Work Text:
Февраль — грязнейший месяц.
Странник знает: в феврале обнажается сама сущность тех людей, у кого не нутро, а клубок крыс или червей, у кого сквозь маску милой пожилой дамы или приятного соседа пробивается чудовище, у кого вместо души или хотя бы намёка на душу лишь пустота.
Сам он не относится ни к первой категории, ни ко второй, а вот насчёт третьей есть вопросы. Пустота не преследует постоянно, но порой, в бесконечно одинокие ночи, встаёт за спиной, шепчет на ухо: думал сбежать? Ну уж нет, я всегда буду с тобой, единственный человек, который мог меня прогнать, исчез навсегда, его следы давно занесло песком, теперь тебе не скрыться.
Нет, то, что в феврале криминальные сводки пестрят заголовками из разряда “Столкновение трёх группировок: кто победит в гонках на выживание?”, на его жизнь нисколечко не влияет. Нет, то, что в феврале Странник ещё чаще, чем обычно, заходит на кладбище, с этим никак не связано.
Нет, две предыдущих фразы — наглейшая ложь.
Странник помнит несколько своих имён и одновременно ни одно. Странник помнит несколько лиц и голосов, бывших рядом с ним и исчезнувших. Странник помнит отпечатки крови на своих руках — в основном кровь принадлежала не ему. Странник бы дорого дал, чтобы совсем-совсем ничего не помнить, словно ребёнок, впервые в жизни увидевший море и прикоснувшийся к нему кончиками пальцев, смотришь себе на волны, ничего не помнишь, ничего не чувствуешь, только шорох волн поёт тебе колыбельную.
Странник понятия не имеет, откуда у него в голове весь этот бред — ещё три года назад он поклялся завязать со всеми веществами, расширяющими сознание, и с тех пор на парней, пытающихся втюхать ему пакетик “чудодейственного порошочка”, смотрел так, что у тех пересыхало в горле и они предпочитали отойти подальше, лишь бы не ощущать на коже этот взгляд.
К тому же, “Ветер” славились тем, что пресекали на своей территории наркоторговлю. И вообще из всех группировок тёмной стороны этого прогнившего города “Ветер” сочлись бы ангелами небесными, особенно по сравнению с той же “Молнией”. Что среди них забыл Странник, он и сам не знает, знает только, что иначе было бы хуже. И как бы он ни цеплялся за навязший в зубах девиз “я работаю один”, позже выцарапанный на собственной коже, напарника ему всё-таки дали.
Точнее, напарников.
* * *
О его предыдущем напарнике не было известно почти ничего, кроме прозвища Самурай и жутковатых легенд, но наедине со Странником Самурай перевоплощался из молчаливого тонкого юноши, полностью заслужившего своё прозвище — сдержанность, преданность, острый меч — в парнишку по имени Каэдэхара Кадзуха. Парнишка по имени Каэдэхара Кадзуха подкармливал бездомных кошек, и те ластились к его рукам, каждый день, даже самый хреновый и самый обыденный (синонимы) завершал записанным в дневнике стихотворением, и выглядел существом настолько не из этого мира, что Странник влюбился в него с первого взгляда.
Кадзуха, как позже Странник узнал из философствований в три часа ночи (на абсолютно трезвую голову), влюбился в него отнюдь не с первого взгляда. Со второго или даже с третьего. Но какая разница, если результат одинаков?
Все предыдущие недо-отношения Странника (или любое из его имён) напоминали бурю. Гремит гром, грохочут молнии, вокруг океан, кажется, волны вот-вот захлестнут тебя с головой, утопят, как котёнка, потому что ты даже не в лодчонке, а в скорлупке, спасибо хоть, что не в решете, но ты смотришь на это и думаешь, как же это красиво, ловишь лютый кайф и от поцелуев и от пощёчин, и плевать, что не добраться до берега — потому что кому нужен берег с серым липким песочком, когда можно посылать бурю к чёрту и одновременно наслаждаться ей?
Кадзуха не был похож на бурю. И на берег с песочком тоже. Он ни на что не был похож — он просто был. Тёплый, дурацкий, мягкий, любимый и любящий, Странник был по уши в него влюблён, и каждую секунду, когда они были не людьми чести, а обычными влюблёнными мальчишками, будто вчера выпустившимися из школы, оба ощущали себя бессовестно счастливыми.
Странник не может сказать, сколько это длилось — долго? недолго? шесть месяцев? тысячу лет? Какая разница, если “длилось”, а не “длится”.
Cтранник приносил ему на могилу цветы, в феврале заходя на кладбище чуть ли не каждый день, сам чувствуя себя сентиментальным влюблённым идиотом из мелодрам и сам себя за это ненавидя — а если говорить совсем откровенно, то отнюдь не только за это.
В один-единственный день женщина с хищным взглядом, которую им требовалось устранить, щёлкнула пальцами — и Кадзуха, секунду назад сжимавший в руках меч, выронил его, а затем упал и сам. Странник подхватил его, но успел увидеть лишь гаснущий свет в алых радужках. Кадзуха умер быстро и практически безболезненно, Странник ещё долго сожалел, что не способен на такое же быстрое самоубийство.
Женщина, убившая Кадзуху, в тот момент и не подумала сбегать: стояла, как только что ощутившая на волосах корону правительница, хотя Странник заорал ей в лицо самую мерзкую ругань, которую помнил, а помнил немало. Но она словно на пару минут оглохла, оттаяв только в конце, когда чуть-чуть не сорвалось “добей меня, ну же”.
Женщина, убившая Кадзуху, прошла мимо Странника нежно-летящей походкой и почти по-матерински потрепала его по макушке, пробормотав напоследок “где-то я уже видела эту мордашку”.
Странник знает: она врёт. Прекрасно помнит, где видела.
* * *
О его новом напарнике знала каждая собака и каждый забулдыга.
Мальчишка, флиртующий с барменами в клубах, выпрашивающий скидку за хлопанье длинных ресниц и пару стишков собственного сочинения. Тот ещё любитель вечеринок, вечно в центре танцпола, вдобавок прелестно поёт — заслушаешься. Но самой ёмкой оказалась характеристика “он лапушка, пока не возьмёт в руки пистолет”.
Вишенкой на торте стали слухи, что он спит со своими напарниками, потому и ставят к нему в пару хорошеньких юношей. Впрочем, на фоне некоторых историй с задворок криминального мира это не выглядело чем-то из ряда вон выходящим — что не помешало Страннику возненавидеть нового напарника ещё до того, как тот сказал “привет, я Венти!”.
Смазливое личико, яркие глаза. Типаж “сладкий мальчик из ближайшего ночного клуба, у которого всегда в рюкзаке клубничная жвачка и презервативы на случай желания по-быстрому перепихнуться с кем-то в меру симпатичным”. С таким звонким голоском ему место в каком-нибудь сериальчике рейтингом 12+, в чём-нибудь подростковом, но не грязном, или на сцене, был бы обласкан вниманием и взглядами зрителей и зрительниц.
Где угодно ему место. А не в этой отвратительной реальности.
Странник терпеть не мог таких — сладких, смазливых, нездешних. Но перечить приказу, исходящему с самого верха, не посмел.
К тому же, покидать “Ветер” означало подписать себе смертный приговор — не из-за мстительности, Мондштадт в этом плане считался одной из самых безопасных территорий, просто лишись он какой-никакой защиты, его изуродованный труп оказался бы где-нибудь в трущобах.
Если бы повезло — то есть, если бы одни старые недобрые знакомые добрались до него раньше. Если бы раньше добрались другие, он милостиво (ха-ха!) остался бы в живых и в сознании, вот только оказался бы не в трущобах, а надёжно зафиксированным на операционном столе.
* * *
Нет, он не живёт в постоянном преследовании — по крайней мере, никто не собирается спускать на него всех цепных собак, от борзых до волкодавов, не настолько ценная фигура на доске. Но есть как минимум один человек, который с удовольствием бы покопался в его внутренностях. Странник не отслеживает новости о Фатуи, но втайне надеется на то, что однажды выпотрошенный труп Доктора найдут где-нибудь в грязных переулках. Он не верит в принцип воздаяния, но хочется какой-никакой справедливости.
В справедливость он, правда, тоже не верит.
Странник не просился в “Ветер”, словно побирушка, но кто-то, чьего лица он даже не помнит, шепнул: если тебе и есть куда-то дорога, то к ним. В некотором роде отверженные, в некотором просто слегка не от мира сего, они, конечно, всё ещё “организованная преступная группировка” — фи, канцелярит — но среди “Жизни” Странник так и не прижился, а куда-то ещё путь закрыт.
“Ветер” выделялись ещё и тем, что их главу никто не видел лично уже много-много лет, все дела ведёт консильери, Джинн, а сам Барбатос предпочитает не показываться на людях, общаясь с подчинёнными по телефону, в мессенджерах, из-за запертой двери, как угодно, только не лицом к лицу. Разумеется, это тоже порождало слухи.
Говорили, Барбатос искалечен, прикован к инвалидной коляске, никто из врачей не смог и не сможет ему помочь. Он не собирается умирать, но уже никогда не поднимется с места.
Говорили, Барбатос изуродован, лично Мурата выжгла ему глаза и лицо, поэтому он ни за что не выйдет к людям — боится, что те, кто видели его прежнюю красоту или заочно считали красивым, отвернутся от сожжённого уродства.
Говорили, Барбатос давно мёртв, вместо него отвечает кукла, андроид, марионетка.
Последний слух Странника особенно веселил — хотя ему и не было никакой разницы, услышал ли он всего четыре слова от калеки или куклы, если они одним-единственным движением зачеркнули его прошлую жизнь, дав начало жизни новой.
Всего четыре слова зазвучали из-за запертой двери. Всего четыре слова, в которых было заключено чуть больше, чем всё.
“Здесь ты в безопасности” — прозвучал юношеский, почти мальчишеский голос и исчез.
Удивительным образом это оказалось правдой. Почти правдой. Странник до сих пор натыкается взглядом на рубашку Кадзухи, впопыхах оставленную тем на вешалке его шкафа в самый последний день. Когда резкая боль накрывает особенно сильно, сворачивается клубочком на постели, сцапав рубашку и уткнувшись в этот несчастный кусок ткани лицом, презирая себя и ненавидя весь мир вокруг.
Венти он — всё тем же удивительным образом — возненавидел одновременно сильнее, слабее и иначе, чем всё и всех остальных обитателей этого города и мира.
* * *
На их первом совместном задании Венти показался ему похожим на ивовую веточку: тонкий, гибкий, юный. Ивовые веточки можно долго-долго сгибать, а они всё равно не сломаются, вот только в какой-то момент резко выпрямятся — и на лице останется алый след от хлёсткого удара. Странник разговаривал на языке сарказма, не переходя, впрочем, на явные оскорбления, и понимая, что несмотря на беби-фейс и яркие глаза, Венти отнюдь не вчерашний подросток, и почти физически ощущал, как сгибается тонкая ивовая веточка. Игра не с огнём, но на чужих нервах оказалась весёлой: ну-ка, когда эта ивовая веточка распрямится и пойдёт ли кровь из рассечённой раны?
Веточка распрямилась, только удар достался не Страннику.
Всё та же характеристика “лапушка, пока не возьмёт в руки пистолет” оказалась не беспочвенной. Их целью был богатый ублюдок из тех, в котором ничего человеческого не осталось, а в голове дерьмо перемешалось с деньгами. Странник никогда не был моралистом, но некоторым людям хотелось отвесить пощёчину, а потом всадить пару-тройку пуль в живот, чтобы тот умирал подольше и помучительнее.
Вместо него это сделал Венти — Странник только подал сигнал.
Потом глушил в баре один коктейль за другим, под конец уже не особо посматривая, пьёт он “Секс на пляже” или “Кровавую Мэри”, строил глазки бармену — откровенно на грани то ли похабства, то ли невинности — и сначала не обращал на Странника, как бы случайно устроившегося за пару столов от него, совершенно никакого внимания, а потом как бы случайно поглядел прямо на него, защебетал о чём-то своём, дурацко-весёлом и определённо пьяном и на последние деньги заказал ему и себе ещё по парочке коктейлей.
Парадоксально, но Странника это устроило.
Устроило его и то, что полчаса спустя Венти опустился перед ним на колени и совершенно не трясущимися от алкоголя пальцами расстегнул молнию на зауженных джинсах.
Со временем это вошло в привычку. Они делали то, что должны, потом шли в бары или клубы с названием типа “Пляши до утра” или “Вишнёвая косточка”, пили что подешевле и повкуснее одновременно, а ближе к трём часам ночи заваливались в квартиру Странника, где либо трахались, либо болтали ни о чём, а потом трахались.
Странник порой ловил себя на мысли, что ни разу не был в квартире у Венти. У него вообще есть постоянная обитель или он, подобно духу из дурных детских сказок и не таких дурных подростковых песен, сегодня тут, завтра там, послезавтра у того, кто за красивые глаза приютит на пару ночей?
Чем дальше всё это заходило, тем больше он ощущал, как ядовитая ненависть, змеёй свернувшаяся на его шее, перестаёт плеваться ядом, замолкает, сворачивается в клубок и засыпает. Будто монстр, терзавший его по ощущениям несколько тысяч лет, неожиданно понял, что монстром ему быть не хочется. Только за это время Странник сам успел стать немножечко (или множечко) монстром, теперь приходится что-то с этим делать.
И каким-то немыслимым образом на это влияет присутствие Венти, его смех непонятно чему или дурацким шуткам из романтических комедий, его разговоры ни о чём и его ужасающе яркие глаза.
Странник тщетно и долго пытался себя убедить в том, что от Венти ему нужен разве что секс без обязательств. Он просто снимает накопившийся стресс за счёт другого, и на месте Венти мог бы быть кто угодно, польстившийся на по-кукольному идеальные черты лица и бледную красоту.
Венти на Кадзуху нисколечко не похож. Разве что чуть-чуть, скрытой фразой “не так прост, как кажется”, что порой веет от его слов и жестов. Разве что запахом ветра и мягкой лёгкой свободы, Странник чувствует этот запах всегда, когда одежда Венти снова оказывается небрежно отброшена на краешек его дивана. Разве что…
… нет.
Венти и Кадзуха не похожи. Совсем-совсем.
Попробуй ещё дурацкому болящему сердцу Странника это объясни.
* * *
Впрочем, в основном они занимались другим. Устранение не всегда означало смерть — Венти без всяких грубостей и криков, но весьма доходчиво рассказал хозяйке игорного дома, что и кто её ждёт, если та не покинет город на ближайшие несколько лет, и на следующий день её никто не смог отыскать — но одну их цель Странник преследовал с почти по-охотничьему маниакальной жаждой в уголках его потускневших после чьей-то смерти глаз. Женщина с хищным взглядом не скрывалась и не убегала, просто раз за разом обгоняла их ровно на один шаг. Венти ни о чём не расспрашивал, просто коротко кивнул в ответ на ледяное, ядовитое, сорвавшееся с губ Странника “она должна умереть”.
При столкновении лицом к лицу он не успел спустить курок револьвера — ровно на секунду задумался о том, чтобы использовать свой элемент, чтобы последним, что ощутила загнанная в угол женщина с хищным взглядом, был ветер, разрывающий её тело в клочья.
И тогда с её пальцев снова сорвались молнии.
Спустя мгновение Странника словно прошило тысячей электрических разрядов, перед глазами по логике вещей должна была пронестись вся жизнь, но вместо этого мир просто заволокло алой дымкой, и сквозь неё Странник не услышал ни короткого вскрика Венти, ни звука разряженной обоймы револьвера, ни шороха длинной юбки, когда женщина, наградившая его этой болью, упала и больше не поднялась.
Женщина с хищным взглядом больше никогда ни на кого не посмотрит. Странник назвал бы это своеобразной справедливостью, если бы верил в справедливость.
Странник не почувствовал и собственного падения — точнее, почти падения, словно его подхватили в самый последний момент, бережно перенесли на кровать, устроили поудобнее. Перед внутренним взором из алой дымки то и дело возникали образы: та, кого он должен называть своей матерью, презрительно кривит губы, глядя сквозь него, лезвие скальпеля взлетает в воздух, похожее на сиящую хищную рыбу, человеческое тело, в котором ещё час назад сияла жизнь и смех, падает ему на руки, и в этих образах Странник терял себя, превращаясь в воплощение физической и эмоциональной боли.
А потом в его сознание вплелась мягкая-мягкая мелодия, будто кто-то играл на лире. Чьи-то пальцы нежно перебирали струны, и музыка, созданная изящными руками, развеяла эту кровавую дымку, поглощающую его жизнь, все образы исчезли, будто и не было.
Странник открыл глаза и долго всматривался в узор на потолке. Тот напоминал чешуйки на крыльях бабочки.
И ещё дольше он всматривался в мечтательную мордочку Венти, в ошмётки крови на изящных кистях рук и в немного печальную улыбку.
В тот момент паззл в его голове не сошёлся полностью. Но до окончательного раскрытия всех карт, что на руках и в рукавах, оставалось немного.
Потому что за секунду до переливов нежной мелодии он своим не по-человечески чутким слухом уловил всего четыре слова, звучавших тише и надрывнее, чем мог бы молить бога о прощении кающийся грешник из лживых проповедей.
“Пожалуйста, не смей умирать”.
Даже не поверилось, что этот по-слащавому звонкий голосок способен звучать вот так.
Когда он сумел приподняться на кровати, Венти улыбнулся так отчаянно и так ласково, что Страннику захотелось кричать. А получилось только тихое, мягкое, он сам не ожидал, что так умеет, “спасибо”.
* * *
Что-то не так в этом всём, думает Странник, закуривая третью сигарету за день — квартира без Венти давит одиночеством и чем-то ещё, меланхоличным-невысказанным.
Что-то не так.
Одна деталь, которая выбивается из общей картины и тем самым делает абсурдным всё остальное. Пазл не складывается, у кусочков пазла острые края, края режут ему пальцы и мысли. Если пазл сложить, боль исчезнет. Если понять всё, что здесь происходит, боль не вернётся.
Абсурд, конечно. Но у Странника жизнь соткана из абсурда.
Воспоминания проносятся по кругу, словно лошадки на детской карусели, только музыка подошла бы не цирковая — жуткая смесь клубной и похоронной. Мысли о музыке возвращают к Венти, мысли о Венти возвращают ощущение зудящей запутанности, будто всё происходящее чуточку нереально, разобраться бы только, что.
Последним кусочком страннейшего паззла становятся крутящиеся в голове, будто виниловая пластинка, те всего четыре слова. “Здесь ты в безопасности”. “Здесь ты в безопасности”. “Здесь ты в безопасности”. Где-то он уже это слышал. Нет, не слова. Голос. Тихий и звонкий одновременно, юный, юношеский, почти мальчишеский.
“Здесь ты в безопасности”. Мысли, воспоминания и чужие фразы путаются в клубок из колючей проволоки, Страннику надо достать одну-единственную алую шелковую нить, не изорвав пальцы в кровь.
В голове появляется мысль, что Самурай — точнее, Кадзуха — всё разгадал бы за пять минут, максимум за десять, и эта мысль разрезает весь чёртов клубок вместе с болящим разумом Странника, одиночество наконец накрывает с головой, оставляет его память истрёпанной и исцарапанной, будто хрустальная ваза разбилась на тысячу осколков, но из этих осколков можно собрать…
… что?
“Здесь ты в безопасности”.
… чей-то портрет.
“Здесь ты в безопасности”.
Он слышал этот проклятый звонкий голос уже множество раз.
“Здесь ты в безопасности”.
Он слышал его всё время. Как там говорилось? Хочешь спрятать дерево, иди в лес? О, ивовая веточка-Венти отлично спрятался.
Всего четыре слова.
— Чёрт возьми, — шепчет Странник, когда всё наконец становится понятно.
* * *
“Надо поговорить. В “Доле Ангелов”, в семь. Как обычно”. Он надеялся и одновременно знал, что его новый напарник всё воспримет верно, когда отправлял сообщение, и когда замечает эту милую мордашку и непривычно серьёзный взгляд, понимает, что да, Венти (или как его лучше называть?) всё воспринял верно.
Странник не тратится на попытки ходить вокруг да около, да и пустая вежливость всегда казалась ему идиотской. После короткого приветствия он начинает разговор, неожиданно ощущая на языке привкус горечи после взгляда в эти бессовестно яркие глаза.
— Барбатос, — Странник говорит прямо, без обиняков. Но настоящее имя этого милого юноши для того звучит как удар кнутом. Странник некстати вспоминает, что кнут был орудием не наказания, а казни, умелый палач мог убить человека за несколько ударов.
Откуда и зачем он всё это помнит?
— Венти. Пожалуйста, зови меня Венти, — тот не умоляет, просто просит, но от этой просьбы что-то колет Страннику сердце. Злоба поутихает точно так же, как поутихла в первые дни знакомства — точнее, в первые дни он хотел разбить этому воплощению звонкой юности личико, а сейчас то ли поцеловать хочет, то ли просто побыть рядом с ним.
— Хорошо. Венти.
Странник хочет собраться с мыслями, потому что за пять минут до этого у него в голове была масса вопросов, а сейчас осталось целых ноль, но спустя мгновение в лучших традициях мелодрам из бумажника (Барбатоса) Венти неожиданно вылетает потёршаяся, явно сто лет назад распечатанная фотография. На ней двое: сам Венти, тепло улыбающийся в камеру, и не знакомый Страннику парень, одной рукой осторожно приобнимающий Венти за плечи. Держат по огромному клубку розовой сахарной ваты на палочке, незнакомец улыбается только одними уголками губ, но по этой улыбке всё понятно.
Всё и даже больше. Особенно если учесть полный скрытой паники жест, с которым Венти поймал эту несчастную фотографию, бережно разгладил и положил обратно — и всё это за каких-то десять секунд.
Странника как будто заново сотней электрических разрядов прошивает. Рубашка Кадзухи на вешалке до сих пор порой пропитывается его слезами, хоть в последнее время всё реже и реже.
— Как его звали? — Странник прекрасно знает, что Венти его поймёт. Венти на миг отводит взгляд.
— Сяо.
“Пожалуйста, не смей умирать”.
— Ты поэтому решил взять меня в качестве напарника, — Странник не столько спрашивает, сколько утверждает. Венти утыкается взглядом куда-то в потёртости на скатерти.
— Да. Мне казалось, так будет правильно, — он ведёт пальцами по воздуху, словно перебирает струны невидимой лиры, и на миг Странник вспоминает ту музыку, что развеяла кровавую дымку в его голове. — Знаешь, мне до сих пор так кажется.
Обезоруживающая прямота Венти всегда была для Странника чем-то одновременно невыносимым и невероятно притягательным. Он и сам ненавидел юлить и изворачиваться, с удовольствием высказывал людям в лицо всё, что о них думает, но Венти будто украл это его качество и сделал всё наоборот. Как будто он наткнулся на собственное отражение из другой вселенной. Отражение-противоположность.
“Отражение-противоположность” сидит напротив, болтает ногами и даже не притрагивается к полному бокалу чего-то (на сей раз) некрепкого, пахнущего пряностями, а не алкоголем.
— Мне кажется, я всё сделал правильно, — Венти нарушает молчание, но Странник чувствует, как сильно дрожит его голос. Не ложь, нет, скорее чистая, как слёзы, неуверенность, просьба о помощи: правда? скажи, я действительно всё сделал правильно?
Странник думает, что если бы не Венти с его разговорами ни о чём, песнями о чём-то странном и долгими поцелуями на скрипучей постели, он давно бы уже пустил себе пулю в висок или наглотался таблеток поярче и побольше.
— Да, — он слышит краткое и непривычно тихое слово, не сразу понимая, что это его собственный голос.
Архонт ветров и по совместительству лидер “Ветра”, он же Барбатос, он же Венти, сидит напротив него и улыбается одновременно так печально и так счастливо, что у Странника сердце в пятки уходит.
— Однажды я посвящу тебе песню, — произносит Венти: совсем-совсем не в тему, мягко, немного мечтательно, но искренне. Странник хочет то ли возмутиться, то ли сказать не уходить от темы, но в этой кроткой и короткой фразе звучит столько, что он понимает: нет, Венти не ушёл от темы. Венти говорит с ним на своём языке, точнее, на их, который понимают только они оба. И смысл сказанного тоже прекрасно понятен.
— С удовольствием послушаю.
* * *
До июля им далеко. Да что там до июля — даже до апреля надо сначала дожить, а в апреле о тепле иногда ещё речи не идёт: не плюхнуться бы в грязную лужу от подтаявшего снега и не подвернуть лодыжку на гололёде, в который превратилась вчерашняя лужа. О мае, с его солнцем, закатами в полночь и отблеском свободы в чужих улыбках, Венти и Странник даже не мечтают.
Но стараются. Учиться друг у друга им нечему, разве что Странник, поглядывая на Венти, иногда чувствует, что по какой-то неясной причине ему очень-очень хочется улыбнуться. Только и остаётся, что прикрывать друг друга, опрокидывать коктейльчики от самых лёгких до самых ядрёных, а потом целоваться в лунном свете, прильнув друг к другу так крепко, что кажутся единым целым.
И оттого февраль тает, разбивается на мельчайшие осколки, да и их вскоре уносит ветер.