на другую. Уголок рта кривится в едва сдерживаемой усмешке: он знает, что Гуаншань дорожит внуком, и даже столько замутнённой всем прочим любви – куда больше, чем то, которой Цзян Фэнмянь одарил его самого.
«Как, ради всех небес, без твоей матушки я должен объяснить тебе, что такое любовь?» – он огорчённо ворчит про себя, оглядывая племянника. – «Так, как нужно? То, какой она должна быть?»
В какую сторону ни направь взгляд – вокруг нет примера, на какой он мог бы опереться.
Искать жену? Мысль абсурдно мимолётная, но настолько горько-смешная, что он едва сдерживается, замаскировав фырканье под кашель. Его жизнь сломана. Он сам постарался. Ещё не хватало портить её невинной деве. И лишь потому, что не может придумать, как объяснить племяннику то, что в словах никогда не нуждалось.
– И всё же А-Лин нашей крови! – раздаётся раздражённое шипение Цзинь Гуаншаня. – О чём мы вообще говорим?! Он не может уехать!
– Он не может остаться, – будто бы лениво обронил Ваньинь, получая укоряющий взгляд Лянфань-цзуня: да, он не в силах держать язык за зубами, и что?
– Отец, – мягко вступает Цзинь Гуанъяо, оттягивая на себя готовый вот-вот разразиться шторм, – разве вы не обещали молодой госпоже Цзинь, что они с новорождённым смогут погостить в Пристани лотоса?
– Погостить! И я явно обещал это не главе ордена Цзян!
– Мы не будем разговаривать в таком тоне, – веер госпожи Цзинь сухо щёлкает, затем она бесшумно кладёт его на стол и поворачивается к мужу: – Оставьте нервы там, где они не потревожат моего драгоценного внука.
– Но дорогая… – Гуаншань снова осекается от её резкого взмаха руки, раздражённо дёргает подбородком и глядит в сторону проёмов, где золотится рассвет.
Или правильнее сказать – не понимал.
Устанавливается шаткая тишина. Зыбкая, точно песок. Ваньинь рассеянно отмечает, что ему всё равно. Просто нет никакого дела. До основания.
Он смеривает пристальным взглядом подошедшую кормилицу и, чуть замешкавшись, бережно передаёт ей младенца. Женщина неслышно отходит за ширму. Та за спиной, но ему и не нужны глаза. Он слышит, как А-Лин хнычет и ворочается, шорох ткани, затем сладкое причмокивание. При том явно вцепился пальчиками в одежды. Всё же репей. Цзян Ваньинь крутит Цзыдянь на пальце, в мыслях его мелькает пыль мгновений: кнут затянется на шее девушки быстрее, чем сверкнёт любое оружие рядом с племянником. Звуки дробятся. Он выдыхает.
Параноик. Пора признать, что он становится закоренелым параноиком.
С усилием возвращает внимание обратно – к текущей ситуации, где никто не рискует вновь взять первое слово.
Ему горько. Он смотрит на Цзинь Гуаншаня – тот красив и свеж, но в его лице тень манерности и признаки червоточины, – смотрит и не понимает: как этому человеку удалось надламывать его… тогда? Даже мысленно он не может обозначить время. Не может и не хочет. Посчитать – это увидеть, осознать, объять взглядом пропасть, куда хочется упасть вместе со своей семьёй. Поэтому – тогда. Просто безвременье. Он не понимает. Где были его глаза? Вот этот человек диктовал ему порядки? Как он в сущности мог бояться кого-то, кроме матушки? Закалка прошла зря. Глупо и стыдно.
Даже нелюбовь его ничему не научила.
– Что думаете, глава ордена Цзян?
На нём снова скрещиваются три взгляда – он снова удивляется, что это его не трогает.
«Что было бы чудесно закончить это утро»
Цзян Ваньинь чуть хмурится, будто что-то просчитывая в уме, мешкает и тянет время, отмечая, что в этот раз Лянфань-цзунь в одобрении его действий склоняет голову:
– Я думаю, что у А-Лина столько же прав на орден Ланлинь Цзинь, сколько и на орден Юньмэн Цзян.
– Что?.. – Цзинь Гуаншань удивлённо вскидывается: – Постойте, но…
– Вы уверены? – госпожа Цзинь задумчиво поджимает губы: нет, она не станет оспаривать права А-Лина ни на что в этом мире, но всё же.
– С чего бы мне не быть уверенным? – он смотрит прямо и открыто: – Моя сестра по праву рождения являлась старшей наследницей ордена Юньмэн Цзян. И этот титул перешёл ко мне только после её помолвки с Цзысюанем.
– Может ли это стать вызвать сложности, когда у вас появятся собственные дети? – вкрадчиво усугубляет спор Цзинь Гуанъяо. – Они вправе будут претендовать на место главы, разве не так?
– Нет, – он усмехается, лениво поведя плечами: – У нас нет старейшин, как заведено в других великих орденах. Слово главы – закон. Едва я объявлю Цзинь Лина своим наследником, на этот титул больше никто не сможет претендовать.
Что ж, хмыкает про себя Ваньинь: надо отдать должное Лянфань-цзуню, который мастерски обыграл каждый скрытый страх и возражение своего папаши. После такого предложения тот и на три капли вечности не задумывается – тут же оттягивает несогласие вспять. Спорит и выставляет условия для порядка, уже не подлинного противостояния. Шторм отступает. Или проходит по касательной? Чай вязнет на языке приторным послевкусием. Детали на совести – если она у него есть – Цзинь Гуанъяо, главное: А-Лин не останется в Башне.
Кормилица так же бережно возвращает дитя на место. Место – у него на руках. Он царапает взглядом её шею, когда та склоняется в поклоне. Выходит. Её голова остаётся на месте, по полу не текут реки крови, не пахнет озоном и металлом. Стоит об этом помнить.
– Что, цветочек, жизнь стала лучше после еды? – он проводит кончиком носа по мягкой щеке, щурится, когда племянник хватается за пряди чёлки: – Конечно, лучше…
В собственном желудке колет. Он морщится и вздыхает: кажется, прошла обеденная трапеза? С утра от волнения он ничего не смог съесть, а споры затянулись. В итоге просто забыл. В сущности, не страшно.
Как он может чему-то научить?
А-Лин дремлет на плече, когда он останавливается у выхода на террасу. Приятная тяжесть. Ваньинь медитативно водит пальцами по тёплой спинке, вслушивается в сопение, чувствует частые удары маленького сердечка – это успокаивает. Строго говоря, носить всё время младенца на руках – не такая уж здоровая привычка. Он знает, ладно? Просто… Просто пока не может отпустить. Чувствует, что позже А-Лин задаст ему жару, когда будет требовать вернуться на своё место – в дядины руки. Но это будет когда-то потом. Жизнь научила его, что если есть что-то хорошее сейчас – его нельзя упускать, станет поздно. А А-Лин здесь и сейчас, это самое лучшее, что у него есть. И, возможно, именно поэтому он ещё не сошёл с ума окончательно?
Поэтому и…
Цзян Ваньинь скользит взглядом по развевающейся на ветру белоснежной ленте. Глава ордена Лань стоит возле тренировочного поля, наблюдает за адептами, которые устроили череду состязаний. Он видит только спину мужчины, но уверен: в золотисто-карих глазах, даже после длительного и нудного Совета, лёгкость и свет.
Мог бы он подойти?
Он ёжится от прохладного ветра – всё же в Юньмэне в эту пору куда теплее – и думает о том, что, конечно, мог бы. Подойти. Встать рядом. Перекинуться приветствиями. Даже завести светскую беседу, но… Не станет.
Что-то останавливает. И это что-то – даже не постыдное воспоминание, как приятно скользила пурпурно-пепельная лента в чёрном шёлке волос. Не только оно.
Мысли расплываются чернильным пятном.
Сон рядом с младенцем – это роскошь, а старые кошмары в последнее время стали наслаиваться на новые – в итоге золотое ядро работает беспрерывно, поддерживая заряд бодрости, и всё ж-таки… Так нельзя. Он знает. Когда-то Вэнь Цин уже распекала их с братом за то, что пренебрегали сном. В проклятой пещере на той проклятой горе вообще спать было невозможно. Холодно. Стыло. Мерзко так, как будто ты в яме с мертвецами. И стоит двинуться – заденешь разлагающуюся плоть, уткнёшься носом в тряпьё и обвисающие ткани, почуешь смрад, ощутишь кожей взгляд белых слепых глаз. Он ругался больше обычного, брат шутил больше обычного. А потом они просто задремали друг на друге. И это был самый короткий, но самый сладкий сон в то время.
Цзыдянь трещит. Выплёвывает искры. От гнева или боли? Он уже не знает.
Росчерки белой ленты порхают по его душе. Невесомо касаются разломов и трещин. Так течёт вода по камням и расщелинам. Гладит и сглаживает.
Он постоит ещё немного и уйдёт.
– Прошу прощения, что тревожу… – Цзинь Гуанъяо мягко выплывает из-за плеча, делает шаг вперёд и поворачивается боком, чтобы смотреть на собеседника и по сторонам. – Взял на себя смелость предположить, что вы желаете сразу услышать итог переговоров, глава Цзян.
– Нет нужды, не тревожите. – Слова невольно срываются с языка, отдаваясь эхом на манеру почти не разговаривать другого, младшего господина Ланя. – Вы верно решили.
– К прежним условиям отец в конце концов добавил лишь одно пожелание: иметь возможность навещать внука.
Цзян Ваньинь кривит губы, отрывает взгляд от кончиков белой ленты и следит, как пташки закладывают виражи в небе. Он не жаждет видеть Цзинь Гуаншаня в своей резиденции, однако, это малая кровь. И кто знает, сколько в действительности раз у того будет возможность приехать? Может статься, что нисколько.
– Для нас будет честью принимать у себя главу ордена Цзинь, – он переводит взгляд на собеседника: – Особенно, если кому-либо не составит труда уведомлять заранее, чтобы мы могли подготовить лучшие покои в Пристани лотоса.
– Это разумно. Могу ли я предложить главе Цзян дружескую переписку? – изящные пальцы Цзинь Гуанъяо, после резкого кивка – однозначного разрешения – тоже принимаются скользить по спинке Цзинь Лина. – Уверен, это будет не только полезно А-Лину, но также поспособствует укреплению связей между орденами. Особенно теперь, когда…
– Все мертвы? – обрывает некраткий расход слов собеседника Ваньинь.
– Всё так сложно, – огибает его резкость Лянфань-цзунь.
– Я не против, – он усмехается, кивая.
Он не хочет быть в Башне, но и не хочет делать шаг к дому.
Слуги обходят их по широкой дуге, как и другие гости Совета: на его острый язык уже напоролся каждый второй. И даже чарующая фигура Цзинь Гуанъяо не перекрывает гнетущий флёр его ауры. Сначала он хотел поскорее отмыться от этой тьмы. Не тонуть в ней. А теперь внутренним зрением следит, как она впитывается в кожу и кости. Мазохистское удовольствие. Эта тьма не тревожит А-Лина, она его не касается, а других – пусть. Если это поможет ему поддержать дистанцию и тишину – так даже лучше. Страх лучше любви во внешней политике. Или то его личные предпочтения?
– Могу я узнать, как вы оцениваете технику наших адептов в противостоянии с адептами ордена Лань?
Вопрос его удивляет, а потом он вспоминает: сам Цзинь Гуанъяо начал уроки поздно, владение мечом – не его сильная сторона, особенно там, где дело не касается скользких приёмов. А как раз такие хитрые выверты и не любят в ордене Лань. Что, впрочем, не мешает им знать, как с этим работать.
– Вы действительно хотите знать? – он не будет юлить, право слово.
– Пожалуй.
– Она не победит. Техника ордена Лань идеальна. Да, она прямая, чёткая и однозначная. Но в том и суть, – он кивает, когда очередной адепт в белом ханьфу выбивает меч у соперника: – Упорство и прямоту недооценивают.
– Трудно не согласиться с вашими словами, – Цзинь Гуанъяо легко улыбается, но Ваньинь не обманывается: эти слова не пришлись тому по душе. – Пожалуй, стоит попросить у брата пару уроков…
– Уверен, он не откажет.
«Как будто кто-то может забыть, как вы близки»
– Прошу меня извинить, я вернусь в свои покои. Мы вылетаем рано утром, чтобы не задерживаться в дороге, – Ваньинь кивает на племянника: – И не доставлять А-Лину лишних тревог незнакомым местом ночлега.
– Он так мал, а уже столько путешествий, – вздыхает Лянфань-цзунь. – Я, конечно же, отдал распоряжения, к утру свита наследника будет готова. Они вас не задержат.
– Прекрасно.
Он не может не смотреть на ленту. Ещё мгновение. Ещё одно. Он знает, что должен отвернуться и уйти, пока Цзинь Гуанъяо не проследил более точное направление его взгляда – разница едва ли на кончике лезвия, но если кто и заметит, то разве что он.
– Вы не попрощаетесь с главой Лань?
– Он расстроен, – невпопад роняет Ваньинь и внезапно понимает, что прав: – Не думаю, что уместно тревожить его пустяками.
– .. Расстроен?
Растерянный вопрос долетает до него на излёте, это замечание застигло врасплох не только его самого, но и непредвиденно – его собеседника. А уж Цзинь Гуанъяо ошеломить невозможно по определению. Хладное ощущение. Какое-то липкое и стылое, словно гуль, едва выловленный из озера. Цзян Ваньинь делает вид, что не услышал. Не расслышал, растерялся, отвлёкся – не важно.
Он не знает, почему почувствовал, что Лань Сичэнь расстроен. И не хочет пытаться об этом думать. Желательно примерно никогда.
У него внутри уже нечего разбивать, и так – пыль.
Ночь накрывает Башню тишиной.
Он всё так же сидит на террасе без сна. В этот раз – с удобствами, что уже достижение. Толстый ковёр, накидка на плечах, А-Лин – на коленях; колыбель чем-то не угодила, а может вот оно – сам получил то, что воспитал.
Пожалуй, если бы племянник мог говорить… впрочем, куда торопиться? Обязательно скажет.
Перезвон колокольчика не помогает ослабить струну в душе. Ваньинь думал, что это спасёт… Натяжение такое сильное, что почти больно. А, может, и да. Он не понимает. Говорят, его матушка в приступах злости и гнева уничтожала всё вокруг – он не хочет, и так ничего не осталось. Даже на битву злости нет. Запала. Желания. А вот отца он в ярости никогда и не видел. Казалось, ничто не может поколебать это спокойствие и добродушие. Опять же – мимо. В нём нет ни того, ни другого.
Он тонет во мраке неба. А в перезвон колокольчика неотделимо и неуловимо вплетается дыхание сяо. И становится легче.
Ваньинь только через долгое время замечает, что край одеяльца А-Лина влажный. Проводит по лицу рукой, стирая всяческие следы. И молча шепчет «спасибо» столько раз, сколько на небе звёзд.
А утром всё равно не находит решимости найти главу Лань, потому мечи взмывают в небо ещё до того, как серая дымка успевает коснуться горизонта.
Может быть, в следующий раз?