Chapter Text
К десяти часам следующего дня корабль прибывает в порт Ромарин.
Кавех крепче прижимает Мехрак с немногими пожитками внутри — чистая рубашка, альбом, карандаши и перочинный нож — и дожидается, пока основной поток пассажиров спустится по трапу. Он бегло оглядывает палубу, не задерживаясь взглядом, смотрит в последний раз на пустыню, отделяющую его теперь от всяких проблем, и спускается тоже, вдыхая полной грудью.
Здесь все ощущается по-другому. Воздух влажный, но свежий и отдает морской солью; солнце теплое и ласковое, а не палящее зноем среди песков. Люди тоже другие: барышни в пышных платьях и причудливых шляпках, мужчины во фраках и мундирах, и кожа их, конечно, сплошь разлитое молоко, и переговариваются они тихо — никакого гвалта, привычного для сумерских базаров. Кавех едва цепляется за обрывки фраз: что-то о местном театре, суде и представлениях. Кажется, на три часа назначено важное заседание. Или обычная постановка?
Пожалуй, стоит хоть раз за время здесь побывать в театре. Если хватит денег, то взять место в среднем ряду, но он подумает об этом к тому моменту, когда разберется с остальными тратами. В конце концов, той немногой моры, что успела осесть по его карманам, достаточно для начала, а Дори… Дори пусть кусает локти. Возможно, ему предстоит пожалеть об этом решении (как будто в первый раз, ха-ха), когда она вместе с пустынниками выловит его на городской площади, чтобы переломать ноги, но это будет нескоро. Пока он находится в той точке падения, где уже поздно думать о последствиях, зато можно отвлекать себя разными мыслями, даже если все они как заезженная пластинка уходят на второй круг. Вот красивый вид на пустыню — лазурная вода и красный песок. Лодки из Сумеру, джонки из Ли Юэ. Крики птиц, ругань матросов и шум водопадов. И театр, да. Обязательно театр, и узкие улочки, и звуки, и запахи, и новые блюда, и новые люди. Сплошные глупости, за которые он хватается из последних сил, чтобы не возвращаться в реальность.
Он так и стоит на причале, не веря, что оказался на чужой земле. Может быть, это остатки былых сновидений, ведь прошедшие дни слились в один долгий, мучительный кошмар, вырваться из которого не получилось, даже привычно напившись в таверне Ламбада. Кстати, о вине. Лишь единожды он получил от матери бутылку игристого вина из Фонтейна, и вряд ли оно стоило дороги сюда, но Кавех точно знает, в какой компании проведет сегодняшний вечер.
А еще он знает, что эскапизм в последнее время стал его вторым именем. Надо меньше сбегать в не относящиеся к текущему моменту мысли, иначе он останется на причале до самой ночи, а снова бродить по ночным улицам в одиночестве он пока не готов. «Сделай первый шаг, — говорит себе Кавех и тут же отвечает, — сделать его, значит отрезать путь назад. Вот же корабль, запрыгни на борт и скажи, что передумал, с кем не бывает?» Но это трусость, настолько банальная в своем зле, что Кавех отмахивается от нее как от назойливой мухи. Нет уж, приехал, значит надо жить дальше, и потому он уверенно направляется к лифту на аквабус.
Не то, чтобы ему хотелось думать о работе, но местная архитектура изумительна. Какое изящное решение — спрятать лифт в колонне, а эти синие стекла в сочетании с металлом… Он, конечно, не сдерживается, прямо на ходу доставая альбом, и делает простенькую зарисовку, пытаясь стилизовать местный лифт под тот, что уже есть в Порт-Ормосе.
Ох, вот и первое воспоминание. Кавех ругает себя — обещал ведь ничего не вспоминать, — но это его детище, от которого не отмахнешься. Порт-Ормос превратился в настоящую жемчужину его стараниями, и Кавех помнит там каждую лавку, каждый изгиб улицы, с какой стороны восходит солнце и под каким градусом от реки на окна падают блики. Дни и ночи он корпел над проектом, забыв о еде, сне и времени. Таково проклятье всех творцов — каждый раз приносить себя в жертву на алтарь искусства и сжигать дотла, чтобы в оставшейся горстке пепла, если очень повезет, найти крохотный бриллиант. В тот момент Кавех не мог мечтать о большем: готовый проект подарил ему профессиональное имя, репутацию и бесценный опыт, а то, что осталось за кадром — всего лишь история, которой не место на страницах его блистательной биографии.
Погруженный в себя, он оказывается наверху и едва успевает на аквабус. Это прелестное маленькое существо, называющее себя Эваль — она же гид, она же мелюзина, чем бы мелюзины ни были — забавно хмурится, отчитывая его, и начинает краткую экскурсию, которую Кавех едва ли слушает до момента с достопримечательностями Кур-де-Фонтейна: дворец Мермония, Дебор отель с лучшими номерами в городе, обязательное для посещение кафе «Лютес», попробуйте местный кофе и не пожалеете! В уме он раскладывает мору маленькими кучками: вот столько на кофе, это на театр, а это на возможную ночь в отеле. Жаль, что кроха-мелюзина не посоветует бар с самым дешевым вином.
За бортом виднеются пасторальные пейзажи Фонтейна: горы, лес и бесконечная водная гладь. Но тем лучше, потому что все, что он видит, отличается от Сумеру достаточно, чтобы ничего — абсолютно ничего — не навевало воспоминаний. Он даже может представить себя в одном из этих крошечных домиков с голубыми крышами, каким-нибудь простым фермером, в свободное время выходящим в поле, чтобы сесть за мольберт и нарисовать непритязательную картину сельской жизни. Может, это его судьба? Ни бестолковых заказчиков, ни долгов, ни бесчувственных идиотов под одной с ним крышей — только безмятежная красота и вода прямо у порога.
Мысли множатся в голове, наслаиваясь как пирог. Он думает о мелочах, стараясь забыть о действительно важном, изводит себя сторонними впечатлениями и растекается по ним, не прикипая ни к одному, но где-то под всем этим, в самой глубине зиждется черная дыра, ненасытно пожирая все доброе и светлое, что ему удается впитать. В прошлый раз было так же. Нет, хуже, потому что тогда — год назад? или уже десять? — он обязан был из последних сил держать лицо, ведь это мамин праздник, второй лучший день в ее жизни. Кавех в тот момент был просто статистом, декором на ее безупречной роскошной свадьбе, а декору не пристало много думать и переживать. Теперь же Кавех предоставлен сам себе и мысли разрывают его, как стая голодных собак, но, как любое наваждение, они исчезают, стоит аквабусу прибыть в конечную точку.
Кавех не теряет надежду узнать у Эваль о дешевом баре, но та лишь качает головой: он улыбается виновато, прощаясь, и спрыгивает с подножки на площадку, где толпа уже готовится к отбытию обратно в порт Ромарин. Кавех огибает людей по дуге, останавливаясь у стойки с газетами: на всех первых полосах мелькает имя бывшего гидро архонта и успех недавнего кинофестиваля, фотографии с премьеры «Двух мушкетеров» и краткие выжимки из рецензий. Он с усмешкой думает, что мудрецы Академии в прежние времена удавились бы, увидев газеты о выступлениях театра Зубаира. «Подходите-подходите! Только сегодня! Великолепная и блистательная Нилу исполнит танец богини цветов!» — кричал бы какой-нибудь мальчишка с базара, а в следующую минуту стража бы увела его под руки туда, откуда никто не возвращался.
Каждый мог оказаться на месте этого мальчика, поэтому ли Кавех продавал себя и свои идеалы за кучку моры? Он знает ответ, но не желает его давать, потому что теперь все в прошлом. Больше не приходится наступать на собственное горло, и даже театр Зубаира без страха может давать представления, о которых напишут в газетах.
Он дожидается очередной лифт и спускается на нижний этаж. Здесь же проверяет Мехрак, разглаживает брюки и выходит на площадь.
Если Кур-де-Фонтейн можно описать словами, то Кавех может вымолвить лишь одно: прогресс. На его фоне Сумеру — одна большая заросшая лианами деревня, и как бы ни кичились выпускники Кшахревара видением архитектуры, всем им бесконечно далеко до того изысканного величия, которым этот город смиряет каждого приезжего.
Конечно, в величии нет души, и он это знает лучше многих. Все строения пустыни, оставшиеся со времен царя Дешрета, говорили ровно о том же — сколь бы ни было затрачено усилий, сколь ни было бы красиво созданное человеческими руками, все обратится в прах и укроется песком, и только душа, вложенная в созидание, останется бессмертной.
Вот и этот город — красивая и безвкусная пустышка, как аквариум для ангельских рыбок, но формы, линии и материалы — в них Кавех теряется, едва ни задыхаясь от волнения. Он снова открывает альбом и хватает вдохновение как сбежавшую кошку, не выпуская, и рисует, рисует, рисует все, что приходит в голову. Кажется, он не рисовал несколько недель или лет, настолько пресным было все в последнее время. Не сказать, что ему нравится выходящее из-под карандаша, но это все еще лучше тех вымученных каракуль, что он отправил заказчику на согласование.
— Что это Вы рисуете? — за его спиной раздается звонкий женский голос. — Какие интересные линии.
Кавех оборачивается и видит еще одну мелюзину. Она другого цвета, но на ней такой же мундир, как на местных жандармах, и он сжимается, будто совершил что-то плохое.
— Ах, это… — Кавех резко закрывает альбом. — Простите, надеюсь, я не нарушил какой-то из ваших законов? Я архитектор из Сумеру, а здешние виды такие вдохновляющие. Не смог удержаться…
— Хм, — мелюзина крепко задумывается, глядя куда-то вверх. — Нет, не припомню такого закона. Вы ничего не нарушили, господин-архитектор-из-сумеру. Но будьте добры, не сидите на голой земле. Здесь много самых разных заведений, Вы можете устроиться за столиком и продолжить там.
Стоит признать, он правда увлекся. Дались ему эти чертежи, он ведь приехал совсем не за этим.
— Спасибо, я учту… — Кавех убирает альбом и обводит площадь взглядом. — Простите, я должен найти один адрес. Не могли бы Вы подсказать дорогу?
Видимо, все мелюзины так или иначе начинают с работы гидом, потому что эта кроха, кажется, выбирает самый длинный маршрут из возможных, попутно рассказывая, что прячется за дверями тех зданий, мимо которых они проходят. Впрочем, ни кафе, ни отель им на пути не встречаются, но Кавех отмечает как важное мастерскую с механизмами и стойку гильдии искателей приключений.
Наконец они подходят к нужному дому. Мелюзина прощается с ним, простодушно советуя зайти в Дебор отель за десертом, и Кавех остается в гордом одиночестве, не решаясь постучать в дверь.
Здесь тоже нет души. Нет пасторальных пейзажей и воды под окнами. Типичный дом в центре и безликий газон. Синяя дверь, синяя крыша, как много в этом городе синего цвета. И совсем ничего, напоминающего об их прежнем доме.
Да, мама хотела именно этого: новая жизнь в новой стране, новый дом и новый муж, чтобы ни одна деталь, даже самая маленькая, не могла вернуть ее в прошлое и причинить боль. Единственное, что осталось — это сам Кавех, и он прекрасно знает о своей роли. Он ведь так долго откладывал эту поездку. Сколько же прошло с ее свадьбы? Кажется, что целая жизнь, и за ворохом полученных писем невозможно разглядеть как дрожат мамины руки. Улыбается ли она, читая его письма? Целует ли конверт перед тем, как отправить ответ?
В другое время он бы не решился приехать, но обстоятельства вынуждают. Мысль об этом его уязвляет — сколько лет он избегал собственную мать, только бы не омрачать ее счастливую сахарную жизнь.
Он набирает воздух, чувствуя, как щипает в глазах, и неуверенно стучит в дверь. Слышатся шаги, поворот ключа в замке, и, когда ему открывают, Кавех задыхается от подступивших слез. Мама стоит на пороге и смотрит на него — о, архонты, он совсем забыл ее взгляд — так нежно и ласково, что он кидается ей на шею без промедлений и обнимает так крепко, насколько хватает оставшихся сил.
— Кавех, милый, ты наконец здесь, — она обнимает его в ответ и утыкается носом в шею, вдыхая родной запах.
Он хочет, чтобы вне этого мгновения не существовало никакой жизни — только они двое, привязанные друг к другу утробой в ожидании чуда, — и чтобы время сузилось до единственной точки, в которой он бесконечно воспроизводит иллюзию полноценной семьи, и это желание давит его намного сильнее обязательств и упущенной жизни. Удивительно, как все теряет значение, стоит ему оказаться здесь и ощутить знакомое тепло. Будто детство никогда не кончалось, а на свете нет ничего важнее, чем мамины руки и папин смех, и это свечение способно рассеять любую тьму.
Ткань под щекой становится мокрой насквозь, и он заставляет себя отстраниться, вытирая лицо ладонью. Мама тоже плачет, и это уколом отдается по совести, но ее улыбка всепрощающая и дающая надежду. Она ему рада. Она рада, что он приехал. Она все еще видит в нем своего сына.
— Ну, хватит стоять на пороге, проходи, — мама отходит в сторону и забирает Мехрак из его рук. — Прошу, чувствуй себя как дома.
В сердце так много меда, что сказанное едва ли касается нужных струн. Ему бы остановиться и возразить, что это не его дом, и никогда ему не быть таковым, но Кавех безмерно счастлив видеть ее и быть с ней, и даже если он хочет чувствовать себя виноватым, то это будет когда-нибудь потом. Сейчас он задушит эту мерзкую тварь внутри, перевяжет ей морду морским узлом, лишь бы молчала и не портила те немногие минуты, когда у него нет повода себя ненавидеть.
Мама готовит обед — местный суп с витиеватым названием — и по дому расплывается теплый запах налаженного быта. Он, конечно, вызывается помочь, не смотря на все протесты, и вот они вдвоем на кухне, как в старые добрые времена, когда вся его помощь сводилась к тому, чтобы не рассыпать фасоль из мешка.
— Ты давно не писал, милый, я уж, честно признаться, начала переживать. Так что твой внезапный визит меня обрадовал. Разве можно было заставлять старую женщину так долго ждать?
— Мама, что ты говоришь? Вовсе не старая, ты самая красивая женщина на свете, — Кавех смеется. — Просто у меня было мало времени. Проекты, проекты, снова проекты, сама знаешь, как оно бывает. После того, как Алькасар-сарай приобрел славу по всему Тейвату, у меня от клиентов вообще нет отбоя. Так что мне есть из чего выбрать.
Бессовестная, наглая ложь. Он чувствует, как в меде растворяется первая капля яда, но мама проглатывает ее с легкостью, даже не отвлекаясь от жаровни.
— Я горжусь тобой, — Кавех слышит улыбку в ее голосе. — А сейчас? Ты все еще занят проектом или это считается отпуском?
— Ох, ну… В последний раз я занимался библиотекой для детей в пустыне. Это…можно сказать…благотворительность. Пока я решился на перерыв и захотел сделать тебе сюрприз. Нужно набраться сил прежде, чем взяться за что-то новое.
Невозможно сказать, в то ли русло он повел их разговор. Маме не занимать великодушия, но благое дело из уст того, кто купается в долгах, звучит жалко. Но, говорит он себе, маме об этом знать не обязательно, в конце концов, байка об успешном и богатом архитекторе предназначена в первую очередь для нее.
— Неужели милостивое божество мудрости обратило взор на несчастный народ пустыни? — спрашивает мама с иронией. — Не думала, что доживу до этого дня. Знаешь, еще в моем детстве к ним все относились, как к диким собакам. Если кто-то в городе убивал пустынника, никто за это даже не брался. Помню, Сайрус еще привел того мальчика, и все смотрели на него как на зверя, которому место в клетке.
— А теперь этот мальчик — генерал махаматра, — добавляет Кавех с улыбкой. — Я знаю, о ком ты говоришь, мама. Его зовут Сайно и он мой хороший знакомый. И то, что он из пустыни, не делает его хуже.
— Милый, я вовсе не это имела в виду. Наоборот, я никогда не относилась к людям пустыни плохо и не считала их другими. Мне кажется, я сама учила тебя этому, разве нет? Или память меня подводит? Ох, вот она старость, а ты еще пытаешься меня разубедить, негодник!
Мама смеется и Кавех смеется вместе с ней. Ее смех чистый, незапятнанный скрытой болью или тоской, и он упивается им, как заблудший путник утоляет в оазисе смертельную жажду. В этом мире нет ничего важнее маминой улыбки и нет звука слаще, чем ее искренний смех. Услади же свой слух, Кавех, наполни медом пропащую душу.
Суп закипает, и мама снимает кастрюлю с огня. «Остынет, пока накрываем на стол», — говорит она и вручает Кавеху тарелки. Это тоже напоминает о детстве, хоть местный этикет и предписывает другую расстановку приборов и блюд. Смысл остается прежним — быть рядом, обсуждать и смеяться, и жить предвкушением совместной трапезы.
— Вот так, — мама улыбается и вытирает руки полотенцем, — Гийом скоро вернется со смены, пообедаем вместе.
При имени отчима Кавеха передергивает. Он старательно избегает фотографии, расставленные тут и там, словно бы доказывающие, что не только у Кавеха есть первородное право на эту женщину, но даже в отсутствие отчим занимает отведенное ему место — ровно между Кавехом и его матерью.
Конечно, у нее должно быть право на счастье. Она не обязана хоронить себя под тем же саваном, что навсегда укрыл ее первого мужа, но Кавех даже годы спустя не может принять, что ее скорбь закончилась только с появлением новой любви.
— Он так и работает в этой, как ее?..
— В крепости Меропид, да. Ох, милый, не смотри на меня так. Ты, конечно, хочешь сказать, что творческому человеку не пристало связывать жизнь с чиновником, но я ведь давно не творец, да и… все это из-за юношеской глупости. Когда я познакомилась с твоим отцом, могла ли я мечтать о другом мужчине? Идеалист и романтик, каких поискать, но годы прошли, и теперь мне важнее стабильность. Люди искусства порой слишком легкомысленны, тебе не кажется? Должен в паре быть кто-то, кто обеими ногами стоит на земле.
Мама говорит это, отвернувшись, и Кавех больше всего жалеет, что не видит ее лицо. Что оно выражает? Скорбь? Или она продолжает улыбаться?
Она даже говорит его словами.
Невозможно, чтобы это была случайность. Наверное, такова ее месть за отца — она не простила, и никогда не простит, а потому пускает когти в его ранимое сердце и выдирает бесшумно, оставляя бездыханный труп сочиться кровью. Может, она хочет сказать, что была бы рада никогда не знать его —глупого и безрассудного, бросившего семью ради недостижимых идеалов? Будь отец хорошим человеком, рискнул бы он жизнью, зная, что отставит самую чудесную женщину на свете вдовой? Исследователь небес, который по иронии не устоял на земле, и Кавех вынужденно проживает эту судьбу за ним, чтобы так же разочаровать свою прелестную мать.
— Ты права, — Кавех усмехается с горечью на языке. — Разные взгляды отличают нас друг от друга, иначе мы будем полны одинаковых знаний. Я предпочитаю быть живым человеком, со своими недостатками и достоинствами, с идеалами, которые не унижают мое стремление к всеобщему равенству и счастью, но есть те, кто от рациональности пускает в землю корни и начинает душить ими всех окружающих, как сорняк в летнем саду.
Мама, конечно, не замечает, но за ее спиной вырисовывается призрак истинного собеседника, которому Кавех адресует сказанное. Он появляется случайно и это Кавех призывает его, сам не ведая, что творит.
— Ох, милый, ты так чудесно молод, и я рада, что твои рассуждения не ограничены морой, — мама улыбается; призрак за ее спиной складывает руки на груди. — К сожалению, миром правят рационалисты, а идеалами сыт не будешь. Иногда мне кажется, что все художники обречены жить в нужде и голоде, пока над ними не появится кормящая рука очередного мецената или хитроумного политика, что зачастую одно и то же.
— Может, раньше так и было… Во всяком случае, я с меценатами и политиками связываться не намерен, мне хватает гонораров за проекты, а мое имя достаточно громкое для того, чтобы отстаивать творческую свободу.
— Ты говоришь это так, будто я не была когда-то на твоем месте, — улыбка сходит, и мама устало вздыхает. — Большое будущее, творческий потенциал… Как будто прошлая жизнь, да? Как мать, я могу только быть счастлива, если ты не повторишь мою судьбу. Но как профессионал… иногда мне кажется, что это наложенное на нас всех проклятье — отдавать жизнь либо продавать душу в обмен на самовыражение. Но не будем о плохом! Лучше расскажи, как ты живешь? Ждать ли мне приглашения на твою свадьбу?
Лучше бы она сразу отреклась от него. Или вогнала меч в сердце по самую рукоять.
Призрак за ее спиной оживает и это огромный спрут, затягивающий в червоточину все, чего касаются мерзкие щупальца. Конечно, Кавех знал, что разговор рано или поздно свернет в обсуждение его личной жизни, но оно все равно бьет наотмашь, и мед выплескивается, оставляя Кавеха пустым, как разбитый сосуд.
Мама, у меня нет жизни. Нет денег, нет дома, нет будущего. И не будет никакой свадьбы, жены и детей, потому что если и было что-то, ради чего я хотел жить, то это единственный человек без сердца во всем Тейвате и имя ему Аль-Хайтам.
Нет, забудь его, забудь как он выглядит, это коварная, подлая тварь, отбирающая все, до чего дотянутся поганые руки! Вот мои пожитки, и это все, что удалось спасти. Нельзя было добираться до другой страны, чтобы проклятый призрак нагнал его в ласковых руках матери. Нет, это сказанная за годы ложь выходит ему боком — что ты, мама, однажды у меня появится любящая жена, и я не избавился от нашего родного дома, мама, разве я могу жить с мужчиной, нас ничего не связывает, архонты тебя упаси. Мама, он хороший человек, мама, послушай, я не так много о нем говорю, как хотелось бы, я так люблю его, мама, я ненавижу его до боли в желудке. Это все из-за него: и разбитое сердце, и разбитое тело. Я неудачник, мама, но только потому, что поверил монстру под маской обычного человека. Он уничтожил меня и мою жизнь, разорвал все в клочья, и вот я здесь — одно сплошное ничтожество, и ничего мне не надо больше, только напиться до смерти и утонуть в какой-нибудь канаве.
Он не говорит ни слова из этого, но мама все и так читает по его лицу. Конечно, она не со зла. Она не может знать то, что спрятано от нее в полных лжи письмах.
— Милый, тебе нехорошо? Воды?
Ох, мама. Добрая, единственная, любимая мама. Всех вод Фонтейна не хватит, чтобы успокоить бешено стучащее сердце. Ему кажется, что оно вот-вот вырвется из груди, как соловей, пойманный в клетку, и уши закладывает кровью, от чего голос матери становится далеким, будто звучит из соседней комнаты.
Какая все-таки глупость. Даже здесь он зависит от этого вездесущего призрака. Нет уж, не дождется, Кавех назло будет жить дальше. Он осушает предложенный стакан в пару жадных глотков и продолжает играть хорошего сына. Никаких неудач, никаких разочарований, никаких воспоминаний о прошлой жизни, никакого, черт его возьми, Аль-Хайтама.
— Голова закружилась, наверное, от голода, — Кавех натянуто улыбается. — Со вчерашнего дня ничего не ел.
— Почему же ты не сказал? Я думала, ты успел поесть в городе, — мама растерянно хватается за половник и наливает в тарелку суп. — Что же я за мать такая, даже не спросила тебя.
Кавех не отказывается. Пока мама остается на кухне, он устраивается в большой гостиной в одиночестве и пользуется появившимися минутами, чтобы успокоить дрожащие руки.
Обретший плоть и кровь призрак тоже устраивается рядом. Он молчит, но Кавеху молчание намного больнее любых слов. Добей меня, хочет сказать ему Кавех, зная, что это самый легкий из возможных путей, и потому же единственный несбыточный.
Он пытается взять ложку, но рука дрожит так, что пальцы не смыкаются. Мысли об Аль-Хайтаме кружатся в голове затягивающим хороводом, и призрак рядом смеется, ведь Кавех сам это начал — вызвал его из глубин преисподней, из Сумеру, из их общего дома, и он знает, что это было неизбежно. Сбеги хоть на край света, но куда сбежать от него после стольких лет?
Кавех отодвигает тарелку, абсолютно подавленный. Его накрывает воспоминаниями, как одеялом, и он сдается, погружаясь в пучины того отчаяния, которое его сюда привело.
Все случается тремя днями раннее, когда Кавех еще не планировал ни поездку в Фонтейн, ни позорное бегство, ни начало новой жизни.
В первую очередь надо ответить на вопрос, что вообще происходило между ними. Просто для протокола — да, он осознает свои чувства. В стране мудрости, где еще год назад за такое могли изгнать в пустыню (где даже грозный генерал махаматра на людях называет своего любовника лучшим другом), это знание жжет изнутри хуже змеиного яда, потому что крохотный намек — уже облачающий шаг, и Кавех вынужден шифроваться как фатуйский разведчик. Раньше было проще — лица, которые он не вспомнит, беглые знакомства и встречи на одну ночь, пусть это неправильно, но Кавех ведь особенный, ему по нраву красивые мужчины и красивые поступки, и кто же мог знать, что Аль-Хайтам будет сочетать в себе все и сразу.
Безусловно Кавех влюблен. Влюблен с первой встречи, тогда в еще нескладного подростка, сейчас — в зрелого, сильного мужчину. Удивительно, как Аль-Хайтам раздается в плечах, таская только книги из библиотеки, но факт остается фактом — он безбожно красив и хорошо об этом знает. Что-то такое высекали из мрамора среди алых песков, но Кавех имеет счастье любоваться им воочию, а случайные прикосновения хранит в памяти как засохшие цветы в альбоме. Что еще важнее — у прекрасного юноши имеется не менее прекрасный ум, и на первых порах, пока природа еще не вылепила из него совершенство, Кавех влюбился именно в мудрую и жадную до знаний голову.
Как и многие из последующих решений, это не заканчивается ничем хорошим. Влюбиться в Аль-Хайтама семнадцати лет от роду — недальновидная глупость, потому что чудесный мальчик с годами обрастает не только мясом, но и цинизмом, выжигающим на своем пути все живое. Кавех говорит себе: нет, за стеной изо льда должны цвести розы, но сдается в тот момент, когда огонь без капли сочувствия проходится по нему тоже.
Влюбиться в Аль-Хайтама — это нелепость, вот что Кавех понимает еще спустя пару лет. Их дороги расходятся и сходятся вскользь, и где-то в укромном уголке, где еще можно спрятать любой темный секрет, Кавех хранит свои неосознанные чувства. Живо ли то, что он прячет в душе, или это бледный призрак, навещающий его по ночам? Это могло быть любовью, но нет, Кавех не чувствует ничего, когда видит Аль-Хайтама в толпе. Это что-то забытое, давно похороненное. Он не вспоминает его имя в те моменты, когда нужно кричать от удовольствия в чужих руках, не думает о нем, когда в одинокие дни ласкает себя сам. Он вообще не думает об Аль-Хайтаме, пока кто-нибудь не упоминает его в разговоре. Такой молодой, а уже выпускник Академии. Надо же, такой молодой, а уже главный секретарь великого мудреца.
Кавеху плевать. Кавех тоже неплох — он талантлив, у него отличная работа, любимое дело всей жизни между прочим! Аль-Хайтам может хоть все руки исписать в кровь, но никогда из-под них не выйдут те шедевры, что уже украшают Сумеру стараниями Кавеха. Он гордится собой, сияя в ореоле собственной значимости, и как всякий гордец, подлетевший слишком близко к солнцу, опаляет крылья и разбивается о сырую, терпеливую землю.
Все идет прахом. Работа, жизнь, крохи отношений, за которые нет желания цепляться. Если бы он мог, то спалил бы дотла все, что осталось от его жизни — и родительский дом, и чертежи, и самого себя. Наверное, милостивое божество мудрости ведет его окольным путем и дает благоразумия довести начатое до конца. Он строит этот проклятый дворец, вкладывая в него всю имеющуюся душу, и остается ни с чем, обнаруживая свое отражение на дне винного кубка.
Остается только он и еще не выпитое им вино. Много вина, целая река, которая несет его тело прямиком в загробный мир. Сколько сказано лжи, о которой он даже не помнит, сколько писем сожжено, сколько нарушено обещаний. Пустой человек в абсолютной пустоте, и только кубок, как верный друг, всегда готовый выслушать и создать иллюзию утешения.
А потом появляется он. И его сильные, крепкие руки. Они так давно не виделись, но Кавех почему-то узнает его сразу, и от стыда хочет спрятаться там же, где все годы прятал собственное сердце.
Влюбиться в Аль-Хайтама — это неизбежность. У него не было ни шанса, с первого дня, с первой встречи. Почему этот чужой человек пожалел его, на что ему теперь жалость? Она вгрызается в шею сильнее дикого тигра и душит, душит, душит. Нет, ему нужны ненависть и презрение — единственные доказательства того, что Кавех имеет право на жизнь. Забота и жалость не даруют избавления, они нагружают безмерный долг, потому что отплатить совершенно нечем. У Кавеха нет ничего — ни собственности, ни души, и он вязнет в непролазном болоте, пока Аль-Хайтам беспечно предлагает ему крышу над головой.
Жалость Аль-Хайтама приводит только к большему разочарованию в себе. И Кавех, кажется, ненавидит себя настолько, что превращает в предмет ненависти ни в чем неповинного хозяина дома. Будь у него хоть капля гордости, он бы отказался без обсуждений, но выходит глупо и просто, и гордости хватает только, чтобы при любом удобном случае показывать зубы. Это единственная защита, на которую он оказывается способен, как зверь, попавший в капкан. Такая вот благодарность.
Хуже всего, что Аль-Хайтама это нисколько не трогает. Он игнорирует все, что мешает мирному течению отлаженной жизни: сначала пытается сгладить любые конфликты, а потом входит во вкус и начинает бить по Кавеху его же оружием — упреками и колкостями, но только за ними не слышится ни презрения, ни ненависти. Аль-Хайтам не дурак, он не ведется легко, а потому все его упреки и колкости и на слух, и на деле являются злой, ничего не значащей шуткой.
Как часто он говорит, что Кавех может искать себе другой дом, как часто обещает оставить без ужина и прочее в том же духе, но все остается как прежде — живут себе в соседних комнатах, и даже быт налаживается, превращаясь в странное, изувеченное подобие дома.
И колкости постепенно отходят на второй план. Бывает, конечно, но реже, и все чаще слышится мягкое «пора ужинать» или «ты поздно сегодня». Что-то, действительно напоминающее о доме, хоть Кавех остается настороже. В конце концов, он все еще чужой здесь, но теперь на горизонте начинает вырисовываться туманная перспектива возможного будущего.
Так он оказывается в точке смешения чувств. Он влюблен, сильно и бесповоротно, но это не дает ровным счетом ничего. Как задача, в которой неизвестны все переменные, и он пытается решить ее, подставляя разные значения.
Можно признаться. И что дальше? А что чувствует Аль-Хайтам? Он будто не чувствует ничего, если в его жизни и были романы, то только с книгами по древним языкам, а Кавех все еще помнит согревающий огонь в его взгляде, когда они вместе засиживались в Доме Даэны до самой ночи, работая над тем злополучным проектом. Конечно, в нем есть истинная страсть, но она тлеет словно угли в погашенном костре, и Кавех замечает ее отсвет лишь в те редкие моменты, когда Аль-Хайтам с улыбкой рассуждает о еще неиспробованных сортах кофе, но никогда, ни единого раза этот ласковый огонь не обращается к другим людям независимо от пола.
Вот и выходит, что это глупое, недальновидное решение. Кавех позволяет себе влюбиться в того, кому любовь не нужна ни в каком виде, они просто живут как престарелые супруги: ходят вместе по магазинам, выбирают безделушки для дома, готовят еду, а в дождливые дни учатся играть на ситаре. Наверное, это и есть семейная жизнь, где признания в любви — уже пройденный этап, и Кавех хочет довольствоваться хотя бы этим, но что-то черное внутри изнывает от неполноценности. Он ведь молод, он хочет любить и быть любимым, он хочет жарких ночей и не менее жарких дней, и почему единственный, с кем он жаждет этого до отчаяния — это чертов Аль-Хайтам?
Иногда он хочет напиться достаточно, чтобы в приливе смелости предложить себя прямо на ковре в гостиной, и представляет, что его крепкие руки могут ласкать не только страницы древних манускриптов, но страх всякий раз оказывается сильнее, и Кавех не знает, чего боится больше — оказаться на улице или потерять всякую надежду на взаимность.
Остается лишь стонать в сжатую ладонь, вдыхая запах с украденного плаща. Иногда он думает, что Аль-Хайтам обо всем догадывается, и эта мысль выворачивает наизнанку, обнажая страх и отвращение к себе.
И когда кажется, что ниже падать некуда, раздается стук со дна, потому что Кавех видит Аль-Хайтама с девчонкой из Ртавахиста — Лайлой или как там ее — в Доме Даэны, и это все на кончиках пальцев: как он случайно касается ее руки, когда помогает достать книгу с верхней полки, как смотрит на нее и во взгляде виднеется искра разгорающегося пламени. Он может испытывать чувства, и Кавеха прошибает осознанием так, что подкашиваются ноги.
Лайла смущенно улыбается, лепечет какие-то бессмысленные благодарности. Кавех знает его как себя: он выдавит безразличное «не за что», упрется взглядом в книгу и пойдет дальше, но нет, Аль-Хайтам не уходит, и из-за разницы в росте кажется, что он буквально заслоняет ее собой от всех взглядов. Он кивает, говорит что-то в ответ, и Лайла, нежно касаясь его руки, смеется, наверное, над Кавехом — тем самым глупцом, что все эти годы не принимал очевидное.
Скажи это вслух, признайся себе наконец, думает Кавех. Произнеси по буквам, чтобы отпечаталось на подкорке.
Он никогда не был таким со мной.
Он никогда на меня так не смотрел.
Он никогда не будет со мной таким.
И он никогда так на меня не посмотрит.
Многолетняя эпопея о неразделенной любви заканчиваются одним днем, и этого оказывается достаточно, чтобы не держать себя в руках, не искать причин и оправданий. Он напивается вдрызг тем же вечером, тонет в вине, как в старые добрые времена, и уже не разбирает, чьи руки хватают его на темных задворках сумерского базара.
Где-то на краю сознания Кавех знает, что это неправильно, но он добровольно отдается тому, кто сделает еще больнее.
Главное, что это не Аль-Хайтам. Никогда это не будут его руки, а остальное не имеет значения, и когда минутная слабость становится бесчестьем, Кавех принимает его как долгожданное наказание за все совершенные грехи.
Ранним утром Нилу находит его в разорванной одежде недалеко от сцены. Ее милое личико не портят сердито сведенные брови, и Кавех хочет расплакаться у нее на плече, когда она с материнскими интонациями отчитывает его и просит пойти к лекарю. В ее словах столько заботы, и он одновременно вспоминает о матери и о том, что никто более не искал его этой ночью. Никто. Абсолютно никто.
Конечно, Аль-Хайтам обнаруживается дома. Его широкая спина роскошна как древний барельеф, и когда он, стоя вполоборота в облаке мерцающей пыли, одной рукой мешает рагу в котле, а другой перелистывает том «О возникновении и уничтожении», Кавех замирает, без всякой причины стараясь отпечатать увиденное на изнанке век, и спрашивает, зная, что пути обратно не будет:
— Зачем ты предложил жить вместе, если тебе все равно?
Аль-Хайтам без привычных наушников, но будто слышит не сразу и с задержкой переводит взгляд с книги на Кавеха.
— Ты оставил заявление матрам?
— Что?..
— Заявление о преступлении. Ты напился и на тебя напали?
— Не переводи тему, я задал тебе вопрос.
— Кавех, — Аль-Хайтам убирает книгу в сторону и делает шаг вперед, но Кавех жестом останавливает его.
— Не надо притворяться. Если тебе не все равно, почему ты не искал меня? А если бы меня убили? Неужели… О, архонты, почему это должен быть именно ты? — Кавех чувствует, как кровь бьется в висках, и крепко зажмуривается, боясь потерять сознание. — Ответь… если бы сегодня пришли матры и сказали, что меня больше нет, ты бы сразу забыл обо мне? А может, ты просто вышвырнешь меня на улицу, как собаку, когда Лайла согласится жить с тобой? Знаешь, бедная она девочка, мне заранее ее жаль.
Он не может сказать, что не упивается тем, каким растерянным выглядит Аль-Хайтам. Что-то трещит и идет по швам, из-за чего вечно невозмутимое лицо вдруг обнажается, будто сорванная театральная маска, но Аль-Хайтам не был бы собой, если бы мгновенно не взял себя в руки.
— Если тебя ударили по голове, то надо немедля идти в Бирмастан. Давай, я помогу.
Может быть, именно это была последняя капля. Его не слышат или не хотят слышать, и Кавех впервые видит так четко, что становится больно — Аль-Хайтам не проявляет заботу, он ищет самые короткие пути для решения тех проблем, что мешают ему спокойно заниматься своими делами. Бесполезное рагу, бестолковая книга в его руке, весь этот дом — вот отражение его сути и бессмысленных правил, что он придумал в оправдание своему неумению жить как нормальный человек. И полный решимости от осознания Кавех отвечает неожиданно твердо:
— С моей головой все в порядке. Я просто проклинаю тот день, когда решился тебя полюбить.
И он удаляется к себе, громко хлопнув дверью. Когда Аль-Хайтам уходит — за матрами, лекарем или куда ему там нужно, — Кавех уже собирает немногие пожитки по коробкам, складывает самое необходимое внутрь Мехрак и исчезает из города. Распрощаться с устоявшейся жизнью оказывается намного проще, чем успокоиться и принять правила игры, в которую он загнал себя сам.
Гордость и пережитое насилие отравляют разум, но Кавех наслаждается ядом пуще самого сладкого вина. Они избавляют от всего: от влюбленности, изматывающей сердце, от разбитых надежд и ожиданий, от иллюзии того, что однажды это будет взаимно.
Никогда им не быть вместе, и он прекрасно знал об этом с первого дня. И прожитые годы — лишь потраченное впустую время. Он мог жить работой, жениться на Нилу и любить ее, пусть неглубоко, но это была бы приемлемая, обычная жизнь, понятная и не ускользающая как песок сквозь пальцы.
Но Кавех знает себя — он из другой породы, из тех, кто лучше умрет, чем откажется от иллюзорных идеалов, и убеждения возвращаются к нему бумерангом, потому что прежний Кавех умирает там — в темноте сумерского базара — и на его месте остается лишь пустота, которую южный ветер гонит через весь Сумеру до самого Фонтейна.
Так он оказывается здесь — потерянный и выпотрошенный — словно до сегодняшнего утра жил не своей жизнью, а чьей-то чужой, взятой взаймы, и жалость к себе накатывает на него волнами, омывая мертвое тело.
Он знает, зачем и от чего сбежал. Хочется громко сказать, что от неразделенной любви, но это лишь гладкая поверхность, как за льдом застывшей реки скрывающая бурный поток, и в этой опасной тишине — вдали от всего, что может причинить боль — Кавех до сих пор не может назвать вещи своими именами. Во многом из случившегося он виноват сам, в другом можно обвинить кого-то еще, но итог остается прежним, и это все — несмываемый позор, стыд и бесчестье, о котором никому не расскажешь, тем более родной матери, и даже если внутренний голос молит о помощи, Кавех знает отличный способ заставить его молчать хотя бы до завтрашнего утра.
— Кавех, — при звуке маминого голоса он наконец вырывается из мыслей, — что-то случилось? Я думала, ты уже поел.
— Ох, прости, задумался, — Кавех стыдливо принимается за еду. — Рассматривал интерьер и фотографии, сразу навевает мысли о работе.
Мама позволяет ему играть этот спектакль, и они углубляются в тему, обсуждая архитектуру Фонтейна, местные материалы, цвета и прочее, что еще держит голову Кавеха на плаву, и он довольствуется этим сполна, чтобы не погружаться более в дебри навязчивой жалости к себе.
Спустя полчаса домой возвращается Гийом, и к тому моменту Кавех достаточно свыкается с ролью хорошего сына, чтобы пожать ему руку и завязать дружескую беседу, пока мама обхаживает отчима. Они сидят за большим обеденным столом, Гийом жадно ест приготовленный суп, а Кавех наслаждается местным кофе с эклерами, и почему-то в глубине души чувствует слабые ростки счастья.
Отчим оказывается неплохим человеком. У него строгий взгляд и мощные мозолистые руки, но улыбка добродушная и он с искренним любопытством расспрашивает Кавеха о работе архитектора, о жизни в Сумеру, о знакомстве с тем самым путешественником, про которого трубят все газеты в Тейвате, и вообще обо всем, что приходит в его седеющую общительную голову. А потом он рассказывает о себе, шутит, что говорить о крепости Меропид не может, поскольку это государственная тайна, тут же смеется и обещает взамен устроить Кавеху экскурсию по дикой местности Фонтейна, если начальник одобрит отпуск.
— Его Светлость, конечно, человек добрый, он не станет возражать, — говорит Гийом скорее самому себе. — Разве что до конца недели придется отработать. Ты надолго к нам, Кавех?
— О, я… — Кавех тушуется, потому что ложь надо выдумывать на ходу. — Честно говоря, я хотел просить разрешения пожить у вас неделю… или две. Видите ли, я взял творческий отпуск. Понял, что в Сумеру мои идеи исчерпаны. Я приехал сюда, чтобы набраться вдохновения и, возможно, пройти стажировку в одном из местных архитектурных бюро. Мне хочется расширить навыки, научиться новому. Возможно, после этого я отправлюсь и в другие страны, но пока я улаживаю дела и ищу работу, мне придется пожить здесь. Но если вас стесняет мое присутствие, я сниму номер в отеле.
Мама с отчимом переглядываются, и во взгляде Гийома Кавех видит беззвучное «это твой отпрыск, тебе и решать».
— Милый, не говори ерунды, — мама хмурится и тут же улыбается. — Ты можешь оставаться здесь сколько хочешь.
Наверное, ей оскорбительно слышать наглое вранье, но преисполненная материнской любви она прощает все его хитрости и ложь.
После затянувшегося обеда Гийом покидает их, отправляясь на второй этаж отсыпаться, и когда они остаются наедине, Кавех не знает, как выразить благодарность так, чтобы совесть оставила в покое.
— Прости, — говорит он сдавленным голосом, — что я не предупредил о своих планах… Это… получилось спонтанно.
— Милый, можешь ничего не говорить, — мама встает со своего места и подходит к нему, обнимая за плечи. — Что бы ни случилось…в Сумеру или в твоей жизни…ты мой сын, и я всегда буду на твоей стороне.
Впервые за долгие годы Кавех плачет навзрыд. Он хочет убежать и спрятаться, но мама обнимает крепко, и это ощущение лечит его искореженную душу, будто сшивает воедино те лохмотья, что от нее остались. Он не заслуживает такую мать, а тем более ее всепрощающую и принимающую любовь, ибо он чудовище, обращающее все вокруг себя в пепел, и все же мама любит его, любит так, как Кавех готов был любить только одного человека.
Молчание повисает между ними, и оно остается прекрасным цветком до тех пор, пока его хранят оба. Кавех никогда не расскажет ей о пережитом, не признается ни в чувствах, ни в мечтах, ни в растоптанных надеждах, не поделится сожалением и стыдом, потому что это не принесет любящей матери ничего кроме бесконечного горя. А платить горем и болью за истинную любовь Кавеху видится намного хуже, чем дать этой смеси безвыходно гнить внутри. Маме же хватает мудрости не задавать вопросов и не тянуть клещами никому не нужную правду. В этом ее сила и женские чары — она обо всем догадывается сама и ей ничего не надо говорить вслух.
А еще он понимает, что мама заслуживает лучшего сына. Ей повезло со вторым мужем, он куда лучше первого, ей повезло с новым городом, потому что здесь ей дышится свободнее, и только Кавех — груз, тянущий ее в прошлое, от которого она при всем желании не избавится.
— Я буду стараться, мама, — Кавех пытается сдержать новый виток слез, но голос еще дрожит. — Я не подведу тебя больше, правда. Я найду работу, устрою свою жизнь здесь. Спасибо, что не оставляешь меня.
Она отвечает что-то, но он уже не слышит из-за летящего с плеч груза.
Остаток дня они проводят вдвоем: Кавех чувствует потребность занять руки, чтобы окончательно отключить голову, и, кажется, за несколько часов делает больше работы по дому, чем за несколько лет. Он помогает убрать со стола, моет посуду, достает продукты из погреба, поливает цветы, а потом увлекается уборкой до такой степени, что падает без сил на кровать, когда луна уже встает над Фонтейном.
Беззащитный перед накатывающим сном, он размышляет на сколько в сказанном им сегодня много лжи, а сколько остается правды. На пути сюда, пробираясь через джунгли и обжигающие пески, он вовсе не думал о будущем, это был импульс, которому он поддался, как мигрирующее с приходом зимы животное, но теперь, разморенный теплом и материнской любовью, он вынужден остановиться и рационально взглянуть на свое будущее.
Какое все-таки отвратительное, ужасное слово.
На следующее утро его будит мальчишка-разносчик газет, выкрикивающий главные заголовки с первой полосы. Новая постановка в театре «Эпиклез»! «Маленькие женщины» по книге Джозефины Марч! В главной роли леди Фурина де Фонтейн! Приобретайте билеты в городских кассах! И прочее-прочее, что сливается в белый шум, пока мальчишка удаляется дальше по улице.
Голова ожидаемо болит, хоть и меньше, чем тело, но Кавех все равно рад тому, что смог уснуть, и солнце за окном светит достаточно обнадеживающе для того, чтобы поверить в исцеляющую силу нового дня.
После совместного завтрака с мамой и Гийомом, когда последний травит рабочие байки, Кавех заглядывает в гильдию искателей приключений, чтобы заказать доставку багажа из Сумеру и купить несколько конвертов. У нее же он узнает адрес крупнейшего архитектурного бюро и отправляется во дворец Мермония.
Его проводят к ничего не смыслящему в архитектуре клерку, у которого от профессиональных терминов заплетается язык, и Кавех чувствует острое желание встать и уйти, но благоразумие наконец берет над ним верх. Он сдержанно улыбается, кивает, отвечает на вопросы, а когда дело доходит до портфолио, включает презентацию через Мехрак и гордо перечисляет все выполненные проекты.
— Месье Кавех, что же Вы сразу не сказали? — клерк ерзает на стуле, то ли от возбуждения, то ли от страха. — Простите, что не признал Вас! Конечно-конечно, мы наслышаны, особенно об Алькасар-сарае! Это чудо сумерской архитектуры, безусловно. Но позвольте спросить, зачем же Вам стажировка в нашем непримечательном бюро? Я понимаю, если бы Вы рассматривали позицию ведущего архитектора, или руководителя проектов, но… простой стажер? Вы точно уверены?
— Не думаю, что заказчикам понравится, если архитектура в Фонтейне внезапно станет похожа на сумерскую, верно? Я хочу расширить компетенцию и пройти обучение у лучших местных специалистов. После этого я буду готов рассматривать более высокие позиции, но сейчас позвольте мне начать с самых низов.
Кавех удивленно замолкает, когда клерк резко переводит взгляд на кого-то за его спиной. Сперва он затылком ощущает ауру настолько сильную, что даже огромных сводов дворца Мермония не хватает, чтобы вместить ее в себя полностью, а затем оборачивается и видит проходящего мимо мужчину в судейской мантии. Но весь его облик: от непривычно высокого роста до холодного блеска глаз на красивом строгом лице — выдает в нем человека большой силы и большой власти, которой вероятно нет даже у малой властительницы Кусанали.
В голове проносится дурная мысль, что это вовсе не человек, и словно в подтверждение Кавех видит длинные белые волосы, похожие на рыбий хвост, и увесистые синие рога.
— Это наш верховный судья, месье Невиллет, — поясняет клерк, когда мужчина скрывается за большой дверью. — Считайте, что он Ваш будущий начальник.
— Простите, но как связаны архитектура и верховный судья?
— Ох, видите ли, после всех событий… Вы же иностранец, не знаю, наслышаны ли Вы об отречении гидро архонта? Госпожа Фурина покинула свой пост, поэтому вся власть в Фонтейне осталась в руках верховного судьи. Конечно, так было и предыдущие пятьсот лет, но госпожа Фурина все равно участвовала в государственном управлении. Теперь месье Невиллет остался один, но так даже лучше. Он отлично управляет страной и может выстроить все процессы. И дворец Мермония, и палата Ордали, и все основные государственные учреждения подконтрольны ему. В том числе и наше архитектурное бюро. Мы разрабатываем проекты под чутким руководством месье Невиллета. Например, несколько веков назад по его заказу был разработан театр Эпиклез, месье Невиллет лично курировал тот проект.
— То есть… подождите, Вы сказали, он занимается государственным управлением уже пятьсот лет? Простите мое любопытство, но не всякое существо в Тейвате может так долго жить, если оно, конечно, не архонт или кто-то им подобный.
— Хм… — клерк задумывается, потирая подбородок одним пальцем. — На будущее стоит сказать, что Ваш вопрос не совсем тактичен, но Вам как иностранцу простительно. Позвольте пояснить. Принято считать, что месье Невиллет — единственный из рода мелюзин мужского пола. Во всяком случае, в Фонтейне они появились одновременно и было это как раз пятьсот лет назад. Иной информации по этому вопросу нет, но скажу Вам как обычный гражданин — как бы ни было на самом деле, это не имеет значения. Месье Невиллет — воплощение суда, мерило справедливости и образец беспристрастности. Другого мы, как народ Фонтейна, не можем и желать.
— Простите мою грубость, — Кавех смиренно поднимает ладони. — В любом случае вопрос взаимодействия государства и искусства остается важным, в конце концов, в Сумеру тоже какое-то время «не было» архонта, но знаете…иногда такое тесное управление приводит к цензуре. Нисколько не хочу умалить авторитет верховного судьи, но в Академии Сумеру власть мудрецов спровоцировала лишь пятисотлетний застой.
— Что Вы, месье Кавех! Наш верховный судья человек самого благородного нрава, а искусства, особенно театр, находятся под его протекцией. Даже оперный театр Эпиклез — это место не только громких судебных процессов, но и лучших постановок. Вам обязательно стоит посетить хотя бы одну, чтобы понять. В любом случае, я не тороплю с решением. Поймите, мы не можем предложить Вам самую низкую позицию, с Вашей квалификацией такое расточительство — просто преступление. К тому же, если Вы не хотите брать ответственность за все архитектурное направление, есть вакансия куратора на проект новой линии аквабуса. Это очень интересный и важный участок работы, я думаю, Вы не разочаруетесь. Если решитесь, приходите завтра утром, мы оформим документы, и я покажу Ваше рабочее место.
Кавех вежливо прощается и на выходе из дворца хватает ртом воздух, чтобы не задохнуться от бюрократической духоты. Это совершенно другой мир, намного опаснее пустыни, и Кавех чувствует прилив паники при мысли о новых обязательствах, а еще о новом начальнике и его холодном, равнодушном взгляде.
Он оказывается не готов. Ни к переезду, ни к поиску работы, ни к чему, что требует от него хоть каких-то сил. Последние из них он отдает на то, чтобы не сброситься с линии аквабуса прямо на городскую площадь, потому что боль прожитых дней продолжает разрывать не стихающей бурей, и когда в эту отлаженную схему врывается необходимость думать о будущем — о том будущем, которое он придумал себе совершенно спонтанно только вчера — желание закончить все поскорее накатывает как волны при полной луне.
К счастью, Кавеху свойственна не только профессиональная гордость, но и отчаянное желание жить всем назло. В первую очередь, а скорее в противовес, этому источнику всемирного зла по имени Аль-Хайтам, и Кавех живо представляет, как тот сидит в своем доме в полном одиночестве, а может быть там уже находится Лайла, которая скачет на нем, как на необъезженном жеребце.
Воображение играет злую шутку и Кавеха едва ни тошнит прямо на тротуар. Он стыдливо озирается по сторонам и находит взглядом кафе «Лютес», решая перебить мерзкий привкус на языке чашкой кофе и подумать, стоит ли до такой степени начинать жизнь с нуля.
Эваль не обманывает — кофе здесь и правда восхитительный, хоть и не такой крепкий, как в Сумеру, и в предвкушении Кавех берет к нему кофейный баваруа.
Да, таких ощущений он и ищет — новые впечатления и новые вкусы. Для начала отличный кофе и еда! Десерт охлаждающий, нежный, мягкий, намного сдержаннее невыносимо приторных сладостей с базара, и в этом ему видится что-то почти знаменательное, едва ли не символическое.
Солнце оказывается в зените, заливая улицу светом, и, сидя под большим зонтом за уличным столиком, Кавех наслаждается каждым мгновением, потягивая кофе и стягивая ложкой трехцветный мусс. Вокруг слышится ветер, голоса местных: где-то недалеко уличная торговка завешивает фрукты, мальчишка с газетами до сих пор рассказывает о новой постановке, кто-то хлопает полотенцем, а может быть это крылья птиц, и травы колышутся с тихим шепотом — город живет звуками, но это не гвалт и не шум, а гармоничная мелодия жизни, размеренный пульс сердца, качающего через сосуды голубую кровь.
Вдохновение вновь охватывает его, но теперь Кавех поддается ему не из желания успокоить тревогу, а с радостью, встречая как старого друга. Карандаш идет легко, и вот на бумаге вырисовывается что-то среднее между кофейным баваруа и шатром для театра Зубаира, и Кавех делает пометку, что цвет должен быть непременно синий, чтобы оттенять прекрасные глаза Нилу.
На этой мысли он едва ни перечеркивает весь лист, коря себя за спонтанное возвращение на родину. Никакого больше Сумеру, это пройденный этап, и, как бы ни было горько, никакой больше Нилу и ее театра. Может быть, в редких письмах он скажет, как нежно и тепло любит ее, как благодарен за помощь в трудную минуту, и тогда он приложит к письму этот эскиз, чтобы кто-то другой — может, очередной светоч Кшахревара — возвел новую сцену, достойную ее таланта. В конце концов, это можно считать за прощальный подарок, а Кавех уверен, что Нилу он придется по душе, и он продолжает работу, оставляя все новые и новые пометки о размерах, материалах, креплениях и прочем, что кажется важным на данном этапе.
Когда он заканчивает основную часть и поднимает взгляд, чтобы заказать еще кофе, солнце уже идет на спад, предвосхищая вечерние фонари. В самом кафе людно и, не считая пары свободных мест, все столики заняты сплошь клерками из дворца Мермония и мелюзинами.
— Я в предвкушении новой постановки!
— Леди Фурина должна быть бесподобна!
— Кажется, сегодня обошлось без дождя?
— Не торопи события, то заседание еще не закончилось.
Мирный стук сердца все же обращается гвалтом, и Кавех, сам того не желая, слушает обрывки разговоров и фраз, которые едва ли значат для него хоть что-то. Местная культура суда и театра, их причудливый симбиоз пока остаются неизведанной рекой, погружаться в которую Кавех считает преждевременным. Может быть, это обычное неуважение, но Кавех каким угодно архонтом готов поклясться, что как только жизнь обретет хоть какую-то устроенность, он непременно посетит и театр, и суд, и проникнется ими лучше любого уроженца Фонтейна.
И все же вдохновение покидает его. Ждать новую порцию кофе в таком шуме не хочется, да и солнце идет к закату, так что Кавех складывает альбом и принимается отсчитывать монеты.
Увлекшись работой он совершенно забывает о завтрашнем дне и решении, что должен принять уже сегодня. Глупый Кавех точно скажет, что у них есть все время мира на размышления, умный напомнит, что пользование чужим гостеприимством — не самая лучшая черта, а настоящий Кавех и без этих двоих знает, что никакого выбора и времени у него нет.
Новая должность и новый коллектив, новый начальник и новые вызовы — это ведь тоже новшества, и чем они хуже тех, что он так отчаянно ищет? Праздность — это не про Кавеха, он умеет и любит работать, так пусть каждый новый день отдаляет его от прежней жизни, от того смердящего болота, в которое она превратилась.
Он неожиданно для себя улыбается этим мыслям и уверенно выходит на улицу прямо под начавшийся ливень.
За ужином Кавех обсуждает с мамой прошедший день не столько из желания получить совет, сколько из потребности выговориться, но она все равно благословляет его решение и рассказывает о собственном опыте. Ей, конечно, тоже не приходилось начинать в другой стране с самых низов. Имя Фаранак известно каждому, кто хоть как-то связан с архитектурой, а потому к ее услугам обращаются с первого дня и до сих пор, и она живет работой не меньше, чем домашним хозяйством. Мама избежала работы на государство, но пусть сложных и действительно интересных заказов мало, она все равно вкладывает в каждый из них душу, потому что ее имя должно оставаться знаком качества.
Кавех и так все знает. Он впитал эту мудрость с ее молоком, он рос среди чертежей и взял карандаш в руку раньше, чем научился есть самостоятельно. Ему нравится думать, что их с мамой сходство прослеживается не только во внешности: через мимику, общие фразы, черты характера и увлечения не получится провести ровную линию, и это почти ничего не оставляет в нем от отца. Именно сейчас ему совсем не хочется об этом сожалеть.
Уже поздним вечером, перед сном, Кавех садится за письмо. От того ли, что на душе становится гадко при мысли о тех людях, которых он бросил из-за одного человека, или потому, что его связь с Сумеру, как и связь с родной матерью, на самом деле непрерывна словно невидимая пуповина, но он уговаривает себя хотя бы начать, написать пару строк, может быть порвать все на утро и ничего не отправить. Или же преодолеть себя, потому что новая жизнь и новый Кавех, и ему необязательно пытаться отрезать себя от знакомого мира лишь потому, что Аль-Хайтам является его частью.
Первым делом он решает написать Тигнари. Просто рассказать, что уехал к матери, потому что скучал, поведать о Фонтейне, пообещать, что обязательно выберется на природу и пришлет образцы местных трав. Там не будет ни слова о произошедшем, ничего ведь не произошло? Нет, лучше он напишет о дворце и новой работе, сгустит краски о новом начальнике, в конце концов, Тигнари хорошо разбирается во всяких существах, пусть поведает и о мелюзинах тоже. А еще расспросит, как там дела? Произошло ли хоть что-то за последние дни? А Коллеи? Как у нее успехи? Дается ли ей учеба, нужен ли совет? И передать привет Сайно, Нилу, мадам Фарузан и всем, кто встретится на пути.
Он еще раз перечитывает письмо, вычеркивает лишнее, дописывает новое и оставляет его в верхнем ящике, чтобы завтра на свежую голову переписать начисто.