Chapter Text
Давным-давно, ещё до начала Четвертой мировой войны шиноби, существовала преступная организация Акацуки, объединившая под своим крылом сильнейших отступников всех стран. В постоянный состав Акацуки входили девять человек, остальные же просто ждали своего часа, ведь когда один официальный член этой организации умирал или — в очень редких случаях — добровольно покидал её, то его место тут же занимал другой. Новобранцу выдавали чёрный плащ с красными облаками и особое кольцо, красили ногти на руках и ногах, назначали напарника. И жизнь продолжалась дальше, словно ничего не изменилось.
В Акацуки не брали слабых, трусливых или бесталанных. Каждый её член владел уникальными техниками, был озлоблен на мир и жаждал убийств. Наш главный герой, Нукенин, тоже не выбивался из общего строя — в его сердце жило лишь желание разрушить всё, за что цеплялись другие.
Способный, мстительный, полный ярости и ненависти, он должен был, как и остальные Акацуки, однажды кануть в безвестность в каком-нибудь бою, и никто бы о нём не вспомнил ни единого доброго слова.
Вот только его судьба сложилась совершенно иначе.
Нукенин никогда не ценил жизнь, ни свою, ни чужие, и понимал, что проходит по земле не слишком долго. Даже надеялся на это.
До того момента, как встретил Её.
Он не сразу осознал, с кем его столкнула судьба. Просто замер в изумлении, когда почувствовал, что его давно зачерствевшая душа вдруг вздрогнула трепетно, запела едва слышно нежную мелодию, которая была ему незнакома.
— Как тебя зовут? — прямо спросил он у Неё.
Может, он был немного резок, может, даже груб. Но Она не обратила внимания на его невоспитанность, не упрекнула. Мягко улыбнулась в ответ:
— А разве ты не знаешь моё имя?
Имя Её он всё-таки знал. Читал когда-то в детстве в книгах, которые отбирал, играясь, у своей сестрёнки. Та потом обижалась неделями, а он, пользуясь этим, читал её смешные, глупые сказки о чувстве, случающемся раз в жизни. И не верил в них.
А вот — кто бы мог подумать — однажды действительно Её встретил. Задохнулся Её скрытой силой. Почву под ногами потерял.
И все звёзды в тот миг упали в его ладони.
И так и остались там навсегда — греть его закоченевшие пальцы, освещать путь во тьме, в которой он прежде слепо блуждал столько лет.
Нукенин не ценил жизнь, ни свою, ни чужие, но за одну-единственную среди тысяч других почему-то стал бояться.
Брёл по выбранной когда-то дороге преступлений, сжимая в руках звёзды, но всё чаще обращал свой взгляд на тропинку, идущую параллельно — там шла Она. Неустанно звала его, тянула к нему руки, моля о том, чтобы он оставил свою организацию и следовал за Ней. По ночам, когда он, усталый, склонял голову на Её колени, Она тихо шептала ему, что никогда не поздно вернуться к свету. Что они вместе найдут выход для него, пробьют ему новую тропу, по которой он сможет идти, не озираясь по сторонам в ожидании расплаты за свои деяния. Он усмехался в ответ.
Пусть он и встретил Её, хоть и не просил Её у неба. Но всё же наивные сказки потому и сказки, что в реальности не случаются.
Он берёг Её. Как мог, как умел. Защищал от своих коллег, сам ни разу не ступил на Её землю со злым намерением.
И брёл дальше по своей дороге. Ведь он когда-то сам решил, что хочет быть именно здесь.
Нукенин не ценил жизнь, ни свою, ни чужие. Кроме той единственной из тысяч других.
А однажды оказалось, что и своей собственной он всё-таки дорожит.
Соперник, обладатель ненавистной врождённой техники, стоял перед ним и бесцеремонно задавал вопросы о своём брате, ставшем членом Акацуки. А Нукенин хотел показать, что он сильнее, что тоже достоин уважения и заискивающего взгляда. Он сам создал печать, которая смогла бы оборвать этот бой — и все жизни в радиусе десяти километров, которые он не ценил, и его жизнь в том числе. Это доказало бы его силу, его бесстрашие и презрение к миру.
А в тот момент, когда рука поднялась, чтобы сложить роковую печать, душа содрогнулась от безмолвного отчаянного крика. И показалось ему, что это Она стенает от горя по нему, что это Её слёзы жгут его внутри. Он понял, что Она не простит себе никогда его смерть, будет до скончания веков упрекать себя в том, что не уберегла его. И плакать. До самого конца мира.
Его рука безвольно опустилась.
— Мне наплевать на тебя, — твёрдо сказал он своему сопернику и ушёл, ни разу не оглянувшись.
В тот день его дорога сдвинулась, а звёзды в ладонях засияли ярче. А он и не заметил.
Нукенин не ценил жизнь. По крайней мере, чужую.
Он по-прежнему убивал, но всё реже отрывал свой тоскливый взгляд от света, что грел так близко — всего руку протянуть. Всё чаще видел сны, в которых его судьба сложилась по-другому, в которой можно было не расставаться с Ней, не прятаться.
— Каждое существо хочет жить, — говорила Она с грустью, случайно узнавая о его новых преступлениях.
Он давно уже не усмехался. Лишь улыбался горько.
Разве он сумел бы понять Её?
Каждое существо хочет жить. В тот день, когда он не смог сложить печать, чтобы уничтожить какую-то деревню, он едва не задохнулся от стыда за свою неожиданно проснувшуюся слабохарактерность. Он попытался активировать технику ещё раз — и снова опустил руки, не в силах отобрать у сотен неизвестных ему людей право дышать.
— Дядя, какой у вас красивый плащ! — услышал он восторженное за своей спиной.
Обернувшись, он увидел маленькую девочку, которая с восхищением смотрела на его одежду, на его клеймо убийцы, ему в лицо — и не чувствовала страха, не бежала от него с криком ужаса.
— Если бы у нас была такая ткань, мама сшила бы мне покрывало, но у нас совсем нет денег… — вздохнула девочка, даже не понявшая, что перед ней стоит преступник, который собирался принести беду в её дом.
— Забери его, — решительно сказал он и содрал с себя ненавистное клеймо, сбросил этот груз со своих плеч.
Девочка радостно рассмеялась, приняв дар, который тяготил его владельца. Теперь уже бывшего.
Тогда-то тёмная дорога и закончилась. Тогда-то он и зажмурился от слепящего света звёзд в своих ладонях.
Кто знает, может, в тот момент этих звёзд в его руках стало на несколько сотен больше?
Нукенин ценил жизнь. Свою. Чужие. И особенно — ту самую.
— Что я должен сделать, чтобы быть с тобой? — спросил он у Неё, а Она молча протянула ему протектор с символом объединённой армии Союза.
Четвёртая мировая война шиноби началась через неделю после того, как он отказался от мнимой чести носить чёрный плащ с красными облаками. Ему снова пришлось убивать — но уже бездушных клонов Акацуки, и он не жалел об этом. Это было не преступлением, а борьбой за мирное небо над головой, за свободу всех ни в чем не повинных жителей планеты, за возможность стоять с Ней плечом к плечу и видеть, как Она улыбается.
Он действительно этого хотел.
И в тот день, когда враг оказался повержен, ему самому даровали прощение в благодарность за заслуги перед Союзом.
Медаль на его шею надела Она. Сказала с улыбкой:
— Никогда не поздно вернуться, теперь ты это знаешь.
А он впервые произнёс Её имя вслух, больше не страшась показаться слабым и жалким.
Любовь.
Ведь на самом деле не звёзды грели его ладони столько времени, не они вывели его к свету. Нет. Это оказалось чувство, которое другой человек нёс в себе и которым отважился поделиться с ним.
Чувство, изменившее его судьбу.
***
Гаара, поправив сползшие на нос очки, аккуратно сложил в стопку рассыпавшиеся листы с текстом и бросил взгляд на детей, уже дремавших на своих футонах.
Шинки, который и заставил его читать сказку, мечтательно улыбался. Каким бы ни было детство этого мальчика, он сохранил в себе светлую веру и сейчас, не стесняясь своей мягкости, искренне признался:
— Я люблю добрые истории с хорошим концом. Спасибо, отец, что выполнил мою просьбу.
Шикадай же, напротив, укутался в одеяло плотнее и недовольно протянул:
— Так в жизни не бывает, я бы лучше настоящие хроники войны послушал.
Шинки, удивлённо подняв брови, решительно возразил:
— Может, точь-в-точь и не бывает, но вот, например, Дейдара-сенсей тоже был раньше нукенином, а потом воевал за нас, и теперь его все уважают и любят. Отец подтвердит.
Гааре пришлось кивнуть в поддержку сына:
— Да, он встал на путь исправления.
Шикадай недоверчиво фыркнул:
— Дейдара-сан точно не стал бы увлекаться такими романтичными глупостями. Уверен, он ушёл из Акацуки, потому что ему надоело или захотелось отомстить за что-нибудь своим бывшим коллегам, а не потому что он влюбился. Это вообще не про него.
— Не про него, — легко согласился Гаара с безапелляционным мнением племянника и поднялся на ноги. — Спите, дети, уже поздно.
Мальчики послушно закрыли глаза и дружно засопели, стремительно засыпая — будто их кто-то выключил.
Гаара, прихватив стопку листов, направился к двери, но уже на пороге вспомнил, что должен предупредить сына.
— Шинки, — тихо позвал он, и когда тот полусонно пробормотал своё «Да?», сообщил:
— Завтрашняя тренировка отменяется, я отправляюсь в Киригакуре, Дейдара будет меня сопровождать.
— Хорошо, — пробубнил Шинки и, перевернувшись на бок, вдруг спросил:
— Когда я вырасту и усовершенствую свои техники, я ведь тоже смогу попасть в личную охрану Казекаге, да, пап?
Папой он называл Гаару очень редко, лишь в минуты особенной нежности, и Гаара, в груди которого потеплело от этого слова, улыбнулся:
— Я думаю, да. Но пока Дейдара справляется со своими обязанностями, и увольнять его я не собираюсь.
— Это нескоро ещё будет, пусть он не переживает, что я его лишу…
Свою реплику Шинки договорить не успел, окончательно провалившись в сон. Чего он не собирался лишать Дейдару, так и осталось загадкой.
Гаара, щёлкнув выключателем, вышел из детской и бесшумно прикрыл за собой дверь.
Дейдара сидел на крыльце и задумчиво разглядывал ночное небо, усыпанное яркими звёздами. От созерцания он оторвался, только когда Гаара сел рядом и притянул его к себе, чтобы украсть быстрый, незаметный поцелуй.
— Столько лет — а целовать тебя до сих пор волнующе, как в первый раз, — доверительно прошептал он, когда Гаара нехотя отстранился спустя пару мгновений.
Он был прав: через всё прожитое вместе время, через ссоры, разногласия, расставания, войну и вновь обретённый мир они смогли пронести острый восторг друг другом, чувство, которое сначала тяготило их как тяжёлая болезнь или смертельное проклятье. А в итоге спасло их обоих от саморазрушения.
— Мы ведь тогда об этом даже мечтать не смели, правда? — Гаара коснулся губами крепкого плеча и на несколько секунд прикрыл веки, отдаваясь спокойному, созидательному блаженству, что воцарялось в его душе, когда рядом был Дейдара.
Если кто-нибудь всё-таки увидит эту маленькую вольность, то оправдание он сумеет придумать.
Тёплые пальцы ласково провели по иероглифу на лбу, стянули с носа очки.
— Ты становишься лет на двадцать старше, когда надеваешь их, — поддразнил Дейдара. — Хорошо хоть волосы не зализываешь, а то я как вспомню твою идею сменить причёску… Она до сих пор мне снится в самых жутких кошмарах!
— Нормальная была причёска, — обиженно протянул Гаара и мстительно добавил:
— Я рассказал детям твою версию наших отношений, и Шикадай сказал, что ты бы не стал увлекаться романтичными глупостями.
— Много он знает обо мне, твой Шикадай, — фыркнул Дейдара точь-в-точь как племянник десять минут назад. — В глубине души я тот ещё романтик.
Заметив иронию в глазах Гаары, он хитро подмигнул:
— Разве тебе не понравилась глиняная роза, которую я вручил тебе на прошлой неделе?
Гаара невольно вздрогнул, вспомнив этот подарок, и парировал:
— Может, и понравилась бы, но она взорвалась прямо в моей спальне, и теперь в полу огромная дыра.
— Не такая уж и огромная, всего-то метр, — недоумевающе пожал плечами Дейдара. — Я же сказал тебе, ремонт я оплачу. А ты до сих пор не научился понимать шутки.
— А ты до сих пор отвратительно шутишь… — притворно пожаловался Гаара. — Я должен был понять, что с тобой не стоит связываться, ещё когда получил твой первый пошлый рисунок.
Дейдара вместо ответа резко повалил его на крыльцо и навис сверху, демонстративно облизываясь — прицеливался, куда укусить, чтобы отыграться.
— Если останется след на видном месте, разжалую до часового, — грозно нахмурившись, предупредил Гаара, но, не в силах притворяться, тут же рассмеялся, зажимая себе рот рукой, чтобы никого не разбудить.
Дейдара уткнулся лбом ему в грудь и едва слышно признался:
— Хочу тебя дико, не знаю, как дотерплю до завтрашнего вечера, когда мы окажемся в гостинице.
Гаара провёл ладонью по мягким длинным волосам и прижал одну прядку к губам. Он тоже отчаянно скучал по временам, когда можно было запираться с Дейдарой в своей спальне и сутками не вылезать из кровати. Но ответственный родитель должен беречь психику своих детей. Гааре хотелось верить, что он родитель ответственный.
Дейдара, грустно вздохнув, коротко укусил его в подбородок и вновь сел. Машинально взял в руки листы бумаги.
И расхохотался, вглядевшись в текст.
— Что? — спросил Гаара, тоже поднимаясь и с сожалением поправляя одежду.
А сам-то он как сможет дождаться завтрашнего вечера?
— Шикадаю ещё очень долго тренироваться, чтобы дорасти до своего отца, — всё ещё смеясь, ответил Дейдара. — Будь он действительно умным и наблюдательным, он бы заметил, что вместо сказок ты держишь в руке отчёт о миссии, Казекаге!